– Найди лошадей, – повторяет она. – По дороге в Карлайл я расскажу тебе, что придумала.

11. Между молотом и наковальней

Эдель проснулась, но вставать ей не хотелось. Она рассеянно поглаживала рукой беличьи хвостики, пришитые к краям одеяла, и думала – сначала над тем, зачем уехал несколько дней назад в Лондон Лайонел; затем – с радостью и гордостью – над тем, что Дик все больше ладит с детьми, и даже стал у них кем-то вроде вожака... И, наконец, над тем, что случилось вчера между нею и графом.

Как странно – де Турнель был ее мужем по-настоящему уже много дней, но все это время она все еще где-то в глубине души считала, что остается верной Родерику. До вчерашнего вечера, до того поцелуя...

Этот поцелуй оборвал последние нити, связывавшие ее с первым возлюбленным. Он открыл для нее какую-то новую, незнакомую Эдель; и нельзя сказать, – и да простит ее, если это грех, Всевышний, – что это открытие вызвало неудовольствие.

А еще, оказывается, она имеет власть над де Турнелем. Над этим волевым, суровым, гордым норманном. Он не так равнодушен к ней, как пытается казаться. Удивительно... и так необычно.

Она поднесла руку к губам, вспоминая все подробности того поцелуя. Его язык у нее во рту... Кто бы мог подумать, что это окажется так приятно.

Неожиданно за дверью послышались поспешные шаги, и в спальню влетела Сара, – совсем непохожая на себя, раскрасневшаяся, со сверкающими глазами.

– Миледи!

– Что случилось?

– Ох, миледи!.. – Сара вдруг начала плакать. Даже не плакать – рыдать. Эдель вскочила и подбежала к ней.

– Сара! Ради бога!.. Что случилось?

Но старая экономка не отвечала. Она уткнулась головой в плечо госпожи, пытаясь что-то произнести, – однако рыдания не давали ей вымолвить ни слова.

Эдель не на шутку испугалась. Что с Сарой?!

И тут раздался детский голосок, заставивший ее вздрогнуть всем телом.

– Мама!

Нет, конечно, ей просто послышалось. Или это какой-то чужой ребенок, случайно поднявшийся в башню и зашедший в эту комнату. Он потерялся и зовет свою маму...

Она медленно повернулась на голос, – и ноги ее едва не подкосились. В дверях стоял ее сын.

– Мама, – повторил он.

– Боже всемогущий! Дик!!

Она бросилась к сыну и прижала его к себе; слезы так и брызнули из глаз. Ее сын заговорил! Хвала Всевышнему, заговорил!..

Она уже не надеялась на это. Не чаяла когда-нибудь услышать его голос, хотя в глубине души самым огромным ее желанием было услышать именно это слово – «мама». Такое простое, выговариваемое так легко всеми детьми... Но для Эдель это было нечто волшебное, чего на свете не существует; это было как взлететь под облака, как увидеть в полной темноте, как ожить после смерти...

Она рыдала навзрыд вместе с Сарой; слезы ее капали на лицо Дика, на его темные кудри. Он стоял смирно, будто чувствуя, что не нужно сейчас вырываться, что эти материнские слезы не горькие, а сладкие, и несут в себе не печаль, а радость...

Чуть позже Эдель бежала по ступеням вниз, во двор, разыскивая мужа. Она нашла его на конюшне; он сам седлал своего вороного, видимо, собираясь выехать.

Как ни были легки шаги Эдель, он услышал их и обернулся. Лицо его было сосредоточено и, как обычно, сурово. Но это не остановило Эдель. Она не раздумывая бросилась к нему, повторяя с восторгом:

– Дик заговорил, Дик заговорил!

– Правда, миледи? Я очень рад.

Знай Эдель его чуть меньше, она бы решила, что ему все равно. Но она заметила, что лицо его немного смягчилось, в обычно холодном голосе проскользнули теплые нотки. Он был рад, в этом не было сомнений!

Ее душа вдруг потянулась к этому мужчине. И, прежде чем сама осознала, что делает, в каком-то безотчетном порыве, она обвила его шею руками, пригнула к себе его голову и поцеловала в губы.

Она не ожидала отклика, тем более такого быстрого; но он ответил, причем стремительно перехватил инициативу Эдель, и она с радостью ощутила, что поцелуй становится таким же чудесным и захватывающим, каким был предыдущей ночью. Он крепко прижал ее к себе, его руки потянули ворот ее платья, губы сместились на шею. О, как же это было приятно – его горячее дыхание на нежной коже, прикосновения губ... Она будто начала воспламеняться; воздуха в груди не хватало, он казался Эдель раскаленным.

Ей вдруг захотелось большего, – захотелось, чтоб и грудь была обнажена, чтоб муж касался и целовал и ее. Соски даже заныли от этого желания, они просили ласки, как и все ее пылающее тело. «Боже, прости мне, если это грех, но я так хочу этого!»

Но он вдруг резко отстранился. Он отпустил Эдель, и она бессильно прислонилась к столбу, поддерживавшему крышу конюшни, – ноги не держали ее.

