Культурное понятие «тень» существовало всегда. В древности тень человека считалась его душой, двойником, вторым «я». В научное поле понятие тени как образования, беспокоящего нас, чуждого нашему идеалу, противоречащего тому, что нам хотелось бы думать о себе, ввел Карл Юнг. Он называл тенью изнанку психики, черную дыру, которая «всасывает», как в топкое болото, желания, импульсы и неприятный опыт, связанный с представлением о себе, животные инстинкты и негативные черты, которые не принято проявлять на людях. К тени относятся переживания, которые мы отрицаем как несовместимые с понятиями об идеале: мелочность, жадность, зависть, эгоизм, злоба, агрессия, высокомерие, трусость, пассивность, легкомыслие, похоть и другое.

«Хорошую» часть психики, «идеальный» образ себя Юнг назвал Персоной. В книге я буду придерживаться более универсального слова «маска». «Я добрая, заботливая, щедрая, умная» — маска помогает нам выглядеть хорошо в собственных глазах и глазах других людей, чтобы сохранять уверенность в себе.

Тень и маски живут с нами не с рождения — они начинают формироваться в детстве, когда мы сталкиваемся с первым опытом непринятия себя родителями, близкими, окружающими, когда нас сравнивают с другими и стыдят. Мы усваиваем, что в нас хорошее, а что — плохое, что стоит развивать, а что нужно прятать.

Мы теряем монолитность, наша психика становится разобщенной, «состоящей из невидимых энергий, сил, форм разума, даже отдельных личностей, которые живут внутри нас» [3]. Они маленькие персонажи, роли, которые мы играем, сами того не осознавая, они окружают нашу целостность шумной свитой.

Таких персонажей называют субличностями — это внутренние образы элементов поведения, которые воспринимаются сознанием каждой личности как части, отдельные от самой личности.

Понятие субличностей ввел психиатр Роберто Ассаджиоли в рамках психосинтеза — разработанного им подхода. Зигмунд Фрейд называл эти части Ид, Эго и Суперэго, а Эрик Берн — Взрослый, Родитель, Ребенок. Ричард Шварц классифицировал субличности по их роли друг для друга («изгнанники», «менеджеры» и «пожарные»). В эмоционально-образной терапии Николая Линде образы, с которыми человек сталкивается при контакте со своим подсознанием, тоже называются субличностями. В случае, если человек вытесняет их («я забуду, что это произошло»), формируется тень.

Объединив все эти понятия, мы получим, что тень — это вытесненная или подавленная субличность, наша часть, которую мы отбрасываем, от которой пытаемся отмахнуться и переключиться на что-то другое.

Карл Юнг считал, что «простое подавление тени — лекарство не более эффективное, чем обезглавливание при головной боли». Мы хорошо научились подавлять неприемлемое для нас переживание и изобрели для этого множество способов.

Перечислю основные из них:

• отрицание («этого нет»);

• компенсация («это произошло, зато я…»);

• рационализация («я понимаю, почему это произошло, так что не стоит беспокоиться»);

• проекции («это не я, это они»);

• персонификация («это мои черти»).

Давайте разберем подробнее каждый способ.

Вот примеры отрицания:

«Я не кричала, зачем ты так говоришь?»

«Я не ударил, ты сама споткнулась и упала».

«Я злая?! Я очень добрая!!! Сейчас в глаз дам, если сомневаешься!»

Говоря подобные фразы, мы не врем, а искренне отрицаем часть себя, которая «поступила неправильно». Отрицание тесно связано с контролем: мы отказываемся признать, что нам не все подвластно в этой жизни.

Пример компенсации: мужчина низкого роста, не пользующийся с подросткового возраста популярностью у сверстниц, во взрослой жизни становится «достигатором», стремится к высокому социальному положению, прилагая для своей цели значительные усилия, и получает в итоге желаемое благодаря своей повышенной мотивации. Всю последующую жизнь этот мужчина доказывает окружающим, что он не гоголевский «маленький человек». При этом в корне не решает проблему. Механизм защиты лишь ситуационно снижает напряжение, но не устраняет его, потому что если в детстве не было велосипеда, то… Остановиться уже невозможно, и, получив первые приличные бонусы, мужчина выбирает себе автомобиль. Догадываетесь какой? Самый большой.

