Она сделала глубокий выдох и одним глотком осушила чашку. Горьковатый, но не совсем неприятный напиток. Девушка-паж взяла из ее рук пустую чашку и вышла.

Эдель села у окна на скамью и задумалась. Какой странный у нее брак. Странный муж. Но она готова мириться со всеми его странностями, со всеми жестокостями, только бы он не тронул Дика. Пусть бьет ее... Пусть даже изуродует... Лишь бы с Диком ничего не случилось.

«Нужно сходить в часовню помолиться. Господи, вразуми и научи... Знаю: на мне много грехов, которые не загладить, не искупить. Если Ты посылаешь мне это испытание, я должна покорно принять его. И я готова. Я ничего не могу сделать; я полностью принадлежу этому страшному человеку. Молю об одном: спаси и сохрани моего сына!»

Эдель провела в молельне несколько часов. Когда же вышла оттуда, первым, кого она увидела, был Дик. Судя по раскрасневшемуся оживленному лицу, сияющим глазам и, наконец, по мечу, которым он размахивал, будто срубая головы невидимым врагам, он только что вернулся с урока.

Дик бросился к ней и, хотя обычно он не любил ласкаться, прижался к юбкам, обнимая ноги.

– Что случилось, сынок? Как прошло занятие? Сэр Энтони доволен тобой? – гладя темные кудри сына, спросила Эдель. Дик энергично закивал. Она облегченно вздохнула. – Ну, расскажи, чем вы занимались.

Дик отпустил ее ноги, отступил на два шага и, жестикулируя, стал показывать. Мать прекрасно понимала его знаки.

– Значит, сначала стреляли из лука. Ты попал в мишень целых два раза? Молодчина. Потом ездили верхом? Замечательно. А потом с Хью дрались на мечах, и ты вышел победителем? Какой же ты умница!

– Сегодня ко мне подходили отцы двух мальчиков. Просят, чтоб и с их сыновьями занимались, – раздался рядом голос графа.

Эдель подняла голову.

– И что вы ответили?

– Я не могу уделить время всем мальчишкам, которые здесь живут. Но я отдал распоряжение, с ними будут регулярно заниматься. В будущем они смогут стать хорошими бойцами, а такому замку, как мой Карлайл, нужны отменные воины. Что касается Хью, то он вполне подходит для занятий с Диком. Сообразительный парень, не такой ловкий, быстрый и умный, как ваш сын, но со временем и из него что-нибудь получится.

Эдель заметила, как вспыхнули глаза Дика, когда граф, хоть и будто мимоходом, похвалил его.

– Я отправляюсь осматривать окрестности. Увидимся за ужином, миледи.

Де Турнель ушел, а вскоре с крепостной стены Эдель увидела, как он выехал из ворот в сопровождении Мириам и поскакал в сторону реки.

«Осматривать окрестности... А заодно – позаниматься любовью со своим пажом, где-нибудь на траве под деревом», – с горькой иронией подумала она.

После ужина он снова пришел к ней. И снова не остался надолго. Ни ласк, ни поцелуев, – впрочем, этого она и не ждала. Он, как и в прошлый раз, ничего не сказал, – и не раздел ее, просто поднял подол рубашки. Когда дверь за ним закрылась снаружи, Эдель одернула рубашку и, повернувшись на бок, свернулась калачиком. Она представила себе череду вот таких унылых молчаливых ночей, которые ей придется терпеть до конца своей жизни, и на душе стало тоскливо и пусто. Она провела рукой по животу. И там пусто. «Он не хочет детей. У меня никогда их не будет».

Неожиданно она поняла, что хочет еще родить. Пусть даже от де Турнеля. На этот раз это был бы желанный ребенок. «Девочка. Хочу девочку».

Но, видно, небеса не хотят. Потому что она страшная грешница. Она не заслуживает того, чтоб Господь сжалился над ней и подарил ей еще одного малютку...

10. Настоящее и прошлое

Прошло несколько дней. Эдель не могла не отметить, что появление в Карлайле хозяина благотворно сказалось на замке и его обитателях. «Сэра Энтони» слушались беспрекословно. Муж никогда и ни на кого не повышал голоса, но все его приказания выполнялись моментально. В замке теперь царил образцовый порядок; де Турнель, действительно, вникал в любую мелочь, проявлял внимание даже к самым незначительным делам; и это, безусловно, шло на пользу Карлайлу.

Граф почти не пил в эти дни; с Эдель он был ровен, спокоен и сдержан. Он почти каждую ночь приходил к ней, но ни разу не остался спать с ней в одной постели. Каждое утро после близости с мужем Мириам приносила Эдель питье, и та покорно его выпивала. Днем же супруги редко разговаривали и, вообще, редко оставались наедине.

Зато с Диком «сэр Энтони» проводил очень много времени. Эдель видела, что ее сын, вначале очень настороженно отнесшийся к появлению мужа матери, все больше тянется к нему. Она не знала, как отнестись к этому; но и помешать урокам Дика она не могла.

