Хуже ночных звонков могут быть только звонки, которых не хочешь слышать. Ты знаешь, что он раздастся, но до последнего надеешься, что не услышишь трель мобильного. Особенно ночью.
Я тянусь к вибрирующему телефону, уже догадываясь чей голос услышу. Поднимаюсь с кровати и спускаюсь на кухню, оттягивая неизбежное по максимуму:
– Да.
– Назар Георгиевич, приношу свои извинения за столь поздний звонок…
– Давайте обойдёмся без заходов издалека, Ильяс Милошевич, – ставлю кружку на поддон кофемашины – уснуть уже не получится, – выбираю двойной эспрессо, но услышав сзади шаги, меняю на обычный и рядом со своей пристраиваю вторую кружку для Эвы.
– Силантьева родила. Мальчик. Два триста. Сорок один сантиметр…
Голову ведет даже с учётом того, что готовился услышать эту новость. Кладу продолжающий бубнить телефон на столешницу, впиваясь в ее край пальцами.
«Сука, почему так рано?»
– … перевели в реанимацию…
Голос врача, выведенный Эвой на громкую связь, продолжает вгрызаться ржавым напильником прямиком в мозг. Он пульсирует, отказываясь принимать информацию, отторгает ее, как инородное, и взрывается внутри черепной коробки после сухого:
– … готовы взять биоматериал для проведения теста ДНК. Назар Георгиевич? Алло! Назар Георгиевич, вы меня слышите?
– Да… Я вылетаю первым рейсом.
Жму иконку сброса вызова и мотаю головой.
«Сука! Почему так рано? Ещё даже не сентябрь!»
Пальцы колошматит, и поданный Эвой стакан пару раз ударяется о зубы. Жадно глотаю, только в горле першит все сильнее, будто вместо воды пью концентрированную кислоту.
Сигареты.
Вдохнуть едкий дым. И выдохнуть, дернувшись от коснувшихся плеч ладоней.
– Я лечу с тобой. Пойду соберу вещи.
Перелет. Такси. Гостиница.
Все как в тумане. И сквозь него меня ведёт неисчезающий фиалковый ориентир и тепло ладони, не выпускающей мою ни на секунду.
Первый визит в клинику.
Сдать анализы и развернуться, услышав предложение посмотреть на ребенка. Я не могу заставить себя надеть халат с бахилами и пройти в реанимационный блок. Не могу пересилить себя и посмотреть сквозь стекло на комочек в кувезе. Выхожу в коридор, не выдержав и минуты, чтобы привалиться спиной к стене и продышаться.
Перед глазами молочная пелена, и каждый ее глоток выжигает кислород в моих лёгких. Я рву галстук и пуговицы воротника, распахиваю окно и хватаю воздух ртом, отказываясь от нашатыря и помощи. Я не хочу сидеть или лежать. Все что я хочу – побыстрее получить ответ.
Закрыв глаза, опускаю пальцы на ручку двери.
Выдох.
Войти и поднять взгляд на Эву. Нащупать ее ладонь.
Посмотреть на комочек в кувезе…
Из соседней достают похожий и надрывно плачущий, передают в руки измотанной девушке опустившейся в кресло, а после закрывают от нас ширмой.
Тишина. И буквально сразу новый плач, уже слева. Там тоже появляется кресло и девушка в халате. Снова ширма и суетящаяся у кувезы медсестра. Она что-то спрашивает у второй, отрицательно помотавшей головой в ответ, и исчезает, чтобы вернуться с бутылочкой в руках.
«Что!?»
Грудь раздирает от злости и ненависти, когда медсестра идёт к кувезе с пометкой «Силантьева Ж. Ю. мальчик» Пальцы Эвы впиваются в мою ладонь, а в тревожном взгляде читается ровно тот же вопрос, который мне хочется прохрипеть в лицо Жанны, вцепившись ей в глотку.
Стучу костяшками в стекло и одними губами спрашиваю что происходит и где Жанна. Кажется, мы с Эвой перестали дышать, когда осознали ответ:
«Отказалась кормить.»
Если бы я понимал, что мной движет. Если бы мог объяснить себе зачем остался…
Через два с половиной часа внутри реанимационного бокса снова появились кресла, ширмы, мамочки и бутылочка со смесью.
