– Ну здравствуй, Касим. Тебя, сука, сколько учить, что парковаться надо в правильных местах?

Удар отправляет укурка, выскочившего было в сторону остановившегося автобуса, обратно в машину, и я, захлопнув за ним дверь, ныряю на заднее сиденье, где сталкиваюсь плечом с Глоком. Одним движением он отщелкивает замок ремня безопасности и обматывает его вокруг шеи водителя, перекрывая тому доступ к кислороду:

– Ключи вынул и руки на руль, чтобы я их видел!

Рывок за концы импровизированной удавки ускоряет мыслительный процесс, а мои пальцы, вцепляются в патлы Касима и припечатывают его башку к подголовнику за мгновение до того, как из автобуса появится Эва. Вместе с другими пассажирами она идёт к светофору и переходит дорогу, не замечая того, что со всех сторон зажата в коробочку бойцами Бати. Я насчитываю пятерых, но даже такого количества мне кажется мало. Затаив дыхание и прижав к горлу Касима стилет, провожаю каждый шаг Эвы, вдавливая лезвие по мере ее приближения к лестнице все сильнее.

Пять метров. Три метра. Метр.

Эва поднимается и останавливается перед дверями, задумчиво смотрит вокруг, не понимая, как сейчас звенят мои нервы от того, что она осталась без защиты.

«Зайди в школу! Зайди уже! Эва!!!»

– Я бы ее трахнул.

Клекочащий смех превращается в бульканье, когда мне срывает голову. В одно мгновение я зверею и слепну от ненависти. Не слыша своего рыка – лишь треск рассекаемых хрящей и скрежет металла по кости, – рву глотку Касиму, разом забыв про все те пытки, через которые собирался его прогнать. Слева хрип и судорожное мельтешение рук – Глок упирается коленом в спинку сиденья и откидывается назад, затягивая петлю с такой силой, будто собрался оторвать башку, а не задушить водилу. Хруст ломаемых позвонков и рассеивающаяся перед глазами пелена. Я смаргиваю остатки и закрываю глаза, когда Эва заходит в школу и за ее спиной закрывается дверь.

Столбик пепла срывается с конца сигареты и падает мне на колени, только я не замечаю этого. Курю уже третью или четвертую подряд, чтобы забить усиливающийся и все сильнее въедающийся в ноздри запах крови, и наблюдаю сквозь тонированное стекло за тем, как вокруг машины суетятся два парня в спецовках и светоотражающих жилетах. Один закончил выдвигать опоры с левой стороны эвакуатора и начинает поворачивать стрелу, второй цепляет какие-то приблуды к колесам и накидывает петли идущих от них стропов на крюки. Где-то сзади происходит похожая возня с двумя другими БМВ. И в них так же, как и в этой, два трупа на передних сиденьях.

Качнувшись, машина отрывается от асфальта, поднимается выше и проплывает мимо знака «Остановка запрещена». После мягко опускается на платформу, и парни фиксируют колеса нарушившей правила парковки иномарки. Два коротких удара костяшками в дверь, два таких же, но в стекло, в ответ, а через минуту эвакуатор трогается и едет в сторону порта, помаргивая проблесковым маячком. Два других тоже приедут туда, но другими маршрутами. Все идёт по плану и можно выдохнуть. Только меня колотит, как припадочного, и с кончика сигареты вниз снова срывается столбик пепла. Он падает мне на колени, но я не замечаю этого.

Рядом с арендованным Касимом складом припарковано десятка два машин, но у ворот стоит всего два человека. БМВ сгружают около морского контейнера, так, чтобы автомобиль можно было закатить в него без лишней рулежки. Сзади, в одну линию, выгружают две других, но из них никто не выходит. И мы, и бойцы Бати ждём сигнала.

Три конверта – можно лишь догадываться о количестве купюр внутри, но их гарантированно достаточно, чтобы в памяти эвакуаторщиков появилась небольшая проплешина и не возникали вопросы. Подкреплённая деньгами забывчивость – лучшая альтернатива аккуратному отверстию во лбу. И судя по тому, что эвакуаторщики уезжают сразу после получения оплаты, напоминать об этом никому из них не приходится.

