Граф и Эдель опустились в эти кресла.

– Введите парламентера, – распорядился де Турнель.

Вскоре раздался звон шпор и лязг металла, и посланник рыцаря-ворона вступил в залу. Опущенное забрало шлема скрывало его лицо; но Эдель почти тотчас узнала этого человека... И похолодела. Она начала понимать, почему муж увидел связь между исчезновением Дика и появлением этого отряда. И начала сознавать, что он не обманул ее, сказав, что ее сын уехал вместе с Лайонелом...

Вошедший не поклонился; наоборот, он встал перед помостом, широко расставив ноги и скрестив руки на груди. В его позе была заносчивость, как будто он находился не перед хозяевами замка, а перед своими пленниками.

– Поднимите забрало, мы не собираемся разговаривать неизвестно с кем, – высокомерно произнес де Турнель.

Посланник медленно поднял руку и снял шлем. Эдель ахнула. Как бы ей хотелось, чтоб это был не он... Но это был он – Лайонел.

– Мэтлок, – презрительно сказал граф. В отличие от жены, он не выглядел ни удивленным, ни пораженным. Было понятно, что он знал заранее, с кем будет иметь дело. – И что же привело тебя вновь в мой замок? Или ты забыл, что я обещал сделать с тобой, если ты еще раз появишься на моей земле?

Лайонел злобно усмехнулся:

– Турнель, этой земле и этому замку уже недолго быть твоими. Разве ты не видел, что я приехал не один? Со мной прекрасно вооруженные и опытные воины, и в их главе стоит мой союзник, именующий себя рыцарем-вороном – самый могучий и непобедимый рыцарь в мире.

– Я уже трепещу от страха, – рассмеялся граф. – И это пугало со своими приспешниками хочет взять Карлайл приступом? Пусть убирается прочь, не то ему и его людям, и тебе в том числе, Мэтлок, не поздоровится.

На это раз расхохотался Лайонел.

– Ошибаешься, Турнель. Мы не собираемся силой захватывать замок. Это вы приползете к рыцарю-ворону на коленях с ключами от Карлайла и сами откроете нам ворота.

– Ты и твой господин слишком самоуверенны, как я погляжу.

– О, да. Потому что в руках у нас то, что, если не для тебя, то для твоей женушки, является самым ценным в мире.

– И что же это?

Абигайл заметила, что голос мужа немного охрип, а руки с такой силой сжали подлокотники, что костяшки пальцев побелели. Она и сама уже поняла, на что намекает Лайонел... Низкий, подлый негодяй, предатель!

– Это Ричард Карлайл, сын твоей жены, – победоносно возвестил Лайонел. – Он находится у нас. Если вы проявите покорность, спустите мост и откроете нам ворота, мы не тронем мальчишку. Но, если вы не сделаете этого, предупреждаю – ему придется плохо. Леди хорошо знает, что рыцарь-ворон беспощаден и не знает жалости, – с насмешкой, от которой Эдель покрылась холодным потом, добавил он. – Ну, что вы теперь скажете, мессир и мадам де Турнель?

Эдель, дрожа с головы до ног, взглянула на мужа. Она была матерью и, не задумываясь, исполнила бы требование рыцаря-ворона; но она понимала, как это ни было ужасно, что, являясь хозяином Карлайла, граф думает прежде всего не о ее сыне, а о своем замке и людях, живущих в нем. И осознавала, что последнее явно перевешивает жизнь Дика...

– Прежде чем принять решение, я должен быть уверен, что мой сын жив и здоров, – после довольно продолжительного молчания сказал де Турнель.

– О, конечно. Мы покажем вам мальчишку. Пока он в полном порядке, уверяю вас, – подчеркнув голосом слово «пока», ответил Лайонел. – Прошу вас подняться вместе с мной на стену, я дам знак своему союзнику, и вы увидите Дика.

– Прошу вас, пойдемте, – умоляюще промолвила Эдель, обращаясь к мужу. Господи, неужели Дик в самом деле в руках рыцаря-ворона??

– Хорошо, идемте,– кивнул де Турнель.

Они поднялись на стену, и Лайонел, как обещал, взмахнул рукой. И Эдель в невыразимом облегчении увидела Дика, – один из закованных в броню воинов высоко поднял его на руках. Мальчик выглядел здоровым, но очень бледным. Он тоже увидал мать и помахал ей рукой.

– Всемилостивый Боже, – выдохнула Эдель, глотая струящиеся по щекам слезы. Она чувствовала, каким будет решение мужа, и уже не сдерживала рвущихся из горла рыданий.

Конечно, граф не сдаст рыцарю-ворону и Лайонелу Карлайл. Дик всего лишь его пасынок; но, даже будь он родным сыном де Турнеля, зная железную волю мужа и его жестокость, она не сомневалась, что он ответит на предложение Лайонела отказом. Что значит жизнь маленького мальчика по сравнению с богатыми землями и замком? К тому же, отдав Карлайл, граф и сам подвергался опасности, – Эдель понимала, что его, скорее всего, не пощадят. Лайонел, видно по всему, мечтает о мести; что же касается рыцаря-ворона, то и он, похоже, не питает к хозяину Карлайла добрых чувств.

