POV. Эва

Если мы и спали этой ночью, то совсем мало и слишком чутко, чтобы не чувствовать прикосновения сквозь сон. Они будили нас, толкали навстречу друг другу снова и снова, будто и не было того сумасшествия, выпившего наши силы без остатка. Один поцелуй или прикосновение, и вновь в теле не оставалось ни одной клеточки, которая бы не вымаливала отдаться этому безумию ещё раз. Чтобы после снова упасть без сил, забыться в объятиях Назара и проснуться. Вдохнуть глоток воздуха, коснуться на мгновение, поцеловать и снова вспыхнуть, снова гореть, снова видеть карамельное пламя в карих глазах…

На утро зацелованные губы опухли и ощутимо ныли, но если что-то и могло убаюкать их, то только ласковые поцелуи Назара. Я тянусь за ними, шепча: «С добрым утром». Тянусь, готовя завтрак и во время него. Не могу без них в душе, лифте и машине.

– Я заеду за тобой, Эва, – поцелуй, обещающий и не отпускающий.

– Да, – выдохнуть, поцеловать в ответ и забыть про то, что у меня репетиция, а у Назара работа.

– Эва…

– Да…

Голова кружится так, что мне с трудом удается подняться по лестнице и дойти до дверей. Оборачиваюсь, чтобы увидеть улыбку Назара и услышать шепот его губ – не хочу идти, но все же соглашаюсь с ними и захожу внутрь школы. До вечера слишком долго, а поцелуев, его поцелуев, мне всегда мало. И чтобы получить еще один, пусть виртуальный, я отправляю Назару целующий смайлик, улыбаясь от уха до уха количеству таких же, прилетевших в ответ через несколько секунд.

– Вы посмотрите, кто это у нас на «Айфон» насосал? И как тебе, Симонова? Сглатываешь уже или пока кривишься и сплевываешь?

Лорка, заметив в моих руках новенький телефон, сразу же решила оповестить об этом всех девчонок в раздевалке. Только ее едкая и надменная улыбочка королевы замерзает и сползает с лица, когда я кладу мобильный на полочку и, не поворачивая головы, решаю ответить:

– Даже если и делаю это, то не за телефон. Хотя кому я объясняю? У тебя же на все есть свой ценник, – все же разворачиваюсь и спрашиваю, чуть наклонив голову, будто мне на самом деле интересно узнать ответ. – Сколько тебе платят за минет, Лор? Поездки на крутой машине хватает или к этому нужно добавить ужин?

Не знаю, что на меня нашло, но Лорка не была бы собой, если бы проглотила мою ответную колкость молча. Правда прежде чем снова раскрыть рот и начать обливать меня помоями, она несколько минут хватала воздух, словно выброшенная на берег рыба, а потом подскочила на ноги и понесла такую околесицу, то срываясь в крик, то шипя змеей, что ни у кого не осталось сомнений – я попала в точку. В проходе, где стояли наши шкафчики, показалась ошалевшая Анька и не менее удивленные девчонки. Только Савельева застыла, белая как смерть, не решаясь подходить ближе, будто боялась попасть под непрекращающийся фонтан грязи, а девчонки хлопали ресницами, перешептываясь, и восхищенно смотрели на меня, продолжающую переодеваться со спокойствием сфинкса. Я снова решила не оставлять подарки Назара в шкафчике – браслет прикрыла гетрами, а телефон взяла в руки. И это, как ни странно, тоже стало поводом для насмешек, но уже прилетевших мне в спину. Лорка так старалась зацепить меня хоть чем-нибудь, что опустилась даже до запаха туалетной воды, которой, по ее словам, стыдно было пользоваться вместо освежителя воздуха в туалете.

– Не буду спорить с экспертом по туалетным запахам, – бросила я и вышла в коридор, где лицом к лицу столкнулась с подслушивающим Вовой. Посмотрела на него, суетливо двинувшегося назад, подальше от дверей, и рассмеялась. – И где я в тебе Леголаса увидела? Ты скорее Гришнак.

– Кто? – подавился вопросом Вова и выпучил глаза, окончательно превращаясь в сухопутную камбалу от прозвучавшего в ответ пояснения Регины:

– Орк, – она протиснулась между мной и дверным косяком, осмотрела Вову с ног до головы и кивнула. – Ну да. Орк обыкновенный. Подвид липкорукий. Пойдем разогреваться Эв.

Утянув меня за собой в зал, Регинка прыснула от хохота и захлопала в ладоши, показав мне большой палец:

– Эвка! Как ты их уделала! Пищу просто!

Даже если бы я ослепла, было сложно не замечать, что большинство балетных, слышавших нашу с Лоркой перепалку, поддерживают не приму-королеву, а меня. Девчонки из второго состава буквально светились от какого-то детского восторга, чем немало удивили Линду Аскольдовну. Она явно не понимала, что произошло в труппе до того, как вошла в зал, но точно видела насмешливые взгляды в сторону разогревающейся парочки Лора-Владлен и слышала шепотки девчонок, среди которых все чаще раздавалось новое прозвище Вовы.