Я хочу хотя бы на пару миллиметров приоткрыть окно, но по плану этого нельзя делать и не получится – ключи валяются где-то в ногах водилы, а лезть туда и лишний раз прикасаться к трупу не хочется. Остаётся только курить, чтобы забить запах смерти, и ждать появления отца. Благо он приезжает через полчаса.

– Салам алейкум, Жалил. Можешь не отвечать и не вставать, я пойму, – отец останавливается в метре от стула, к которому скотчем по рукам и ногам привязан Черкес, и опускается на похожий, появившийся после щелчка пальцев. – Какая ирония, Жалил. Ты сидишь на месте, куда собирался посадить невесту моего сына. Привязан скотчем, которым планировал связать ее. А через три часа, – бросив взгляд на часы, отец хмурится, – извини, ошибся. Через два часа и пятьдесят семь минут будешь валяться в ногах. Очень иронично, не находишь?

Новый щелчок. Двери склада открываются ровно настолько, чтобы через них можно было увидеть загружаемые в контейнер машины и фигуру в светлом костюме, наблюдающую за процессом погрузки. Я не знаю кто это, но, судя по выползающим из орбит глазам, его, даже со спины, узнал Черкес.

– Передай привет Гоне. Думаю вы встретитесь с ним раньше, чем планировали.

Одна из квартир, о которых знает только отец. Снятая на время или купленная на подставное лицо – не понять. Только мне не хочется задавать вопросов. Даже о том арабе, с которым отец обменялся взглядами перед тем как мы уехали. Кто это, почему от одного его вида у Черкеса обескровилось лицо и прорезалось паническое мычание – не важно. Для меня все эти подковерные интриги сегодня потеряли смысл. И я бы отдал все, чтобы больше никогда не повторилось подобное. Только прочувствовав на собственной шкуре весь кошмар, понял насколько сильно хочу оградить от него Эву.

Скинув замызганный кровью костюм в мусорный мешок, я иду в душ, где долго стою под обжигающими струями воды, а потом тру себя мочалкой. Мне хочется содрать с себя намертво въевшийся в кожу запах, отдающий металлическим привкусом. Он практически неуловим и не исчезнет сразу, но когда-нибудь я смою его полностью. Больше не хочу такой жизни. Надеваю чистое белье, новый костюм и ботинки – отец продумал все, просчитал все и теперь варит кофе на кухне, потягивая из бокала коньяк. Второй – в нем налито чуть больше, чем на два пальца, – стоит на столе, и я опрокидываю его содержимое в себя, глотая, как лекарство.

– Как дела с аукционом? Участок твой?

– Да. Непонятно только почему Лисовский в него не вцепился.

– Может потому, что ему это перестало быть интересным, Назар? – отец разливает кофе по кружкам и улыбается, когда я поворачиваю свою на блюдце. – Мне всегда нравилось, что ты взял от матери эту любовь к красоте. Лет в пять впервые повторил за ней этот жест и в тот же день спер у меня стилет.

– Я думал, что ты мне его подарил.

Странно, но я отчётливо помню, как отец сам протянул мне нож, и в воспоминаниях не осталось ничего, что могло бы говорить об обратном.

– Вы с утра поехали к бабке. За завтраком поругались с Арсением за место спереди, и ты обиделся на меня, когда я сказал, что тебе ещё рано там сидеть, и разрешил Арсению. Ты сказал, что уже взрослый и можешь сам решать, где тебе сидеть. А вечером, когда вернулся, дождался пока я отвлекусь и пошел в мой кабинет. Стилет стоял на подставке на верхней полке шкафа и, чтобы до него дотянуться, ты придвинул кресло, залез на его спинку и чуть не навернулся, когда услышал мои шаги. Я отдал его тебе, ты прав, но ты спер его, Назар, – улыбнувшись, отец выложил на стол пачку сигарет и поставил рядом с ней пепельницу. – Уже тогда стало ясно, что с тобой придется считаться. Всем. Ты никому не давал собой командовать ни в садике, ни в школе. Тебя проще было пристрелить, чем заставить сделать что-то против твоей воли или не дай бог запретить делать то, что тебе хочется. Помнишь, как получил мотоцикл?