Следующий кейс демонстрирует рационализацию:

Я поддался стадному чувству и подписал коллективную претензию против своего руководителя. Он взял меня на работу, прикрывал меня, когда у меня были проблемы. Но когда началась буча, я оказался куском дерьма. Как я мог так поступить?.. Впрочем, я поступил так, потому что у меня дети, мне надо их кормить, я не могу позволить себе потерять работу.

Вот это «почему» и есть источник рационализации. Мы придумываем отговорки в соответствии со своим персональным кодексом чести. Отказав близкому в помощи, мы пытаемся это обосновать логически, например утверждаем, что помощь все равно не принесла бы нужного результата и даже привела бы к худшим последствиям. Хороший способ ничего не менять, но чувствовать себя не так отвратительно.

Или вот еще история клиента. С. принимает небольшие дозы алкоголя каждый день, потому что вычитал в интернете, что это помогает от язвы желудка. Неприемлемые для общества собственные действия человек объясняет ложными аргументами, которые в обществе приветствуются. Мы не хотим признавать, что предаем, лжем, завидуем, вредим, причиняем вред, обижаем. Нам важно сделать неприемлемое приемлемым. Так сохраняется чувство самоуважения и не возникает тревоги.

Пример проекции — рассказ партнера о себе, направленный вовне. Следующая сцена, я думаю, покажется знакомой многим. Семейная пара выясняет отношения. Один из супругов заводится, распаляется и начинает говорить на повышенных тонах. При этом тут же обвиняет партнера: «Зачем ты повышаешь на меня голос?» И далее — по списку: «Ты меня не слышишь. Ты меня ни во что не ставишь. Ты грубиян, агрессор и абьюзер!»

Персонификацию тени можно описать как переживание, что «внутри меня кто-то живет». Клиент говорит:

Я живу двойной жизнью на две семьи. Вообще-то, я хороший человек, но есть во мне что-то такое… что не дает покоя. Что это? Порча в крови? Или гонит по свету нечистая сила?

Или еще одна фраза: «Я ношу крылья ангела, но меня раздирают черти».

Мы персонифицируем свое темное: «двойник», «альтер эго», «демон», «искушение», «мои закидоны», поскольку так мы психологически отстраняемся, дистанцируемся от поведения, эмоций и мыслей, которые кажутся нам ужасными и опасными.

Мы используем семантику животного мира, чтобы объяснить чуждое себе поведение. Обычно я «добр как слон», «спокоен как удав», «дружелюбен как собака». Но меня «укусила какая-то муха», и я «как с цепи сорвался», «напился как свинья», «убежал как крыса», «укусил как гадюка», «стащил как сорока».

Иногда внутри нас живет монстр. А иногда там уютно устроились тараканы — мерзкие, никчемные, никудышные, примитивные, досадно щекотливые существа. Может, внутренние монстры — это еще не повзрослевшие тараканы?

Они следуют за нами по пятам и при каждом удобном случае пытаются выбраться на волю. Они не ломают нам жизнь, но подтравливают: то «сосут под ложечкой», то «свербят», «зудят задетым заусенцем», но главное — не дают чувствовать себя достойным человеком. Мы тратим колоссальное количество энергии, чтобы вытравить их. Но ни дихлофос, ни тапочка, ни мелок «Машенька» их не берут. Тараканы, как известно, и в радиации выживают.

Человек состоит из противоборствующих ценностей и энергий. Те из них, которые мы отказываемся принимать в себе из страха, что нас отвергнут значимые для нас люди, вытесняются в бессознательное и становятся тенью.

Бдительное сознание старается не допускать несанкционированных побегов и держать под контролем свободолюбивую тень. Однако тень однажды начинает жить собственной жизнью и становится подспудной причиной нашего поведения и действий.