– Второй состав, растягиваемся! – громко крикнула хореограф, обводя всех колючим взглядом, задержавшимся на мне чуть дольше. – Симонова! Тебя это тоже касается.

Я встала в пару с Регинкой, раньше других застолбившей место со мной, наклонилась в «столик», растягивая мышцы, и прыснула от ее хрюканья, когда Линда Аскольдовна выстроила всех и вся и принялась гонять Лорку с Владленом. С моего места не было видно, что происходит на пятачке, где «Марипозов, ты сегодня что, швабру проглотил?» и «Альсаева, тянем носок!» отрабатывали небольшой кусочек из туров, бризе и уже не вызывающей паники поддержки, но и Регину, и всех, кто видел происходящее, откровенно разрывало от смеха. Перейдя к следующей растяжке, я выгнулась назад и, наконец, смогла сама посмотреть в сторону разошедшегося не на шутку хореографа и ее «скачущих козлов». Линда Аскольдовна и до этого не сильно ограничивала себя эпитетами в адрес совершающих ошибки, а тут орала до звона стекол и после нового прогона, когда Лорка на первом же бризе запнулась, окончательно слетела с катушек.

– Альсаева! Мне тебя, колченогую, куда, в ясли отправлять, чтобы ты там сперва ходить научилась? – прогремев на весь зал, хореограф стремительно подошла к Лорке, вцепилась в ее руку и потащила в нашу сторону, где, развернув, проорала. – Отсюда и до стены! Бризе! Бризе! Бризе! Альсаева!!! Вернулась и заново! Бризе! Бризе! Бризе!

После третьего повтора по щекам Лорки потекли первые слезы, а в глазах, посмотревших в мою сторону, только слепой не увидел жгучую ненависть. И Линда Аскольдовна, заметив это, выдернула меня и рявкнула:

– Симонова! Покажи этой хромоногой идиотке как надо делать бризе!

И лучше бы она выбрала кого-нибудь другого. Я чувствовала спиной как на меня смотрит Лорка, но после рявканья хореографа сделала бризе, потом еще одно и еще.

– Смотри, если не умеешь! Альсаева, я сказала смотри!!! – Линда Аскольдовна гремела, едва не срывая голос. Снова рванула Лорку за руку и крикнула мне, чтобы я встала с ней рядом. – Симонова! Тур пике, три бризе, тур, бризе. А ты, Альсаева, смотри, как делает Симонова, и повторяй! Одна ошибка и вылетишь к чертям! Начали!

Хореограф шла параллельно нашему движению вперед, ловила малейшие огрехи, а на последнем бризе обернулась на звук открывающейся двери и заорала так, что я вжала голову в плечи:

– Какого черта!? Я спрашиваю какого черта вы входите в зал во время репетиции!?

– Прихлопнись, сука! – вошедшая окинула мутным взглядом балетных и едва держась на ногах поплелась в мою сторону, волоча по полу сумочку на длинном ремешке.

Девушка, пьяная в дым, остановилась в метре от меня, оттолкнула Лорку, будто мешающую ей муху и выдала, ощерившись и отравляя воздух адским выхлопом выпитого спиртного:

– Эвридика Симонова, звезда балета. Пф-ф-ф, – пьяно улыбнулась она, поднимая и разводя руки в стороны. – Так вот ты, блядь, какая сучка, – взглядом скользнула по моему лицу, опустила его к груди и заржала. – Доска, два соска, блядь. Ты куда полезла, а? Прыгай тут, сука, свои прыгалки… ик… Мразота тощая.

– Симонова, кто эта пьянь? – Линда Аскольдовна, отойдя от первого шока, брезгливо сморщила нос, но девушка не дала мне ответить.

– Да. Ты, Симонова, знаешь кто я? – ткнула себя в грудь пальцем и помотала головой, расплываясь в улыбке. – Не-е-ет. Ты, сучка, не знаешь, а я про тебя, тварь, все знаю. Пролезла, глиста… Улыбается она на фоточках… Сука!

Я без особого труда увернулась от попытки вылепить мне пощечину и ладонь впечаталась в лицо Вовы, а девушка сфокусировала на нем свои стеклянные глаза и захохотала:

– Блядь, какие у вас тут уроды! Чего ты на меня пялишься, чмошник? Я может и выпила немножко, но… ик… и так вижу, что ты урод!

– Так, хватит! – Линда Аскольдовна схватила эту странную девушку за ворот платья и потащила к дверям.

– Э-э-эй! Старая! Ты аккуратнее, овца! Я тебя нахрен закопаю! Ты, блядь, им тут мамочка что ли? Так я тоже скоро матерью стану! Сука, отпусти, блядь!

– Вон! – проорала хореограф, выталкивая визитешу за порог. Развернулась и процедила, шипя. – Симонова, кто это был?

– Я… я не знаю, Линда Аскольдовна, – еле слышно прошептала я, отшатываясь от нового крика:

– Тогда какого черта встали!? Продолжаем репетицию! Цирк окончен! Симонова, на исходную. Покажешь Альсаевой, что я хочу от нее увидеть!