– Два месяца мытья машин каждый день, – киваю и тяну сигарету из пачки.

– Ты мог попросить, и я бы купил. Но нет, тебе уперлось купить его на свои деньги. И скажу честно, первые недели ты мыл их просто отвратительно, – рассмеялся отец. – Я думал, что Батины претензии из-за разводов тебя сломают, и ты психанешь. И тем приятнее было признать, что ошибся. Кажется, я гордился тобой больше, чем ты сам, когда мы ехали покупать «Харлей», – сделав глоток кофе, он размял в пальцах сигарету и спросил. – Что ты решил, Назар?

– Я ухожу. У меня есть чем заработать на хлеб.

– Масло, икру, буженину и конечно же «Шато Марго», – усмехнулся отец, загибая пальцы, будто продолжал список. Щёлкнул зажигалкой, прикуривая сигарету, и негромко добавил. – Я горжусь тобой, Назар. Это правильное решение.

POV. Эва.

– Эвридика Васильевна? Добрый день. Воронцовский Ярослав, – представился мужчина и, видя мое замешательство, решил пояснить. – Я ваш адвокат. Если быть до конца точным, то ваш и Марии Хвостовой, – яснее мне почему-то не становится. – Понятно. Тогда пойдем с самого начала. Филипп Гроссов и Назар Авалов наняли меня для предоставления ваших интересов в суде по поводу затопления квартиры, в которой вы проживали с Марией.

– А-а-а! Извините, у меня совсем из головы вылетело.

– И это не может не радовать, – широко улыбнулся Воронцовский. – Позволите, я отвлеку вас на пару минут? – он отошёл в сторону, пропуская балетных и Вову, а затем сразу перешёл к делу. – Я не смог дозвониться до Назара, поэтому решил заехать и передать бумаги вам. Поздравляю, дело выиграно, в ближайшее время вам с Марией переведут компенсацию за понесенные убытки, – достав из кейса тонкую папку, мужчина протянул ее мне и, взглянув на часы, заторопился. – Обыкновенно поступления производятся по исполнительному листу, переданному в службу судебных приставов, но мы договорились с ответчиком, что в вашем с Марией случае имеет смысл не затягивать. Прошу извинить, Эвридика Васильевна, я заехал больше на удачу, чем целенаправленно, поэтому давайте поступим так. Если в течении недели средства не поступят, вы или Назар позвоните мне, и дальше я решу вопрос максимально быстро.

– Да-да, конечно. Спасибо большое, – поблагодарила я мужчину и решила не задерживать его. – Я передам бумаги Назару, а через неделю он вам позвонит.

– Замечательно. Тогда ещё раз прошу извинить. До свидания, Эвридика Васильевна.

– До свидания.

Перед тем как идти в зал, я вернулась в раздевалку и положила документы в шкафчик. Нащупала цепочку браслета, не вынимая ее, и все же решила забрать с собой, спрятав под гетрами. Я бы не простила себе, если бы кто-то украл подарок Назара. Особенно после того, как Лорка достаточно прямолинейно заявила о том, что я пожалею, если откажусь сниматься в клипе, что-то мне подсказывало, что она имела ввиду именно браслет.

Линда Аскольдовна отпустила меня за два часа до конца репетиции. Окликнула, взглядом показала на дверь и, как ни в чем ни бывало, продолжила гонять балетных. Я полетела в раздевалку, быстро приняла душ и переоделась. Взяла в руки телефон, чтобы посмотреть баланс на карте и найти где поблизости находится какой-нибудь магазин нижнего белья, и подумала, что сошла с ума или у меня что-то со зрением. Не знаю откуда могла взяться такая цифра в сообщении, пришедшем полчаса назад из банка, но решив разобраться с этим позже, вбила название бутика, рекламу которого увидела утром, и поскакала на улицу, боясь поверить в случайность странных лишь на первый взгляд совпадений – с утра увидела рекламу, потом пришли деньги, и бутик, как оказалось, находился буквально за поворотом.