Сознание целенаправленно стремится уничтожить все, что не соответствует «желаемому». Мы начинаем рассказывать истории о себе, какими мы не являемся и никогда не станем. При этом увлекаемся так, что сами начинаем в них верить.

Разными способами мы пытаемся подавлять то, в чем не готовы признаться не то что близким, а даже себе. Изо дня в день мы прикрываем свою обнаженную суть, держим себя под строгим контролем, чтобы по случайности не выплеснуть наружу все, что нельзя показывать. Такие вот мы «темные лошадки».

Узнали себя в описании? Если да, то не думайте, что с вами что-то не так. Тень есть у всех. «И если вы ничего плохого не делаете, то лишь потому, что вам не представилось возможности» [4]. Или вы очень хорошо притворяетесь.

Притворяться и прогибаться под изменчивый мир — это труд. По интернету гуляет фраза: «Чтобы стать как все, надо хирургическим путем удалить часть органов или сделать харакири и заставить себя поверить, что все так и было». Надо всегда быть начеку: сначала оценить реакцию других и только затем проявить собственную. Держать ухо востро, нос по ветру, язык за зубами — тормозить свои слова или движения и фильтровать речь.

Мы используем маску, чтобы заглушить бессознательную мысль: «Я недостаточен. Чтобы получить все нужное, мне необходимо играть какую-нибудь роль». Маска — это этакий соцпакет, набор уместных качеств и поведенческих моделей.

Это свойства, которых у нас нет, но мы делаем вид, что они есть. Это подмена эмоций, которые мы на самом деле испытываем, — теми, которые предъявляем вовне.

Давайте посмотрим, как именно это происходит.

Мы с вами уже говорили о том, что рождаемся, не зная, что такое плохо, а затем чутко ловим, чего от нас ждут (рис. 1., табл. 1). Мы быстро учимся понимать, что отношение к нам зависит от того, насколько поведение соответствует внешним требованиям. С детства каждый из нас получает и усваивает множество явных и скрытых посланий: «Не балуйся, сиди спокойно», «Хорошие девочки не бывают злыми», «Мальчики не плачут». Мы делаем вывод: «Громкий смех и веселость вызывают у мамы тревогу», «Мое желание “сделать все быстро” обижает отца». Мы слушаем, смотрим и стараемся соответствовать требованиям близких, потому что боимся потерять их расположение, разочаровать или вызвать гнев. Утаивание естественных качеств нашего истинного «я» и стремление понравиться другим (прежде всего родителям) позволяют нам выжить в юном возрасте, когда мы не можем сами о себе позаботиться.

Мы учимся быть покладистыми, потому что родителям не нравится, когда мы злимся и настаиваем на своем («Как тебе не стыдно пререкаться с матерью!»). Нас атакуют поучения ближайшего окружения из разряда «Как делают хорошие дети». Каждый родитель верит при этом, что ребенок вырастет приличным человеком и будет устойчив к жизненным невзгодам. Когда общество и близкие считают наши желания и эмоции неуместными, наказывают за поведение и порицают поступки, мы инстинктивно начинаем их избегать, чтобы вписаться в установленные рамки. Громко смеяться — неприлично, проявлять инициативу — опасно, опаздывать — плохо, быть сексуальной — стыдно. Эти качества и желания отправляются в тень: мы подавляем их и делаем все, чтобы соответствовать стандартам и не быть отвергнутым.

Возможно, вы подумаете, что во взрослом возрасте мы наконец-то обретаем свободу, ведь нас больше не сковывают никакие правила и условности? Отнюдь. Мы забиваем на врожденные наклонности и желания, к которым наше окружение не было готово, и при этом продолжаем сохранять фантазию о том, как получать то, что нам необходимо. Она состоит из ожиданий и надежд, при каких условиях можно было бы получить от окружения любовь и удовлетворение своих потребностей: «Если бы я вел себя правильно (лучше объяснял, больше старался, поработал над собой, вылечился…), то смог бы сделать наши отношения лучше (понравиться тебе). Я стану лучше всех, всем вам докажу, и вы меня полюбите (восхититесь, признаете, будете гордиться…)».