POV. Назар

Я доехал до офиса, вошел в лифт и только в нем достал из кармана телефон. Целующий смайлик, ворох моих в ответ – разве может быть иначе? С Эвой нет. Пальцы сами жмут иконку галереи и открывают последний снимок, чтобы еще раз посмотреть на счастливые глаза и зацелованные мной губы. Обвожу их контур, улыбаясь. Наверное так же, как и на фотографии.

– Доброе утро, Назар Георгиевич.

– Доброе утро, Саша.

Киваю секретарю и вхожу в кабинет, забыв упомянуть про кофе для себя и чай Глоку, делающему вид, что его не существует. Он опускается на диванчик, расстегнув пуговицы пиджака, достает из кармана свой блокнот и ручку, а я на мгновение отрываюсь от экрана телефона, чтобы щелкнуть выключателями. И когда снова поднимаю его, морщусь от всплывшего поверх фото уведомления о входящем звонке.

– Жанна, ты бессмертная что ли?

– А я смотрю ты без меня не скучал, да? – пьяный в доску голос и смех, от звука которого хочется засунуть два пальца в рот.

– Проспись и не звони мне. Мое терпение не безгранично, Жанна.

– Ой-ой-ой… Пф-ф-ф… Думаешь, фоточку выставил и я исчезну, да? Думаешь, я поверю, что ты с такой лохушкой, да?

– Заткнись.

Я сатанею с полоборота, но Жанна явно перебрала настолько, что не понимает кому позвонила, что несет и чем это чревато. Она хохочет в трубку и с вызовом выплевывает фразу, после которой меня сдувает из кабинета:

– Если ты не хочешь поговорить со мной, тогда я сама поговорю, Назарчик. Но с ней. Я тут как раз случайно зашла в одну ба… балетную школу… Ха-ха-ха… Прикол! Давно ты трахаешь школьниц?

– Глок!

– Ой, а там Мишанька, да? Приветик от меня передай, Назарчик. Чмоки-чмоки.

Едва не сшибаю секретаря с подносом в руках, рявкаю, чтобы она отменила все на сегодня, и лечу в сторону лифта. Мысленно я уже не здесь. Я сжимаю пальцы на горле Жанны, смотря в ее выкатывающиеся глаза. Что бы она ни задумала, что бы ни сказала Эве, убью. Только вместо глотки Жанны пальцы давят обод руля, а перед глазами мельтешат задние фонари машин. Я гоню к балетной школе, обгоняя поток по встречке, пролетая перекрестки, наплевав на цвет светофоров. Гоню, одновременно пытаясь дозвониться и предупредить Эву, и матерюсь, когда она не поднимает трубку.

Визг тормозов.

Я выскакиваю из машины.

Хлопнувшая где-то за спиной дверь и звук моих шагов, отражающийся от стен коридора.

Дверь в раздевалку.

Вышибаю ее плечом, чтобы после, обведя пустое помещение взглядом, прорычаться и рвануть на себя еще одну, в репетиционный зал.

– Я от него беременна, сука!

Только мое сердце обрывается и холодеет от застывшего в вечность мгновения —

Эва, поднятая вверх в поддержке, вздрагивает и срывается вниз. Гримаса боли на ее лице, когда она врезается животом в плечо, и вскрик, раздавшийся на секунду раньше и заглушивший громкий удар падения.

– Эва!!!

Мой кулак впечатывается в испуганное лицо не удержавшего ее парня. Я бью наотмашь, вкладывая в один удар всю свою ненависть.

– Эва!!! Эва!!! Эва!!! – кричу, боясь прикоснуться и сделать хуже, и рычу зверем на всех вокруг.

Это непрекращающийся кошмар, и в его эпицентре не кто-нибудь, а Эва. Я не помню как смог доехать до Университетской клиники, если всю дорогу не выпускал ее из рук. Не помню как просил открыть глаза. Не помню как нес и орал, чтобы позвали дядю. Все смешалось в какую-то кашу из вспышек, а мозг успевал сделать зарубку – дядя Андрей, каталка, операционная, мама, – и снова отключался, проваливаясь в глухую темноту. Я не мог ничего сделать, не мог ничем помочь, кроме как сидеть и ждать. Убивающая неизвестность и робкий лучик света, когда из операционной вышла мама. Она обняла меня, закрывая собой каталку, не давая прикоснуться к Эве, которую на ней везли. Кажется, мама что-то говорила про мениск и то, что операция прошла успешно. Только я не слышал ее слов и не видел лица. Я смотрел на руки, пахнущие дезинфицирующим раствором, боясь спросить зачем дядя Андрей ее вызвал. Грудь сковало льдом, когда поднял взгляд и смог выдавить из себя вопрос:

– Мама, что случилось? Только не ври.

Она отвела глаза, и я, боясь услышать правду, сжал кулаки. И лишь прочитав по ее губам ответ, услышал вой, рвущий мою душу и сердце в клочья.

Если бы мне предложили отдать свою душу за одну минуту. Если бы предложили умереть, но подарили взамен возможность подхватить, я бы согласился и успел. Я бы точно успел. Я бы отдал все, чтобы она не упала. Все, чтобы не слышать еле слышный вопрос:

– Почему ты плачешь, Назар?