POV. Назар

Я начинаю нервничать, когда не вижу среди выходящих на крыльцо девушек Эву. Достаю из кармана телефон, набираю ее номер и рычу, не скрывая своей злости – абонент вне зоны действия сети. Торможу одну из балерин, с которыми чаще всего выходила Эвридика, спрашиваю где она и чуть не стираю зубы в порошок, дожидаясь звонка Гёте.

– Последние полтора часа мобильный был в районе вашего дома, босс. До этого…

– Не важно!

Сбрасываю звонок, пообещав себе провести воспитательную беседу по поводу постоянно разряжающегося телефона и чьей-то хронической забывчивости ставить его на зарядку. Никаких сомнений, что Эва действительно поехала и, главное, доехала до дома у меня нет – Гёте только подтвердил слова девушки, хихикнувшей и попросившей передать привет Жемчужинке-потеряшке. Но нет и настроения ругаться из-за мелочи, когда ее можно решить, свернув по пути в один из многочисленных салонов сотовой связи.

– Девушка, будьте добры мне белый «Айфон» с самой большой батареей и беспроводную зарядку к нему. А лучше три!

– «Айфона»?

– Зарядки! – рявкаю раньше, чем понимаю, что срываюсь на ничем неповинном консультанте, и добавляю уже спокойнее, – пожалуйста.

Правда звучит оно так, что от меня отшатываются и стоящие рядом покупатели, и второй косультант. Девушка, к которой подошёл с «просьбой», чуть не пулей улетает в подсобку и через минуту я выхожу из салона, оплатив покупку и мысленно раскладывая зарядные по квартире. Одна в спальне, одна на кухне, третья… К родителям отвезу!

К дому подъезжаю уже спокойнее – догадался позвонить консьержу, мимо которого не пролетит незамеченной даже муха. Забираю пакет с телефоном и зарядными, иду к лифту, ещё раз спросив у консьержа о Эве.

«Сперва зацелую, потом выругаю за разряженный телефон и снова зацелую,» – мысленно прокручиваю план и выкидываю из него ругань.

Ключи падают из пальцев, когда вижу у порога зажженную свечу. За ней вторую, третью, четвертую. Они выстроены витиеватой дорожкой ведущей меня к креслу и огибают его широким полукругом.

– Эва?

Она негромко смеётся, не выходя из темноты, и просит:

– Назар, сядь, пожалуйста.

Опустив пакет на пол и сняв ботинки, прохожу и опускаюсь в кресло, не понимая что происходит, почему в квартире кроме свечей царит кромешная темень и какого черта напольная вешалка из гардеробной оказалась перед столом с накинутой на нее простыней.

– Ты сидишь?

– Сижу.

– Это очень и очень хорошо, Назар Георгиевич.

Я улавливаю в голосе Эвридики появившиеся чуть насмешливые томно-мурлыкающие нотки, от которых у меня на загривке начинают шевелиться волосы, а сердце ухает, пропустив удар, и разгоняется вскачь. Только когда оживает стереосистема и за экраном – именно для этого и стоит вешалка, – вспыхивает свет, все происходившее со мной до первых аккордов зазвучавшей музыки кажется детским лепетом. Я расстегиваю верхнюю пуговицу рубашки, прикипая взглядом к тени на простыне, по которой, едва касаясь ткани пальцами, Эва отстукивает ритм бамбуковых палочек или крупных капель дождя. И забываю как дышать, когда возрастающее напряжение в музыке резко обрывается, а размытый силуэт копирует звучащее, опускаясь, одновременно прогибаясь и очерчивая себя ласкающими и скользящими вниз ладонями.