От одного ее вида в груди заклокотало с новой силой. Ноги сами понесли меня по коридорам в сторону кабинета главврача, в который я ворвался без стука.
– Ильяс Милошевич, Силантьевой уже сообщали, что я приехал!?
– Назар Георгиевич? Чем могу вам помочь? – удивленное выражение сползло с лица мужчины, когда я прорычал свой вопрос ещё раз, уже нависая над столом:
– Я спросил, вы сообщили Силантьевой о моем приезде?
– Нет, Назар Георгиевич. Но если вы хот…
– Нет, не хочу, – обрываю врача на полуслове. – Официально я приеду в день получения результата теста. До этого момента меня в клинике нет и не было. Сколько времени занимает тест?
– Обычно два-три рабочих дня.
– У вас сутки Ильяс Милошевич. Сутки! В порядке исключения, Ильяс Милошевич, – взяв в руку ручку, вывожу на первом попавшемся на глаза листе пятизначную цифру и разворачиваю к мужчине. – Достаточно веская причина, чтобы вы поторопили своих лаборантов или специалистов?
– Вполне, – кивнул, прокашлявшись в кулак, врач.
– Тогда у меня остался последний вопрос, Ильяс Милошевич. Почему Силантьева не приходит кормить ребенка!? Какого хрена приходят все, а она нет!?
– Об этом вам стоит поговорить с ней самому, Назар Георгиевич. Я не могу насильно заставлять кормить ребенка грудью. И так же не могу заставлять взять малыша на руки, – мужчина взял небольшую паузу, чтобы я осознал всю прелесть картинки и заскрежетал зубами, а после поставил точку. – К счастью, в моей клинике такие случаи редкость.
Кресла, ширмы, бутылочка…
Кресла, ширмы, бутылочка…
Кресла, ширмы, бутылочка…
Замкнутый круг. С самого утра.
И лишь после третьего я стучу костяшками в стекло и прошу медсестру поднести поближе и показать мне комочек перед тем, как она переоденет и вернет его в кувезу.
Семь часов назад я узнал, что этот комочек – мой сын, и простоял у стекла, всматриваясь в его лицо и ища сходство.
Шесть часов назад он заплакал, а мать моего ребенка снова отказалась его кормить. Я слушал, как надрывается мой сын, стирал эмаль на зубах пока ему приготовят смесь, и хотел притащить за шкварник Жанну в реанимационное отделение.
Спустя час к ней в палату вошёл Воронцовский с документами, в которых не стояло моей подписи, и сообщил, что я прилетаю вечерним рейсом. Время, выделенное Жанне изучить бумаги вдоль и поперек. Время, за которое она могла, но ни разу не пришла в реанимационный блок.
Три часа назад комочек снова завозился, и я вышел в коридор, чтобы вернуться через пятнадцать минут и ещё раз убедиться – бутылочка со смесью.
Два часа назад позвонила мама и сказала, что половину диагнозов ставят всем недоношенным малышам и предложила прилететь с дядей Веней, чтобы проверить так ли обоснованы оставшиеся.
Полчаса назад мой ребенок чихнул и, испугавшись, заорал так, что у меня внутри что-то оборвалось. После очередного кормления я подошёл к стеклу и постучал в него костяшками, чтобы медсестра поднесла поближе и показала мне моего сына, а он раскрыл глаза.
– Привет, – просипел я, нащупал пальцами ладонь Эвы и протолкнул вставший поперек горла комок.
Втянув носом воздух, задерживаю дыхание и начинаю мысленно считать до десяти.
Шоу доморощенной актрисы, предназначенное для одного, максимум двух зрителей, явно не предусматривало появление в их числе третьего – Эвы. Сорванная с первых секунд программа, зависла на секунду и выбрала самый действенный по мнению Жанны вариант – слёзы. И не понятно кого она пыталась разжалобить – меня, Воронцовского или Эву. Адвокат в принципе не мог повлиять на уже принятое и изложенное на бумаге решение. Эва не слышала и половины эмоционального фонтана и с белым лицом смотрела на пепельницу и очень артистично трясущийся кончик сигареты, к которой Жанна присасывалась в перерывах. А я… Я не верил ни в надрывный вой с заламыванием рук, ни в душещипательные жалобы на жестокий персонал, ни в льющиеся рекой слезы. Кивал, будто соглашался с каждым пунктом обвинений, а сам ждал, когда Жанне надоест ломать комедию и она, наконец, выдохнется.