Итак, что мы делаем для создания маски:

• Мы предпочитаем проявляться только так, как приемлемо для значимых людей, без какой-либо угрозы.

• Мы ищем тех, на кого надо быть похожими, слушаем, как нам следует себя подавать.

• Мы усваиваем правила: всякая старушка нам генерал, а в поучениях старших нельзя сомневаться, тем более протестовать.

• Мы приспосабливаемся к законам социума. Знаем, кто обладает властью, кого лучше избегать, а с кем нужно дружить. Для этого расшифровываем тонкие сигналы ситуации, оттачиваем умения, которые приносят выгоду, а всё прочее маскируем и подавляем, чтобы не тратить сил на то, что не срабатывает, и не получить наказания за то, что раздражает. Это обязательное условие признания обществом, гарантия нашего выживания и процветания. Мерило, «что такое хорошо и что такое плохо».

К совершеннолетию мы превращаемся в комбо из рутин, правил и традиций. Все, что не входит в состав комбо, отправляется в тень.

Нас убедили, что некоторые эмоции (радость, воодушевление, азарт) — светлые, а другие (злость, гнев, печаль, отчаяние) — темные, и научили подавлять их. Как это происходит?

• Мы чувствуем неприемлемую эмоцию или ловим себя на неприемлемой мысли (например, злость или зависть).

• Подавляем неприемлемое переживание. Оно уходит в тень.

• Чтобы скрыть следы преступления, мы надеваем маску.

На мой взгляд, отлично отражают суть цикла «тень — маска» следующие строки:

Быть хорошей девочкой, но при этом сумеречным ребенком:

это как быть согласной, одновременно глухой и звонкой… [5]

Давайте посмотрим, как это происходит в реальной жизни на примере моей клиентки. Вот ее рассказ:

Я смеялась громче всех. Иногда это был гомерический хохот с истерическими вкраплениями по поводу самой скромной подростковой шутки прыщавого одноклассника. Смеялась до синего лица, до слез из глаз, до рези в животе, до взбухших вен на шее, называя это словом «веселье». А дома папа бил маму.

Когда веселиться перестало получаться само собой, я придумала, как можно вызвать подобное состояние дикой взбудораженности.

Щекотка. «Щекотливые сцены» стали обязательным атрибутом нашего с сестрой вечернего препровождения. Главная их задача — довести до такого уровня физического нетерпения, боли, чтобы упасть в изнеможении с глубоким выдохом: у-у-у-у-уф…

Мне 40, и я до сих пор смеюсь, когда хочется выть от ужаса.

Смех и щекотка — альтернатива детской мастурбации — способы почувствовать себя живой, получить хоть какие-то ощущения в застывшем от шока теле. Они помогали О. сбрасывать дикое напряжение, поэтому, очевидно, во взрослом возрасте у нее перекрыты каналы выражения чувств. Веселье — эмоция-перевертыш. Она испускает вовне ложный импульс, подсовывая миру не себя, а вечно довольную хохотушку. Чувства скрыты не только от людей, но и от себя. Так появляется маска клоуна.

Приведу рассказ еще одной клиентки:

Всю жизнь моя семья жила в нужде. Ни вкусной еды, ни модной одежды мне не полагалось, а современные интересы тем более были под запретом. В 9-м классе выяснилось, что у меня способности к информатике, я даже выиграла республиканскую олимпиаду, и за первое место мне полагались стажировка в ИТ-колледже и компьютер. Будущее впервые мне улыбнулось. Но уже через год мой ПК пришлось продать, чтобы закрыть долги родителей. Тогда я сказала себе: ИТ-сфера меня больше не интересует, — и увлеклась поэзией.