Я не вижу ничего кроме тени, но воображение дорисовывает то, что скрывает от меня простынь, и эта недосказанность танца для меня одного будоражит кровь. Чувствую, как она вскипает, а Эва, прислушиваясь к моему дыханию и слыша его, смелеет, начиная дразнить все сильнее. Она то приближается, становясь четче, то размывается, отдаляясь. Ускоряет биение моего сердца. Даже сквозь ткань ее глаза находят мои, смотрят в них не отрываясь, гипнотизируют появившейся поволокой – заводя меня, заводится сама. И доведя меня и себя до грани, отбрасывает в сторону простынь, замирая на несколько секунд и останавливая мое сердце. Полупрозрачное тончайшее белое кружево на загорелой коже, покрывшейся крохотными бисеринками… Алые приоткрытые губы… И взгляд.

Гудящее возбуждение бьёт в виски. Раздутое недосказанностью пожарище срывается с цепей и палит кожу, рвет хрипящим восторгом мое горло. Только Эве этого мало. Она медленно подходит ближе, уже не танцуя. Ее походка – сама по себе танец, а стук каблуков – музыка. Она отдается в моей груди гулкими ударами и разгоняет по венам жидкий огонь, подчиняющийся фиалковым глазам, вздымающейся на вдохе груди, вибрирующему животу… Я едва удерживаю себя, чтобы не сорваться, когда Эва подходит вплотную и, наклонившись, проводит ладонями по моим ногам. Она не разрывает взгляда ни на секунду, и мы оба плавимся в нем. Острые ноготки, чиркнувшие по рукам и шее, срывают хрипящий выдох. Пьяная улыбка на ее губах становится шире, когда мой кадык рвано дёргается от этого прикосновения. Голову ведет от щекочущей ноздри пряности ее аромата, но я жадно втягиваю пропитанный им воздух, дышу им и лечу с катушек, прочувствовав каждой клеточкой своего тела лёгкий поцелуй в шею и прикушенную мочку.

Мне все сложнее не задыхаться от смеха, когда Эва начинает по третьему кругу перелистывать фотографии сделанные на свой новый телефон. Если я руководствовался тем, что всегда смогу до нее дозвониться, а мобильный гарантированно не словит какой-нибудь глюк, показывая при разряженной батарее полную шкалу, то у Эвы дикий восторг вызвал не логотип на задней крышке и даже не цвет. Камера. Как только угасла первая паника от «я тут ничего не понимаю» и испарились вопросы «зачем, мой же ещё работает?», она случайно нажала на иконку камеры, из любопытства сделала несколько снимков и сразу же нашла себе новое развлечение – фотографировать нас дурачащихся. Сперва, чтобы посмотреть возможности разных пресетов, а после уже просто нажимала на иконку. И теперь мы пересматривали и срывались в хохот от комичности пойманных камерой моментов. Мы то раздували щеки и пучили глаза, то шутливо кусали друг друга, то напрочь забывали о камере и целовались. А потом делали новый кадр – пьяные от счастья глаза, зацелованные и припухшие губы.

– Можно я их оставлю и не буду удалять? – заглянув мне в глаза и увидев мой кивок, Эва взвизгнула, словно маленькая девочка, и с самой счастливой улыбкой на губах упала на подушки. – Я так искала твои фотографии и не нашла. Теперь у меня их будет много.

Подняла телефон, придвинулась ко мне вплотную и снова нажала на иконку, фиксируя ещё один момент нашей жизни.

– Спасибо.

– Не за что, Эв.

– Как не за что!? Назар Георгиевич, у вас совесть есть?

– Нет, Эвридика Васильевна.

– А если я найду?

Я смеюсь, когда она подскакивает и усаживается мне на живот, чтобы защекотать. Ловлю ее руки, взрыкивая, и переворачиваюсь, увлекая за собой и впиваясь в губы поцелуем.

– Назар Георгиевич, – шумно выдохнув и продышавшись, Эва срывается в хохот. – Вы самый бессовестный тип!

– Я же предупреждал, Эвридика Васильевна, а вы не верили, – улыбаюсь, целуя и пьянея от нежности отвечающих на мои ласки губ.

– А почему… почему ты… никогда… не выкладывал… свои фотографии?

Вопрос, разорванный поцелуями на слова. Недовольный выдох, когда тянусь к телефону Эвы и скидываю на свой ту самую фотографию, где мы лежим пьяные от счастья. И после новый, сжигающий кислород вокруг нас.

– Теперь выкладываю.