На негнущихся ногах я вошла в реанимационный блок и застыла на пороге, когда пожилая медсестра подняла взгляд от лежащего на столе журнала, в который вносила какие-то записи. Несколько секунд она смотрела, будто живой рентген, а потом поднялась со стула и спросила неожиданно мягким голосом:

– Ну и чего ты застыла, дочка? Бери своего мальчугана.

– Я… – голос предательски задрожал, растеряв все слова еще где-то на подходе к горлу, пальцы впились в концы пояса больничного халата, а глаза опустились в пол.

– В первый раз, – покачав головой и вздохнув, то ли сетуя на мою нерасторопность, то ли констатируя озвученный факт, женщина подошла и взяла меня за руку, повела в небольшую комнатку, отделенную от блока двойной дверью, и показала на полочки с перевернутыми вверх дном бутылочками. – Давай, мамочка, учиться тогда будем. Бери бутылочку… Госпадя, да что ж ты трясешься-то так? Держи ее крепче… Вот! Смесь в нее теперь сыпь и не жалей. Твой мальчишка даром что самый маленький, а лопает любому другому на зависть. Воду теперь лей из чайника – как знала, поставила…

Я никак не могла унять дрожащие руки, но под чутким руководством медсестры все же умудрилась приготовить смесь и даже вспомнила, что перед тем как ее давать, надо проверить температуру. Капнула немного белой жидкости себе на сгиб запястья и женщина не оставила это действие без похвалы:

– Умничка какая. Звать-то тебя как?

– Эва.

– Ну а я – Нина Алексеевна, – улыбнувшись, женщина забрала бутылочку, посмеиваясь над тем, как я в нее вцепилась. – Отдай уже. Переболтаешь в пену, мальчонка тебе весь халат угваздает. Пойдем теперь обратно, – пропустив меня вперед и прихватив полотенце из ровной стопки, показала на кресло, бросив быстрый взгляд за стекло, за которым застыл Назар, и снова улыбнулась. – Папаня-то ваш уже извелся весь. Серьезный какой. С таким не пропадете. Вон как бдит. Только все одно – оба бестолковые, имя ребенку до сих пор не дали.

– Захар. Захар Авалов, – еле слышно выдохнула я севшим голосом и, найдя глазами глаза Назара, взглядом попросила не ругаться, когда Нина Алексеевна сняла табличку с кувезы и повесила другую.

Мы не обсуждали вопрос имени малыша. Мы вообще ничего не успели обсудить. Когда в плате прозвучало предложение Жанны выкупить отказную, встретились глазами на секунду, и я сорвалась в реанимационный блок раньше, чем Назар кивнет мне и произнесет Воронцовскому: «Ярослав Всеволодович, подготовьте и оформите документы.» И сейчас, стоя за стеклом, Назар прикипел к имени взглядом, одними губами произнес его и свою фамилию и улыбнулся так широко, что у меня выступили слезы.

– Вот теперь можно и с мамой знакомиться. Заждался, поди, Захарушка? – негромко бормоча себе под нос, медсестра подняла заплакавшего малыша и помогла мне его правильно взять, поправила руку. – Головку поддерживай, Эва. Вот, умничка…

Женщина говорила что-то ещё, только для меня все звуки померкли и исчезли, стоило прижать к себе плачущего ребенка. Я не отдавала себе отчет, не думала откуда во мне все это проснулось. От плача маленького и такого беззащитного человечка, потянувшего ко мне свои ручки, в груди появилось что-то выламывающее ее до боли и щемящее своей необъятной нежностью. Оно заполнило меня так, что из глаз брызнули слезы и сорвало дыхание, а сердце, рванув сквозь ребра, забилось часто-часто. С первой секунды затрепетало, принялось нашептывать моим рукам поправить край тонкого одеялка, в которое завернули Захара, прижать его к себе, согреть своим теплом. Подсказало взять поданную бутылочку, поднести соску к распахнувшимуся ротику и покачивать, баюкая, нашего с Назаром мальчика. Слезы все текли по щекам, застилали глаза, а губы шептали что-то неслышное, обволакивающее, укрывающее…

Если в реанимационный блок я входила со страхом, то из него – выпорхнула. Распахнувшиеся за спиной крылья подхватили и понесли меня по коридору так, что ноги едва успевали коснуться пола. Я летела над ним, чтобы рассказать Назару о том, как крепко вцепились маленькие пальчики Захара в мой. Как они держали и не отпускали меня до тех пор, пока он не уснул. Как Захар морщит носик и зевает, хмуря бровки. Я хотела посмотреть в глаза Назару и сравнить искорки, которые увидела в глазках нашего малыша, с его. Хотела прижаться, поделиться с ним счастьем, захлестнувшим меня с головой, и спросить, что он узнал у врачей и когда Захара переведут в обычную палату. Спешила, но пробегая мимо окна, замедлилась на мгновение, которого хватило узнать в садящейся в такси блондинке Жанну. Замедлилась и побежала дальше, вычеркнув увиденное из памяти, не оставив о нем даже упоминания. Как Нина Алексеевна поменяла таблички на кувезе, не спросив почему пришла я, а не Силантьева – будто и не существовало ее никогда, – так и я стерла из памяти все, что было связано с Жанной. Захар никогда не был ее сыном. Он всегда был, есть и будет нашим с Назаром ребенком. И я вновь поспешила поделиться своим счастьем, чтобы потом вернуться в реанимационный блок к нашему малышу.

– Я не хочу больше слышать о ней ни слова, мама! – рык Назара, будто удар парового молота, остановил меня на углу рекреации и сердце пропустило удар, чтобы после следующей фразы сорваться вскачь. – Это наш с Эвой ребенок. Наш! Все. Перезвоню, когда станет известно что-нибудь. Мы решили остаться здесь. Эва уже кормила Захара. Да. Захар. Все, мама. Надеюсь, мы с тобой договорились.

Я вышла из своего укрытия, прижалась к груди злого, как черт, Назара и кивнула его негромкому, но пугающе рычащему:

– Это наш сын. Какого… им так сложно это понять!?

– Наш, – повторила за Назаром и посмотрела ему в глаза. Увидела в них с новой силой вспыхнувшие искорки, провела пальцами по все ещё жестким скулам. – Наш, – произнесла снова. – Это наш малыш, Назар. Наш.

Я шептала это его губам, целуя их и вдыхая в них то, что появилось внутри меня, когда взяла на руки Захара. Шептала его глазам и новым несмелым искоркам, появляющимся в глубине. Вспыхивающим и разгорающимся все ярче, стоило мне снова произнести:

– Наш. Захар – наш малыш. Наш.

– Наш, – выдохнул Назар.

Прижал меня к себе так крепко, чтобы я почувствовала, как его сердце, оживая, ударило раз, второй, третий… Почувствовала, что оно услышало мое, отзывающееся, и расплакалась, впитывая набирающие силу гулкие удары.