Моя клиентка подавила свои боль, растерянность, отчаяние и все то, что непосильно обработать. Она похоронила свои интересы и надежды и надела маску «творческой девушки».

У 13-летней Оли сильная экзема. Когда кожа воспаляется, в ней появляется трещина. Она засыхает, а потом лопается и кровит. В Олином сердце тоже трещина. Ее родители долго и мучительно разводятся.

«Ты кого больше любишь — маму или папу?» Ребенок, зажатый в тиски взрослых игр, молчит и… раздваивается. Ночевка то там, то здесь. Тут мама подтыкает одеяло ночью, там папа открывает форточку. Для мамы Оля любит балет и брокколи, для папы — хоккей и пиццу.

«Папа нас предал, когда вырастешь — поймешь».

«Маме нужна только она сама. Тебе пока рано об этом думать».

Один врач предположил, что Олина экзема на руке имеет невротическую природу. Прописал мазь и сказал: «Главное — устранить ситуации, которые провоцируют переживания, и создать в семье благоприятную психологическую обстановку». Мазь купили.

Иногда мы разделяемся на части, чтобы перенести «непереносимое».

У К. было две мамы. Абсолютно разные. Первая — нежная, строгая и спокойная, любопытная и улыбающаяся. Она держала дочь за руку, пела песни, читала «Айболита», варила вкуснейший борщ на свете. Всегда с аккуратной стрижкой, волосами, заправленными за уши, и челкой набок. Вторая — пьяная, деструктивная, скандальная. Ее волосы напоминали бесформенный куст заброшенного садового общества, а глубокий разрез темно-красного рта — открытую рану. Ее лицо всегда заливали слезы: черная тушь с ресниц размазывалась по лицу, нос краснел и хлюпал. Невозможно было понять, эти слезы от трезвого горя или пьяного счастья.

Образ матери расщепился в мозге К. на здоровую и нездоровую части. Сложность состояла в том, что пьяная мама отвергала дочь, была к ней холодна и отстранялась, и К. старалась взаимодействовать со здоровой и притворяться, что другой не существует. Из-за детской травмы личность стала двойственной: ее сохранная часть хотела отношений, добивалась их, а другая, задетая травмой, тревожилась и дистанцировалась. В итоге К. на людях — яркая, суперкокетливая, мегаинициативная, а в отношениях — максимально закрытая и отвергающая.

Существует австралийская поговорка: «У высоких маков срезают голову». «Быть собой» в публичном пространстве позволено лишь единицам. На работу ходим не совсем мы, а наша отредактированная, выточенная под общество версия.

Чувствуя, что внутри много того, что способно вызвать у других отвращение, раздражение или смех, мы выставляем в качестве аватара на обозрение интеллигентность, великодушие или доброту — лучшую версию себя.

«Я знаю, какой я на самом деле. А вдруг все увидят меня таким? Может, не заметят? Может, пронесет? Нет, наверняка заметили…»

В личных отношениях мы продолжаем подстраиваться, стараемся быть удобными, притворяться и прятать свои инстинкты. Мы выбираем партнеров, которые не готовы видеть нас настоящими: «Давай я буду, кем ты хочешь, а ты — кем хочу я».

Такая жизнь становится каскадом вымыслов, театром, в котором мы актеры. Мы ведем себя при общении друг с другом так, будто играем спектакль. Отрепетированная роль, экипировка, грим. Подобная игра — тяжелая психическая работа, ее не получится выполнять бесконечно. Когда начинается совместная жизнь, держать маску в непосредственной близости с другим человеком слишком энергозатратно.

И тут оголяются наши ахиллесовы пяты.

Снимая маску на работе, мы вынуждаем людей видеть то, чего им видеть не полагается. Посмотрите на лица коллег на совещании: сосредоточенные, целеустремленные, заинтересованные. А если взглянуть на них же, когда люди возвращаются в свои кабинеты? Хмурые, недовольные, с поджатыми губами и сморщенным лбом. Без публики, на которую надо работать, оковы защиты падают и контроль снижается. Добавьте сюда усталость, стресс, болезнь, неожиданную ситуацию, непривычные обстоятельства — темная часть тут как тут.