– Миледи, мне нужно ехать, – сказал граф. – Если мы будем продолжать, то я уже не смогу остановиться.

– И не надо!

Разве это произнесла она, Эдель? Нет, какая-то другая женщина. Эдель никогда не смогла бы вымолвить такое. И какая-то другая, бесстыдная и порочная незнакомка, шагнула к де Турнелю, прижалась к нему, взяла за руку и потянула в глубину конюшни, в пустое стойло с рассыпанным по полу сеном.

Он, не сопротивляясь, последовал за ней... И вот они уже лежали на сене, и граф ласкал ее груди, которые она сама подставляла ему, целовал их и нежно покусывал розовые ягодки сосков; а его руки пробрались под юбки жены, и искусные пальцы вытворяли что-то такое невозможное с самыми укромными уголками тела Эдель, что она то вскрикивала, то стонала, то умоляла не прекращать эту сладкую пытку... А вскоре она забилась под ним, и он губами ловил крики блаженства, вырывавшиеся из ее широко открытого рта...

И, когда он вошел в нее, с дикой яростью, какой еще не знала Эдель, когда задвигался в ней глубокими сильными толчками, тело ее вновь откликнулось на этот страстный призыв, и она снова испытала наслаждение, с которым ничто не могло сравниться.

Потом они долго лежали, прижавшись друг к другу. Голова Эдель покоилась на груди мужа, и молодая женщина слышала, как быстрыми сильными толчками бьется его сердце.

Она чувствовала себя необыкновенно счастливой. Какой чудесный сегодня день! Дик заговорил. И ее муж... нет, лучше она назовет его по имени – Антуан, – любит ее. Конечно, любит! Иначе не подарил бы ей такое сказочное путешествие в неизведанное.

Антуан. Энтони. Его так имя красиво звучит и по-английски, и по-французски...

– Я не думал, что моя холодная жена когда-нибудь растает. – Он провел пальцем по щеке Эдель.

– А я не думала, что мой жестокий суровый муж может быть таким нежным и ласковым.

Она поняла, что сказала что-то не то. Хоть в деннике было и полутемно, но она почувствовала, как граф напрягся.

– Я умею доставлять женщинам удовольствие, – коротко кинул он. Это его «женщинам» больно укололо Эдель, разрушив ощущение счастья. Она сразу вспомнила Мириам. Сколько было у него любовниц? А эта девушка-паж, – ведь она и сейчас день и ночь рядом с ее мужем. Удовлетворяет его, когда ему захочется.

Она резко села и начала натягивать на плечи платье. Прежняя Эдель молча оделась бы и ушла, но эта не могла не ответить.

– Что ж, – холодно произнесла она. – Мне тоже досталось немного от вашего умения, милорд. Благодарю и за эту малость.

– Малость? – В голосе его послышался гнев. Он сжал ее запястье железными пальцами. – Вы называете то, что произошло между нами, малостью, миледи? Ваши стоны и мольбы о продолжении еще звучат в моих ушах.

Она с трудом выдернула руку. Щеки ее запылали, когда он напомнил ей о том, как бесстыдно она вела себя несколько минут назад. Как же ей захотелось сделать ему больно!

– Жаль, вы не слышали, как я стонала, когда была с Родериком, – едко бросила она. И тотчас испуганно прикусила язык, – он схватил ее за плечи и затряс, так же, как в ту ночь, когда явился к ней пьяный.

– Я уже говорил вам, миледи: забудьте своего первого мужа! Повторяю вам это в последний раз. Еще раз услышу это имя, клянусь, вам не поздоровится!

Он отпустил ее, рывком поднялся, натянул штаны и ушел. Эдель же долго сидела в пустом деннике, переживая случившееся. Зачем, зачем она упомянула Родерика? Да, она хотела отомстить мужу. Но перегнула палку... А ведь день обещал быть таким прекрасным! Дик начал говорить!! Уже одно это было чудом...

Вторым чудом было то, что она испытала здесь. Но не грех ли это?

«Господи! Прежде всего, я должна была бежать в часовню и возблагодарить Тебя. Ведь Ты сделал так, что мой сын заговорил! А я... я бросилась к мужу. Вместо того, чтоб вознести Тебе молитву, я, как шлюха, соблазнила его. Мы с ним соединились, будто какие-то простолюдины, – на охапке сена, в конюшне! И Ты разгневался и наказал меня. Гнев Твой справедлив!»

И Эдель разрыдалась.

Еще хуже она себя почувствовала, когда, придя к себе после долгой молитвы в часовне, увидела на сундуке чашу с напитком. Ее, конечно, принесла Мириам, – девушка-паж больше не следила за женой своего господина, потому что Эдель ни разу не выразила протеста и всегда беспрекословно выпивала всю чашку.

Но сейчас Эдель так разъярилась, что, не задумываясь, выплеснула питье в окно. Ее неожиданно посетила – и покоробила – мысль, доселе не приходившая в голову: что де Турнель сообщает Мириам о каждом своем сношении с женой. Как же это отвратительно – сознавать, что любовнице твоего мужа всегда известно, когда он с тобой лег!