Но у Эдель была одна – хоть и слабая – надежда, что ей удастся предотвратить расправу над сыном. Если рыцарь-ворон узнает, кто такой Дик... Но как он узнает?

А если написать письмо... И дать его Лайонелу? Но она больше совершенно не верила ему. Если даже он и обещает передать письмо своему союзнику, он с легкостью обманет ее – и ничего не передаст, да еще и посмеется над ее доверчивостью. Нет-нет, это не годится... Увы, она ничего, ничего не может сделать!

Дик между тем исчез, Эдель больше не видела его. Она еле держалась на ногах и была близка к обмороку.

– Я не могу больше ждать, Турнель, – как сквозь густую пелену, донесся до нее голос Лайонела. – Твое слово – ты сдашь нам Карлайл, или мы пришлем тебе голову твоего пасынка?

В безмерном отчаянии Эдель подняла глаза на мужа. Сейчас он скажет «не сдам», и все будет кончено...

– Я сдам Карлайл.

Неужели он сказал это?? Эдель не верила своим ушам. Он согласился на сдачу замка?? Ради ее сына? «Боже праведный! Благодарю, благодарю Тебя!»

– ... Но с одним условием.

– Каким же? – Лайонел не скрывал своего торжества.

– Все обитатели замка, пожелавшие покинуть его, должны быть выпущены. Их не обезоружат, не ограбят и не причинят им никакого вреда.

– Я думаю, мы сможем выполнить это условие, – подумав с минуту, кивнул головой Лайонел.

– Я еще не докончил, – холодно сказал де Турнель. – Вы выпустите всех, включая мою жену. Я знаю, кто скрывается под латами рыцаря-ворона, и знаю, что это человек без чести. Когда-то я поверил его обещанию, но он подло обманул меня... Поэтому просто слова – твоего, Мэтлок, и его, – мне мало. Я спущу подъемный мост и открою ворота, лишь когда увижу, что моя жена получила сына и уехала, не преследуемая никем, вместе с моими людьми. Я даю клятву рыцаря, – а моей клятве, твой союзник знает, можно верить. Передай ему, что это мое единственное и последнее слово.

Он согласен остаться в руках своих врагов, он идет на верную смерть – ради нее и ее сына... У Эдель закружилась голова. Она вдруг приняла решение.

– Я никуда не уеду, – категорично сказала она. – Я – ваша жена. Я дала обет быть рядом с вами и в горе, и в радости. И не нарушу его.

– Мадам. – Он повернулся и грозно, со значением, посмотрел на нее, – но она ответила ему прямым и твердым взглядом и повторила отчетливо:

– Не поеду. Я не оставлю вас.

– Подумайте о Дике.

– Он... он тоже останется.

«Рыцарь-ворон не тронет его», – хотела добавить она, но не смогла. Ведь тогда у мужа возникнет вопрос: почему? А она еще не готова ответить...

– Итак, мессир и мадам де Турнель, – вмешался молча слушавший их Лайонел, – что мне передать моему союзнику?

– Передай этому мерзавцу то, что я уже сказал, – ответил граф. – Что касается моей жены, – то, если таково ее желание, я не стану препятствовать ему. Но, если она передумает, – то мое условие остается неизменным: ей должны дать беспрепятственно уехать вместе с сыном.

Эдель глубоко вздохнула. Что-то подсказывало ей, что она поступила правильно. Несмотря на то, что это было сопряжено с огромной опасностью для нее и Дика, несмотря на плотоядный взгляд Лайонела, которым он окинул ее, прежде чем покинуть Карлайл...

И вот они остались на стене вдвоем, глядя на то, как Лайонел скачет к своему отряду.

– Эдель, – вдруг произнес граф, взяв ее за руки и повернув к себе, – Эдель, подумай хорошенько. Твое решение остаться неверно. Ты идешь на верную гибель.

Она вдруг осознала, что впервые он называет ее по имени. И каким проникновенным, задушевным голосом он говорит с ней! Какие теплые у него глаза! Нет, он вовсе не жесток, не равнодушен к чужим страданиям, как она думала раньше. Наоборот, он великодушен и добр.

Ее сердце потянулось к нему, как нежный, только что проклюнувшийся из земли, росток – к солнцу.

– Антуан, – шепнула она, – я останусь с тобой. Что бы ни случилось... Я буду рядом. Спасибо тебе.

– За что?

– За Дика. За то, что ты поставил его жизнь выше своей, выше Карлайла...

– Я не мог поступить иначе. Дик мой сын.

– Пасынок, – поправила она.

– Нет, – покачал он головой. – Нет, Эдель. Сын. Единственный сын.

Если б это было так! Она поежилась, вспомнив, кто был его отцом. И этот человек совсем близко... И скоро он получит Карлайл, и она, Дик и Антуан окажутся в его руках!..

14. План спасения

Рыцарь-ворон согласился на условие де Турнеля, – и вскоре большинство обитателей замка покинули его.

Из прислуги остались только Сара и еще несколько верных старых слуг. Наемники графа, которых тот привез из Лондона, тоже решили не рисковать собой и выехали из Карлайла. С де Турнелем осталась только Мириам. И Эдель.