Мне запомнился один случай. Меня подвозила на конференцию одна интеллигентная дама, преподаватель кафедры старославянского языка. Она ратовала за чистоту речи и муштровала нас так, что даже не пускала на лекцию без орфоэпических словарей. Имела право: со своим идеальным слогом и манерами она слыла образцом для лингвистического подражания. Но стоило на «зебру» неожиданно выбежать пешеходу, как эта дама ударила по тормозам и принялась извергать потоки не слишком литературной речи. К моему сожалению, я помню все, что кричала она тому несчастному. Таких слов в словаре Ожегова не найти.

Профессиональную маску мы надеваем, как только понимаем правила игры, в которую попали. В одной организации надо быть оригинальными и постоянно обращать на себя внимание. В другой — ровно наоборот: выделяться и быть особенным опасно. Здесь, «чтобы сделать карьеру, лучше носить все серое, держаться в тени и не проявлять инициативы» [6].

Редко где сотруднику позволительно быть сильнее руководителей, умнее, быстрее и свободнее в своих решениях. Слабому руководителю сильный подчиненный невыгоден, поскольку угрожает его авторитету и становится источником постоянной провокации. Большинству из нас приходится пообтесаться на рабочем месте. Самый простой способ приструнить нас — дать понять, что мы обычные. «Ты такой же, как все, и даже хуже. С чего ты взял, что ты особенный?» «Украденная» особенность направляется туда, куда выгодно. «Вот сюда не суйся, а продавать ты должен идеально и не позорить отдел». Нас дрессируют и заставляют «прыгать» в угоду общественным интересам.

Когда мы идем в магазин за покупками или заходим в ресторан, в банк, на почту, то соскальзываем в определенные социальные роли. Мы становимся клиентами, говорим, действуем и мыслим соответствующим образом. Продавец или официант тоже играют свою роль, обращаясь с нами как с клиентами. Начинает действовать огромное количество обусловленных моделей поведения, определяющих природу взаимоотношений, — вместо людей общаются концептуальные мысленные образы.

Чем сильнее люди отождествляют себя со своими ролями, тем менее естественными становятся отношения. Чем статуснее роль, тем больше вероятность отождествления. Большинство людей, занимающих должности во властных структурах этого мира, — политики, телевизионные знаменитости, а также деловые и религиозные лидеры, — полностью отождествляются со своими ролями. Говорят, что Джон Кеннеди просил дома называть его «господин президент». Неудивительно, что мы так любим общаться с простыми людьми, ведь, например, дворник со своей ролью не отождествляется.

У каждого из нас есть не только мысленный образ другого человека, но и образ самого себя, взаимодействующего с другими. Поэтому в отношения с людьми вступаем уже не мы как таковые, а тот, кем мы себя считаем, то есть наша роль. Таким образом, наш концептуальный образ себя вступает в отношения с концептуальным образом другого, созданным на основе стереотипного восприятия.

Именно поэтому в отношениях между людьми так много конфликтов. Это не настоящие отношения, а взаимодействие масок.

Маска — неоднозначная вещь. Само по себе ее наличие — не хорошо и не плохо. Она просто рабочий инструмент коммуникации, который помогает адаптироваться и защитить свое внутреннее «я». Однако у маски есть неприятные последствия. Когда мы носим ее постоянно, то теряем себя.

Однажды я ощутила, что живу уже не свою жизнь. Моя маска сделала пару плохих вещей и умопомрачительную карьеру, купила дорогую машину и молодого мужа. Подхожу к зеркалу: женщина в брендовом костюме, жалкая какая-то… под глазами синяки, под искусственной улыбкой — звериный оскал, крем на коже плотной пленкой, хочется в ванну, содрать ногтями липкую маску — и в слив ее.