По вечерам де Турнель стал заниматься с Диком языками, счетом, географией и историей. К удивлению Эдель, муж был прекрасно образован: он отлично знал латынь и греческий, а также испанский и немецкий языки. Его знания истории поражали своей обширностью. Эдель потихоньку садилась во время вечерних занятий где-нибудь в уголке залы и слушала с огромным интересом, как граф рассказывает Дику о далеких странах, или объясняет простейшие правила арифметики, или вместе с ее сыном занимается переводом.

Терпение, проявляемое де Турнелем по отношению к немому пасынку, вызывало у Эдель восхищение. Даже она порой, занимаясь с Диком, покрикивала на него; но граф был само спокойствие и доброжелательность.

Порой, глядя на склонившееся над фолиантом или пергаментом лицо мужа, озаренное светом шандала, Эдель спрашивала себя, как в этом человеке уживаются такие противоположности: ум – и безграничная жестокость; выдержка – и вспышки неконтролируемого бешенства.

Пока – за исключением той ночи в шатре, когда он пришел к ней пьяный, – он не проявлял темных сторон своей натуры. И она ежедневно возносила за это хвалу Господу.

Лайонел же пугал ее все больше. Он ежедневно умудрялся встретиться с ней наедине и постоянно расспрашивал, была ли она близка с мужем. Ей надоела ложь, хотелось прямо ответить ему, что да, но она боялась его столкновения с графом и отвечала по-прежнему, что де Турнель еще не овладел ею.

Эдель чувствовала себя между этими двумя мужчинами как между молотом и наковальней. И не было выхода из этого опасного положения...

В один прекрасный день она с изумлением обнаружила Дика, играющего с Хью и другими детьми; этот момент стал для нее одним из самых счастливых в жизни. Ребята, наконец-то, приняли ее сына в свою компанию!..

Она понимала, что это полностью заслуга мужа. Она бросилась искать его, чтоб поблагодарить... И обнаружила, обнаженного по пояс, в комнате, отведенной Мириам, – вместе с любовницей. Он лежал на постели лицом вниз, Мириам стояла над ним, – правда, полностью одетая, но для Эдель эта сцена и так была слишком понятна. Она резко развернулась и устремилась прочь.

Какое-то глухое, темное чувство клокотало в ней. К ней он приходит на несколько минут, ложится на нее, даже не раздеваясь... А с любовницей – раскидывается на кровати полуголый, и бог весть что вытворяет с этой девкой.

Тем не менее, она попыталась задавить свое раздражение в корне. Счастье сына для нее – главное в жизни. А граф так много сделал для Дика, хотя, возможно, сам не понимая этого...

«Я должна быть с ним ласковей. Внимательней. Он любит зайчатину. Сегодня сама сделаю вкусный соус и приготовлю ему любимое блюдо. И вино прикажу подать самое лучшее».

Когда открылась дверь, и муж вошел, Эдель села на постели.

– Милорд?

Уже это движение и одно-единственное слово так отличались от того, что происходило в этой комнате на протяжении стольких дней, что он остановился в дверях и, сдвинув брови и скрестив на груди руки, посмотрел на Эдель:

– Да, миледи.

– Я хочу с вами поговорить. – И, прежде чем он, наверняка, отрезал бы: «Нам не о чем говорить», она быстро добавила: – О Дике.

Она была права, его лицо слегка смягчилось.

– Я слушаю вас.

– Дик... Он сегодня играл с мальчиками во дворе.

– Я видел.

«Значит, он тоже наблюдает за Диком!»

– Это благодаря вам. Вы сделали его смелее, увереннее в себе. И дети, наверное, это тоже почувствовали. Раньше они смеялись над тем, что он не такой, как они, били его и дразнили. Теперь они поняли, что, несмотря на немоту, он может быть им хорошим товарищем. Я... так вам обязана. Вы не представляете, как для меня важно счастье сына.

– Он и мой сын. И для меня, как отца, счастье Дика тоже небезразлично.

Его слова, сказанные неожиданно теплым, задушевным голосом, были для Эдель как бальзам на душу. О, если б это было правдой!..

– А каким был ваш отец? – вдруг осмелилась спросить она. Он подошел к постели и сел на край. Лицо его стало задумчивым и грустным.

– Я его почти не помню. Он погиб в Крестовом походе.

– А... ваша мать? Братья, сестры?

На этом вопросе лицо графа окаменело.

– Моя мать и две сестры давно мертвы, – коротко ответил он.

«Мертвы! Как он это произнес... Видимо, случилось что-то страшное», – подумала Эдель.

– Значит, вы рано осиротели, – решилась все же продолжить разговор она.

– Да. Меня воспитывал герцог де Буажи. Отец нынешнего герцога.

«Все интереснее и интереснее!»

– Значит, вы и Филипп де Буажи знаете друг друга с детства?

– Да. Когда-то мы были друзьями.

Ей видно было, что беседа все больше тяготит его, и, хотя ей очень хотелось спросить, из-за чего вышла ссора между мужем и герцогом, она не рискнула заговорить об этом.