Уже наступил вечер, когда граф, как обещал, собственноручно опустил подъемный мост и открыл ворота Карлайла для отряда рыцаря-ворона. Но, к удивлению Эдель, шли минуты, – а никто из отряда рыцаря-ворона не въезжал в замок.

Де Турнель встал посреди двора, высокомерно вскинув голову. Он не выглядел поверженным или униженным. Эдель, которая стояла вместе со слугами, – Мириам куда-то исчезла, – у двери главной башни-донжона, сжалось сердце. Она вдруг почувствовала страстное желание быть в эту тяжелую минуту рядом с мужем. Она подбежала к нему и взяла его за руку. Он посмотрел на нее. Лицо его было бесстрастно, но глаза полны печали.

– Вы напрасно не уехали. И вы, и Дик подвергаетесь огромной опасности. А я не смогу вам помочь.

– Я хочу быть с вами, Антуан.

Он покачал головой:

– Вы поступили неправильно. Но, признаюсь вам, я рад, что вы рядом, Эдель.

Она не знала, что ответить, – просто поднесла его руку к губам и поцеловала. Затем взглянула на открытые ворота.

– Где они? – шепнула она. Его губы искривила злая усмешка:

– Боятся. Опасаются ловушки с моей стороны.

И тут во двор ворвались люди рыцаря-ворона.

Всадники окружили Эдель и ее мужа кольцом. Молодая женщина искала глазами Дика и, когда увидела его на руках одного из воинов, вскрикнула от радости. Воин, по знаку предводителя, нагнулся с седла, поставил Дика на ноги, и мальчик бросился к матери и крепко обнял ее колени. Эдель подхватила сына, подняла и принялась неистово целовать его лицо, волосы, губы, нос, глаза. Он вначале не сопротивлялся ее безумным ласкам, но вскоре начал увертываться, повторяя:

– Мама, не надо! Мама, перестань!

Эдель была так занята сыном, что не сразу увидела, что ее мужа окружили четыре рослых рыцаря с мечами наголо, и они направились куда-то за Лайонелом.

– Куда вы его ведете? – спросила она, бросаясь, забыв свой страх, к восседающему на огромном вороном жеребце рыцарю-ворону.

– Кусачему псу место на цепи. Я приказал отвести его в подземелье и заковать, а дальше решу, что с ним делать. – Из-под забрала голос звучал глухо и гулко, но показался Эдель смутно знакомым. Как будто она слышала его не тогда, шесть лет назад, а совсем недавно...

– Пощадите его, прошу вас, – забыв о фамильной гордости, со слезами взмолилась она. – Он выполнил все, что вы хотели! Возьмите все, что есть в замке... у меня есть драгоценности, и деньги в Карлайле есть, заберите их... но не трогайте моего мужа!

– Леди Эдель, у меня с графом де Турнелем старые счеты, и, как бы вы ни умоляли и ни просили, это не поможет. Хватит рыдать. Лучше отправляйтесь вместе со своими слугами на кухню и проследите, чтобы они приготовили мне и моим людям хороший ужин. Устроим пирушку, черт побери, как говорит наш король!

...Она лежит, свернувшись калачиком, как котенок, и тихо плачет. Ей очень больно и страшно.

– Эй, ты. Перестань хныкать. Мне жаль, что я не поверил в то, что ты девственница. Но теперь уже этого не вернешь. Хватит же! У меня и так голова раскалывается, а тут еще твое нытье. Не замолчишь – выкину тебя за дверь. А там мои люди, и, поверь, не все они настолько сыты и пьяны, что не захотят отведать такой нежный кусочек, как ты.

Она замолкает, содрогнувшись от ужаса, представив себя окруженной сворой обезумевших от похоти и вина мужчин.

– Давай спать, – предлагает он вполне миролюбиво. – Утром, обещаю, я сам выпущу тебя из замка, и никто больше не притронется к тебе. Вот, смотри. В этом кошеле столько золота, сколько ни одна кухарка не получала за свою невинность. Держи. Это тебе, поняла, дурочка? А теперь спи. Но смотри, без глупостей. Я сплю очень чутко.

...Она долго ждет, прислушиваясь к его дыханию. Наконец, она понимает, что он погрузился в глубокий сон. Молясь про себя, чтоб он не проснулся, она выскальзывает из-под одеяла. Взгляд ее падает на отцовский кинжал, который он вонзил в столбик кровати. Вытащить его одним движением – и вонзить в сердце норманнскому псу!

Но вдруг он и правда проснется? Тогда ей уж точно не будет пощады... Она кладет его кошель на край постели. Как бы ей хотелось засунуть все это золото в его мерзкую пасть!..

Она крадется почти ползком к медвежьей шкуре у окна. Приподнимает ее край... Вот он, люк, ведущий к свободе!

Она оглядывается в последний раз – на того, кто так жестоко надругался над ней. Он спит, в полутьме она видит лишь смутные очертания его тела под одеялом. Она клянется про себя узнать его имя и отомстить ему – страшно отомстить! – и поднимает люк.