Я стою посреди мастерской, обвожу взглядом стены, заставленные холстами, и пытаюсь найти место, куда никто не сунет нос. Масло сохнет долго — день, может, два. А может и дольше, но будем надеяться на лучшее. И если кто-то случайно заденет свежую работу... всё пропало. И репутация, и картина, и мой единственный шанс раздобыть денег.

В углу, у дальней стены, грудой свалены испорченные холсты. Похоже, Сергей отправляет туда всё, что не получилось: кривые натюрморты, неудавшиеся пейзажи, этюды с нарушенной композицией. Возможно иногда он возвращается к ним, когда совсем уж нечего делать, но я скорее поверю, что это кладбище холстов никогда не будет разобрано. Выглядит как идеальное место.

Поднимаю полотно, осторожно, чтобы не смазать краску, и несу к завалу. Пальцы ноют от усталости, спина затекла, а в висках пульсирует — сказались несколько часов непрерывной работы.

Пристраиваю картину позади других холстов, разворачивая её так, чтобы лицевая сторона ни с чем не соприкасалась.

Отступаю на шаг, оцениваю. Вроде незаметно. Тут столько всего, что если не приглядываться, можно и не заметить хорошую картину среди ярких всполохов. А Сергей, судя по его состоянию сегодня утром, в ближайшие дни даже в мастерскую не заглянет, не то что сюда. Он слишком занят восстановлением душевного равновесия.

Лишь бы именно сегодня-завтра никто не решил навести тут порядок и выбросить испорченные картины.

Выдыхаю. Теперь вторая часть плана.

Мой местный отец.

От одной мысли о предстоящем разговоре внутри всё холодеет. Фёдор Степанович Шубин, купец первой гильдии, человек с тяжёлым характером. Он выставил родную дочь за порог и захлопнул дверь перед её носом. А между прочим, в тот день Настя получила травму из-за сосульки, и никакого сочувствия от отца не последовало.

Но я пойду к нему не просить денег, а предлагать их заработать. Это меняет дело. Так ведь?

Хотя бы в теории, так.

Спускаюсь, накидываю пальто и уже у дверей вспоминаю, что по всем правилам приличия мне полагается попросить у мужа разрешения выйти из дома. Или хотя бы предупредить. Книга по этикету, которую я исправно штудирую последние дни, очень доходчиво объясняет: благородная дама не покидает дом без сопровождения и без ведома супруга.

Вот только после его выходки, мне плевать на правила! Пусть сам их соблюдает. Со своим ледяным спокойствием и мерзкой привычкой обвинять меня во всех грехах сразу!

Тем более, похоже, Настя уже так делала. В тот самый день, когда я оказалась на её месте, она была одна, и не факт, что кого-то предупредила. Наверное, действовала на эмоциях. Не зря же она просила помощи у отца.

Интересно, что именно тогда случилось? Может быть, однажды вспомню…

Нанять экипаж удаётся быстро — на углу улицы всегда дежурят извозчики. Я называю адрес отцовского дома, забираюсь внутрь и откидываюсь на сиденье. Старая кожа пахнет табаком, рессоры скрипят, но это даже приятно: какая-никакая, а свобода.

За окном проплывает заснеженный Светлоярск, готовящийся к масленице. Люди в тулупах и длинных пальто, бабы с корзинами, мальчишки, играющие в снежки. У торговых рядов мужики в валенках и огромных шапках разгружают сани, из открытой двери трактира повалил пар — запахло хлебом и пряностями. Извозчик придерживает лошадь, пропуская встречные сани, и я успеваю разглядеть сценку, от которой я испытываю почти физическую боль от того, что в карманах не оказывается карандаша.

Две старухи у лотка спорят из-за товара. Одна, дородная, в платке с красными цветами, тычет пальцем и что-то яростно доказывает продавцу. Вторая, сухонькая, с поджатыми губами, тянет свёрток на себя. Продавец, молодой парень с красным от мороза носом, беспомощно разводит руками. Свет падает на них так, что тени ложатся длинными синими полосами, а пар от дыхания превращается в облако, в котором тонут все трое.

Боже, как бы я это написала. Широкими, свободными мазками, почти импрессионистически — впрочем, об этом слове здесь ещё никто не слышал. Серия бытовых зарисовок из жизни города. «Светлоярские типажи». Или «Масленица в губернии». Зритель чувствовал бы мороз, слышал гомон, ощущал запах горячих пирожков. Я бы сделала свет главным героем, ведь он превращает обычную уличную ссору в театральную сцену.

Надо было взять бумагу и карандаш. Обязательно возьму в следующий раз!

Экипаж дёргается и сворачивает на знакомую улицу. Сердце начинает биться быстрее. Вот и отцовский дом. Резные наличники, тяжёлая дубовая дверь, вывеска фотоателье напротив.

Воспоминание о том, как я валялась на этом крыльце с разбитой головой, пока родной отец хлопал дверью, накатывает без предупреждения, и я стискиваю зубы. Нет, сейчас я не та замёрзшая, растерянная девочка. У меня есть цель и есть что предложить.

Поднимаюсь на крыльцо и стучу. Тяжёлым, начищенным до блеска кольцом — три раза, как когда-то учила память прежней Насти.

Дверь открывает пожилая служанка в тёмном платье и белом переднике. Я не помню, как её зовут, но она узнаёт меня сразу и всплёскивает руками:

— Барышня! Ох, Анастасия Фёдоровна! А мы уж и не чаяли...

— Доложи хозяину, — говорю я спокойно. — По делу.

Она исчезает в глубине дома, а я захожу в прихожую — туда, где неделю назад стоял мой «отец» и говорил, что умывает руки. Здесь ничего не изменилось: тот же запах воска и табака, те же тяжёлые шторы, та же лестница на второй этаж. Теперь меня не колотит от холода и страха.