Благодаря маске мы добиваемся высокого дохода, статуса в обществе, идеального отражения и… получаем жуткую тревогу: что-то не то. Маска застывает, покрывается тонкой сеткой морщин, где-то осыпается. Фальшь ощутима, она скрипит на зубах и заставляет еще больше работать, покупать, еще усерднее отбеливать эти самые зубы. Возникает путаница идентичности: у нас появляется чувство замешательства относительно того, кто мы, ощущение отличия одной своей части от другой и несогласованности действий этих частей. Чем тяжелее на душе, чем краснее помада.

Постоянно притворяться — значит наращивать тень. Это происходит примерно так: человек живет, а за плечами у него огромная черная плотная туча. Каждый раз, когда снова приходится вытерпеть обиду, промолчать, согласиться на неприятное, туча сгущается. Она подпирает спину, не дает возможности идти спокойно. Многие из нас живут с такой тучей всю жизнь. «Мы скрываем от общества темную сторону своей сущности. Вот только чтобы избежать смертной тоски, нам никогда не нужно пытаться скрывать ее от себя» [7].

«Маска нужна любому человеку, без нее мы беззащитны и обнажены, как в бане. Если к определенному возрасту не создаешь свою защитную публичную личину, а щеголяешь перед социумом в затрапезной пижаме или семейных трусах, то жить намного тяжелее. Ум все-таки предполагает стремление к защищенности в частной жизни» [8].

Люди без маски выглядят слишком естественными, настоящими, а мы не знаем, что с этой естественностью делать. С одной стороны, на уровне формального общения есть четкие алгоритмы поведения и речевые скрипты. С другой — формальные фразы и отношения вызывают тоску по более глубокой связи. Глубже — значит еще меньше ролевых масок, больше откровенности. Как себя вести? Надо чувствовать, думать, реагировать, включаться. Надо быть живыми.

Что бывает, если человек отличается от большинства, мы все видели. Как только он заступает за условную линию, сталкивается с осуждением. О нем говорят, показывают пальцами, сплетничают. Если человек не такой, как все, — это повод его ненавидеть. Мы боимся быть нелайканными, странными, несовременными, «не такими». Толпа, где «первые на последних похожи» [9], нужна нам, чтобы не остаться на периферии. Мы подозрительны к тому, кто кажется «слишком хорошим, чтобы это было правдой». Любая инаковость воспринимается как угроза, потому что противоречит основной жизненной программе. Особенности «белых ворон» заставляют чувствовать себя неловко.

Чудакам, которые не получают «плюшек» (званий, регалий, привилегий, денег) от системы, тем, кому не нашлось в ней места, остается превратиться в невидимку. В «человека 404». Этот термин — аналогия с техническим сообщением при неверном наборе адреса страницы в интернете: «Ошибка 404» — страницы не существует. «Люди-ошибки» — вы точно встречались с ними, но не вспомните ни имен, ни лиц. Их отторгла система, они растворились в толпе, не оставив следов. Все остальные продолжают играть.

Маска и тень — пара. В рамках дуализма у любого явления есть его противоположность. «Я хороший — я плохой», «я несчастлив — я счастливый». Тиран — жертва, насильник — потерпевший, грешница — святая, победитель — проигравший, добрый — злой, нежный — грубый, жадный — щедрый, счастливый — несчастный. Акцентируясь на одной противоположности, мы перестаем учитывать другую. Делая выбор в пользу успеха, мы не разрешаем себе ни единой ошибки, ни единого промаха. Выбирая сложность, мы не позволяем себе простоту нигде и ни в чем. Умный человек должен отречься от поведения и выборов, которые не подходят под критерий ума. Щедрому приходится скрывать свою экономность.

Жесткая оппозиция в дуальных парах приводит к тому, что мы видим человека однобоко. Механизм преувеличения вносит свою лепту.

Простой — это тупой, безмозглый, недалекий, некритичный.

Экономный — скупой, жадный, зажимистый.

Хитрый — лицемерный, фальшивый, двуличный. Все хитрые люди — жулики и мошенники.