Вылив питье, Эдель не села, а, как тигрица в клетке, начала метаться по комнате. Проклятый напиток разрушил благостные чувства, которые вызвало в ней пребывание в доме господнем. Кажется, окажись Мириам сейчас рядом, – Эдель просто набросилась бы на нее с кулаками.

...В таком состоянии и нашел ее Лайонел.

– Миледи. – Он низко поклонился, прижав руку к сердцу. Эдель присела на скамью у окна, и показала ему на вторую, стоявшую напротив. Но молодой рыцарь не последовал ее приглашающему жесту и остался стоять. Он сказал тихим, но зловещим голосом:

– Я вернулся из Лондона с новостями, миледи.

– Вот как? – довольно равнодушно спросила она. – Что же случилось, сэр Лайонел? Королева наконец-то в положении?

– Нет. Новость касается вас, миледи. И вашего мужа.

Эдель насторожилась, но постаралась не показать этого.

– Говорите же, в чем дело, сэр. У меня много дел.

– Я узнал кое-что о прошлом де Турнеля. – Он помолчал немного, пока Эдель не подняла на него встревоженный взгляд. И тогда выложил свою новость: – Это он напал шесть лет назад на Фэрфакс. Граф лично возглавлял отряд.

Эдель стиснула руки. Она подозревала это – с того самого момента, как увидела, какое лицо было у мужа, когда он смотрел на развалины Фэрфакса. Но... неужели это он был тем вороном? Нет-нет, конечно, Лайонел что-то перепутал. Он или ошибается, или клевещет на графа.

– Вы хотите сказать, что мой муж – рыцарь-ворон? – спросила она, и голос ее невольно задрожал.

– Я этого не утверждаю. Поскольку вместе с де Турнелем в захвате вашего замка участвовал и де Буажи. Они были тогда лучшими друзьями, и вместе совершили немало грязных дел. Нападали на замки и селения, грабили, убивали, насиловали.

При последнем слове Лайонела Эдель вся сжалась. С трудом она смогла задать вопрос:

– В таком случае... рыцарь-ворон – это или граф, или герцог? Не так ли?

– Да, миледи. Несомненно, это один из них.

– Откуда у вас эти сведения?

– Из самого надежного источника. Я разговорил одного из людей де Буажи, который тоже принимал участие в походе на Фэрфакс. Он рассказал, что предводителем был де Турнель.

Эдель молчала, обдумывая услышанное и пытаясь справиться с внутренней дрожью. Ее муж захватил и сжег Фэрфакс! Его люди вдоволь похозяйничали там, прежде чем сжечь замок. Конечно, по его приказу. И это он... или же герцог де Буажи – был вороном.

Нет, Лайонел явно не лгал. Осталось только выяснить, кто же был вороном – де Турнель или де Буажи.

Однако Эдель вдруг поняла, что не хочет знать правду. Когда-то она готова была отдать все, что имела, душу продать дьяволу, лишь бы выяснить это. Но теперь... теперь все изменилось. Что, если ее муж окажется вороном? Она связана с ним неразрывными узами. Она принадлежит ему. И от этого никуда не деться.

Если же ворон – де Буажи... Что ж, пусть Бог накажет его за содеянное. Но не она. Она не сможет.

Рыцарь-ворон никогда не умрет от ее рук или же по ее приказу. У нее на то есть очень важная причина. Самая важная в жизни.

– Вы молчите, миледи, – произнес Лайонел. – Скажите же хоть что-нибудь.

– Что я могу сказать вам?

– Вспомните. Тогда, на той поляне, мы поклялись отомстить. За ваш Фэрфакс. За Родерика. Я принес вам весть о том, кто такой рыцарь-ворон. Значит, пришла пора нашего мщения.

– Лайонел, но мы по-прежнему не знаем, кто именно тот злодей. Да и можно ли верить человеку, который рассказал тебе это? Не наплел ли он тебе сказку?

– Нет. Он говорил правду. Я задал ему много вопросов, и на все получил исчерпывающие ответы.

– Кроме одного. Почему он не знает, кто – Буажи или мой муж – был рыцарем-вороном?

Лайонел пожал широкими плечами:

– Он являлся рядовым воином и не был близок к предводителям. К тому же, сами знаете, рыцари в походе часто даже едят и спят в латах и шлемах.

Он был прав. Эдель глубоко вздохнула. Затем сказала:

– Я отказываюсь от мести.

– Что вы говорите, миледи? Вы хотите стать клятвопреступницей?

– Предпочитаю стать ею, нежели мстить не виновному.

– Но они оба виноваты, – горячо возразил молодой рыцарь. – Они оба разорили и сожгли ваш замок. Возможно, они оба причастны и к гибели Родерика.

– Лайонел, хватит, – твердо произнесла она. – Даже если б я знала точно, кто рыцарь-ворон, я бы не стала мстить. Я не могу мстить... отцу своего сына.

– Отцу своего сына? – расхохотался вдруг Лайонел. – Эдель, да брось! Сколько их было – поимевших тебя в ту ночь в Фэрфаксе? Трое, пятеро, десятеро?