Фёдор Степанович выходит через несколько минут. Он в домашнем сюртуке, без галстука, но с неизменным перстнем на пальце. Борода чуть растрёпана, глаза цепкие, внимательные. Он не обнимает меня, и даже не улыбается. Просто останавливается в дверях гостиной и складывает руки на груди.

— Явилась, — говорит он, но без злости. Скорее устало. — Что на этот раз? Опять денег? Я сказал, не дам.

— Добрый день, папенька, — я изображаю лёгкий поклон, ровно такой, какой предписывает этикет для приветствия старших. — Я не за деньгами. Я с деловым предложением.

Он хмыкает. Но взгляд меняется: из устало-отстранённого становится оценивающим. Купеческая жилка даёт о себе знать.

— Деловое предложение? — переспрашивает он, проходя в гостиную и жестом приглашая меня следовать за ним. — От кого же? От супруга твоего?

Я прохожу и сажусь на краешек стула, спину держу прямо. Отец устраивается в кресле напротив и смотрит выжидающе.

— Слыхал я, Константин Дмитриевич фабрику приобрёл, — продолжает он, не дожидаясь ответа. — Жестяную. Это верный ход. Я всегда говорил: Градов — человек пробивной, из тех, что на плаву держатся при любой погоде. За такими успех тянется. Ежели он хочет какое дело с Шубиными затеять — я бы послушал. Так что там у вас?

Внутри у меня всё сжимается.

Он думает, что я здесь по поручению Константина. И, боюсь, когда узнает правду, его энтузиазм, скорее всего, улетучится мгновенно.

— Папенька, — начинаю я осторожно, — это не касается фабрики. И не касается Константина Дмитриевича. Это моё предложение. Личное.

Брови отца ползут вверх. Он откидывается на спинку кресла и смотрит на меня с таким выражением, будто я только что предложила ему купить живого медведя.

— Твоё? — переспрашивает он. — И что же ты можешь предложить, Настасья?

Я достаю из саквояжа небольшой эскиз — один из тех, что я сделала на кухне, пока работала над основной картиной. Не саму картину, конечно, — та ещё не высохла, да и не довезла бы я её в экипаже. Но эскиз достаточно хорош, чтобы дать представление.

— Это набросок, — я протягиваю лист отцу. — Картина сейчас дописывается. На ней повар у печи, в кухне, за работой. Сюжет из народной жизни.

Отец берёт лист, смотрит и молчит. Вертит в руках, подносит ближе к глазам, потом отодвигает. Я внимательно слежу за его лицом. На нём сменяются удивление, недоверие, что-то похожее на любопытство, и, наконец, разочарование.

— Погоди, — говорит он, откладывая лист. — То есть ты хочешь сказать, что пришла ко мне... с картиной?

— Да. Её написал… пишет один талантливый художник, которому нужны деньги и которых зхочет её продать. Я предложила помощь в поиске посредника, того, кто сможет найти покупателя. В столице или здесь, но среди состоятельной публики.

Фёдор Степанович смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. Потом вздыхает, трёт переносицу.

— Дочка, — говорит он, и в его голосе появляется та терпеливая интонация, с какой объясняют детям очевидные вещи. — Ты понимаешь, что картины — это не товар? Не мука, не лес, не пенька. Их не продашь по весу и по счёту. Сегодня купили — завтра нет. Один мазня, другой шедевр, и поди разбери, что из них что.

— Понимаю, — киваю я. — Но именно поэтому я и пришла к вам. У вас есть связи. Вы знаете людей, которые могут заплатить за хорошую работу. А работа, папенька, хорошая. И тема… такое сейчас в высоких кругах модно. Интерес к простым людям, обычной жизни, в противовес красивому, но ненастоящему.

— Ага, знаю я, в каких кругах такое модно. Среди столичных чудаков, неблагонадёжных всяких, не иначе. А то и вообще… вольнодумцев!

— Не только, — рискую поспорить я. — К тому же, в самой картине нет ничего такого. Ничего высмеивающего, злого. Просто мирная сценка.

Отец снова берёт эскиз, разглядывает. Качает головой.

— Кто рисовал-то?

Я делаю глубокий вдох.

— Он не хочет называть своего имени. Сам понимаешь, дело рискованное. Если картина не найдёт своего покупателя, имя начинающего художника может быть опорочено, и он уже никогда не сможет писать. Поэтому пусть оно останется загадкой, это ведь может подогреть интерес к картине?

Тишина. Фёдор Степанович поднимает на меня взгляд. В его глазах мелькает что-то: то ли удивление, то ли, недоверие.

— Вот оно что, — отец усмехается, но как-то невесело. — Интриганка, значит. Поди Сергей Дмитриевич ваш снова влез в долги, да перед братом подставляться не хочет, вот и приплёл тебя к этой авантюре.

Я ничего не говорю. Если признаться, что картина моя, реакция будет ещё хуже.

— Ну и семейка у вас, Настасья. Впрочем, я не удивлён.

— Вы поможете или нет?

Он встаёт, подходит к окну. Смотрит на заснеженную улицу. Пальцы машинально крутят перстень — привычка, которую я помню по обрывкам чужой памяти. Он всегда так делает, когда думает о деньгах.

— Картина... — произносит он, и в его голосе появляются задумчивые нотки. — С искусством, дочка, всегда так: можно прогореть, а можно озолотиться. Вроде бы пустяк, безделица: холст, краски, деревянная рама. А вроде бы иной раз за такую безделицу люди целые состояния выкладывают. Поди разбери, что перед тобой — шедевр или мазня.

Он оборачивается и смотрит на меня. Взгляд уже не усталый, а цепкий, оценивающий.

— Вы продадите её?