Чаще всего подавляется сексуальность и слабость. Сексуальный в наших глазах — это похотливый, неверный, распущенный. В парадигме дуального мышления сексуальная женщина априори не может быть благочестивой и порядочной. Это архаичный взгляд на женщину, который предполагает существование одновременно двух главных женских образов: Мадонны и блудницы. «Первый, положительный, образ наделялся чистотой, понимаемой как отсутствие сексуальности и отвращение к половой жизни, а второй, отрицательный, являл в себе агрессивный секс, “похоть” и соблазн» [10].

Женщина вынуждена расщепиться на части: я «какая угодно, но не такая». Она старается «не позориться», «прятаться», фокусировать внимание на «светлой» стороне и усиливать ее. Однако другая сторона не перестает существовать, она подавлена и отторгнута, — и тень тут как тут.

Слабость — однозначный порок. Никто из нас не хочет быть слабаком. Маска героя начинает доминировать, заставляя все части личности прогибаться под геройские задачи. Нужно быть сильным — любой ценой. Надо бороться и соответствовать. Но герой сражается до последнего, поэтому обречен.

В каждом из нас есть все человеческие черты. Представьте себе человека, приемлемые качества которого находятся в правой его части, неприемлемые — в левой. От какой части можно отказаться? Не напоминает ли это выбор, какая нога менее важная — правая или левая?

Когда мы отвергаем свое я-сексуальное, из нашей жизни уходят либидо, творчество, игра. Когда выдворяем я-хитрое, из жизни уходит изобретательность. Мы идем напрямую или напролом, не замечая обходных путей. Когда мы бичуем свое я-грубое, то пропадает возможность руководить и управлять своей жизнью. Отказываясь от я-слабого, мы обрекаем себя на достижение целей ценой здоровья, отношений, времени и истинных желаний.

Уходя в одну из крайностей, мы вынуждены соответствовать требованиям, которые эта крайность предъявляет. Для психологического равновесия нам надо вернуться в состояние баланса, середины. Только в середине мы проживаем себя. Мы думаем своей головой и опираемся на свои ощущения.

Здоровая позиция выглядит так: мир больше, чем «черное — белое», и я тоже. Я не положительный герой и не отрицательный. Я сложный, объемный герой и живу в мультивариантных сценариях. Можно быть сильным и уязвимым, ответственным за других и умеющим выбирать себя, сексуальным и благопристойным, импульсивным и здравомыслящим, когда это нужно. Можно искать лучшее решение из возможных, но давать себе право на несовершенство.

Важно стремиться к амбивалентности — палитре противоречивых чувств, не исключающих одно другое, а сосуществующих. В светлом есть темное и наоборот, а между ними — пятьдесят оттенков серого. Тень призывает — будь собой, маска говорит — подстраивайся под других. Баланс в том, чтобы быть «светлым» в той мере, в какой этого достаточно для социума, и быть «темным» настолько, насколько нужно для своего спокойствия и внутренней свободы.

Дорога к такому балансу порой оказывается длиною в жизнь.

4. Цитата из романа «Унесенные ветром» М. Митчелл.

3. Джонсон Р. Сновидения и активное воображение. СПб. : Корвет, 2017.

9. Слова из песни «Скованные одной цепью» группы Nautilus Pompilius.

10. Слова немецкого психолога Вильгельма Йонена. Цит. по: Щербатых Ю. В. Семь смертных грехов, или Психология порока для верующих и неверующих. М. : АСТ, Астрель, 2010.

7. Джонсон Р. Как овладеть своей тенью. Глубинные аспекты темной стороны психики. М. : Институт общегуманитарных исследований, 2016.

8. Рубина Д. Одинокий пишущий человек. М. : Эксмо, 2020.

5. Желудова К. oh, girl // Стихи.ру. https://stihi.ru/2014/09/30/8148?ysclid=mdofc05a9j576188754.

6. Высказывание приписывается французскому политику Шарлю Морису де Талейран-Перигору.