Он сидел, сцепив пальцы в замок, слегка ссутулившись и опустив голову. Поза его выражала скрытую скорбь – и, пожалуй, сдерживаемую злость. Волосы его сильно отросли, и сейчас одна прядь упала на глаза. Эдель вдруг почувствовала желание отвести ее рукой и, прежде чем подумала, как граф воспримет этот жест, потянулась к нему и дотронулась до этой пряди.

Он тотчас выпрямился и кинул на нее изумленный взгляд. Лицо Эдель оказалось совсем рядом с его лицом. Его карие глаза смотрели прямо в ее. И вдруг он поднял руки, обхватил ладонями ее лицо, привлек к себе и поцеловал в губы.

Эдель ахнула от неожиданности, – и его поцелуй стал глубоким и требовательным, язык вторгся между створками нежных губ, исследуя рот, играя, лаская ее язык.

Какое странное ощущение родилось от этого вторжения! Эдель закрыла глаза, отдавшись ему. Она задрожала всем телом, ощущая потребность как-то ответить мужу. Ее руки легли ему на плечи и с удовольствием почувствовали их стальную, налитую мощь. Ее язык сначала робко, а потом все более уверенно начал отвечать на ласки его языка.

Он вдруг глухо застонал, – и она поняла, что это не стон боли, а стон желания. Этот звук свидетельствовал также о ее власти над ним, и это было так неожиданно и так приятно.

Его зубы теперь нежно покусывали мочку ее уха. Почему, даже с закрытыми глазами, она чувствует, как кружится голова? И где-то внутри, в животе, разгорается медленный огонь...

Его руки сжали через тонкую ткань рубашки ее грудь... И тут Эдель вскрикнула и отшатнулась. Она вспомнила те руки, грубые, чужие, нетерпеливо шарившие по ее телу.

Граф смотрел на нее, тяжело дыша, но снова нахмурившись.

– В чем дело, миледи?

– Н-ни в чем, – пробормотала она.

Его рот оскалился в злой усмешке:

– Бывшего мужа вспомнили? Он, наверное, был куда искуснее в ласках?

– Милорд, я...

Но он не стал слушать. Чертыхнувшись, он повалил ее на кровать, задрал рубашку и одним точным яростным движением овладел ею. Когда же он закончил, то встал и, не говоря ни слова, вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.

...Она бежит через лес. Спотыкается о корни, падает, – и снова бежит. Туда, на поляну, к Родерику, к своему единственному, к возлюбленному. Он, он один сумеет понять, защитить, утешить...

Но на поляне царит странная тишина. Только чьи-то рыдания, глухие, сдавленные. Она видит Лайонела, – он стоит в густой траве на коленях. В руке его кинжал, он откинул голову и прижал лезвие к горлу.

– Господи, прости мне этот грех, – повторяет он сквозь рыдания.

Она окликает его по имени, бросается к нему... И замирает, увидев тело у его ног. Родерик! Нет!!

Потом, много позже, они сидят с Лайонелом, обнявшись и прижавшись друг к другу. Их словно двое осталось в этом жестоком мире, и только друг в друге они видят спасение. Дрожа, срывающимся голосом, Лайонел рассказывает о произошедшем. О внезапном нападении норманнов, о том, как жестоко они расправились со всеми. Как пытался он, Лайонел, защитить раненого Родерика...

– Я, хоть и был тоже ранен в плечо, выстрелил и попал в голову этому рыцарю-ворону, – говорит он. – Но боль была слишком сильной, и я потерял сознание. А, когда очнулся... – Он всхлипнул и закрыл лицо руками. – Мой брат уже был мертв. Предательский удар в спину... Эдель, я не могу, не могу жить после этого!

Она гладит его по голове, утешает. Он сделал все, что мог. Если Родерик погиб, – значит, такова воля господня.

– А ты... – вдруг говорит он, глядя на нее. – У тебя платье разорвано спереди, и на ногах кровь. Что произошло с тобой?

Она лепечет что-то, но ему уже все понятно. Однако он не отстраняется, лишь крепче прижимает ее к себе.

– Мы оба пострадали от этого ворона... Но мы найдем его и отомстим!

– Да! Да! Страшно отомстим! – вторит ему она.

– Что же делать? Что делать? – повторяет он, глядя на тело Родерика, в безмерном отчаянии и ужасе.

Ей хочется быть слабой, – но он слабее ее, и ей приходится принимать решения. Она собирается с духом.

– Найди и поймай лошадь. А лучше двух. Мы должны отвезти Родерика его отцу. А я пока осмотрю тела. Быть может, кто-то остался в живых.

– Но, Эдель... Как я смогу показаться на глаза барону Карлайлу, после того, как не смог спасти брата??

– Лайонел, ты сражался до последнего, ты защищал Родерика как мог, и тебе не в чем винить себя. Барон все поймет и простит тебя.

– А ты? что будет с тобой?

Челюсти ее дрожат, она с трудом сцепляет зубы. Но решение уже найдено и принято, – каким бы страшным и греховным оно ни было.