– Тебя не устраивает двадцать пять процентов алиментов? – медленно подхожу к столу, на котором лежат экземпляры соглашения, но тянусь не к ним, а к пачке сигарет, чтобы смять ее и снизить зашкаливающую концентрацию ментолового дыма.
– Назар! – истеричный визг бьёт по ушам и обрывается звенящей тишиной после моего вопроса:
– Ты можешь сказать, что именно тебя не устраивает?
Поворачиваюсь лицом к Жанне, забираю и тушу сигарету, после открываю окно, впуская свежий воздух в палату больше похожую на номер люкс пятизвездочного отеля, чем на «камеру», в которой я заточил бедняжку, лишив возможности развлекаться. Что не помешало и тут найти сигареты.
– Что. Тебя. Не устраивает, – вновь повторяю вопрос, разделив его на слова. И выдвинув два стула, отношу один Эве, застывшей у дверей, а на второй опускаюсь сам.
– Назар, это же наш ребенок, – Жанна косится на мои ладони, сканирует правую у Эвы и вновь срывается в слезы. – Назар! Это же наш ребеночек! Ты же сделал тест… Ты же видел результат…
– Видел. Не отрицаю. Поэтому и предлагаю двадцать пять процентов. Все согласно букве закона. Можешь спросить у юриста, – киваю в сторону Воронцовского. – Мало?
– Назарчик, ты сошел с ума!? – размазанная тушь, всхлипывания. – Я… я же не могу без тебя!
– Ложь.
– Я же люблю тебя!
– Снова ложь.
– Я же родила тебе сына, а ты меня бросишь после этого!? Променяешь на какую-то шалаву, с которой…
– Заткнись! – рявкаю и прошу Воронцовского выйти. – Ярослав Всеволодович, вы бы не могли оставить нас наедине? – перевожу взгляд на Эву, но она отрицательно мотает головой:
– Нет. Я не уйду. Пусть она договорит, – в голосе Эвридики ощутимо потрескивает нарастающее раздражение, а сама она делает шаг вперёд. – Шалава, которая что?
– Эва, пожалуйста, – повторяю, поднимаясь на ноги, и осекаю раскрывшую рот Жанну, – Только вякни.
– Шалаву, которая смотрит на меня с презрением, а сама только и делает, что разбивает семьи! – проигнорировав мое предупреждение, Жанна выплевывает свой яд и, подскочив, сгребает листы соглашения, чтобы скомкать и бросить их Эве под ноги. – Довольна, сука? Довольна!? На чужом горе пригреться решила? Думаешь счастье полными ложками хлебать будешь, когда меня с больным ребенком по твоей вине бросили!? Я тебя как нормальную просила уйди, не рушь семью! А не ты ли, сучка, про алименты и этот «курорт» напела, чтобы правильной и заботливой казаться, а самой под шумок залететь? Давай! Попробуй роди от него нормального, а не этого выкидыша полудохлого, а потом…
Что будет потом никто не услышал. Звонкая пощёчина разом оборвала фонтанирующий поток дерьма. Жанна уставилась на Эвридику, хватая губами воздух и не понимая что произошло, а Эва перевела взгляд со своей ладони на вспыхнувший от нее след на щеке, передернула плечами, мотая головой, и отшатнулась от истеричного хохота:
– Что, тварь!? Правда глаза режет? А может проще сделаем? – нагнувшись, Жанна подняла с пола бумаги и встряхнула ими. – Ты же ради этого под него стелешься! Так зачем ждать? Бери! – протянула их сперва Эве, а потом впечатала мне в грудь. – Подавись! Думаешь, я не поняла почему ты так расщедрился!? С врачами поговорил, да? Узнал, что он все равно сдохнет, и решил мне глаза алиментами запудрить, а себе здоровенького заделать!? – скривив губы в улыбке, покачала головой. – Самый умный, да? А как тебе такой вариант, Назарчик? Я тебе отказную напишу за миллион баксов, а ты со своей шалавой можешь хоть до усрачки в правильную семью играть! Посмотришь, как тебя любят.