На столешнице лежат несколько снимков, на которых запечатлены лица людей и три черные БМВ в глухой тонировке. Одна Касима. Две других я видел у дома и балетной школы, а в промежутке между этими точками – в зеркале заднего вида. Слишком бросающиеся в глаза, слишком открытая слежка для профи, и Глок это только подтверждает, продолжая свой доклад:

– Пасут как дилетанты, пересмотревшие второсортных фильмов. Ездят по двое. Стволы у каждого. Срисовал, когда они покурить и за кофе выходили. От дома до школы ведут в две тачки. После одна едет за вами. Вторая проезжает и паркуется за углом на парковке – оттуда обзор неплохой и вроде как не сильно палевно, что тачка долго стоит. Но я бы выбрал другое место.

– Поясни.

– Босс, там кафешки через каждые пятьдесят метров, камеры, свидетелей вагон. Еще и малолетки в Макдак на другой стороне улицы толпами ходят. Чуть не каждый день рядом с Бэхой кто-нибудь из них фоткается.

– Черкесс в курсе чем его сынок балуется? – спрашиваю больше для того, чтобы состыковать свои наблюдения за Черкессом во время деловых встреч в кабинете отца и то, что смогли накопать Гёте и Глок.

– Вряд ли, босс, но я бы не стал сбрасывать со счетов и этот вариант. Правда тогда ни хрена не пойму чем Черкесс думает. Если только спецом внимание отвлекает, – Глок чешет затылок и залпом допивает кофе. – Да даже если и так, он один хрен покойник. Ну выгорит у них, и что потом? Проще сразу застрелиться. Вы же за такие игры всех на ленты распустите, и никто слова поперек не скажет.

– Место куда отвезти собираются нашли?

– Да. Склад в порту. Гёте с Боском ночью туда сползали и камер на всякий пожарный наставили, – Глок снова чешет затылок и мотает башкой на протянутую мной пачку сигарет. – Босс, может Счетоводу их сдать?

Самое простое и в то же время действенное решение, которое разом закроет вопрос, отзывается скрежетом моих зубов. Я искал варианты обойтись без помощи отца и прекрасно понимал, что открещиваюсь от единственного способа разрулить назревающее без катастрофичных последствий. Самостоятельно вывезти все, что потом начнется, не подставив при этом Эву и тем более не поставив в известность отца, не выйдет. Слишком много факторов, которые я не мог просчитать и предусмотреть. Кажущееся идиотство Касима могло быть как частью плана, так и самим планом. И даже взяв за основу простейший, второй вариант, я не знал и не мог с уверенностью сказать сколько ещё Касим будет просто пасти, когда решится перейти от наблюдения к действиям и что может взбрести в мозг этому обдолбавшемуся наркоше, если что-то пойдет не по его плану. Не знал, но продолжал тратить время, игнорируя огромную стрелку, показывающую к кому идти и где находится единственный правильный выход. Я искал другой. А его не было.

– Поехали за помощью к Счетоводу, Глок.

Я обещал себе, что никогда не произнесу этого вслух, только сейчас глупо кусаться и что-то доказывать отцу. Эти игрища забавляли, когда из рисков была только своя шкура, а основной движущей силой гордость. Только она может идти на хер, если ее цена – безопасность Эвы. Я лучше признаю себя беспомощной сявкой, чем стану так рисковать.

Игры в войну закончились раньше, чем я успел пересечь расстояние от дверей в кабинет отца до его стола и произнести:

– Отец, мне нужна помощь.

– Вышли. Оба.

Глока сдуло уже на первых буквах приказа отца, а Батя, обменявшись взглядами со своим Боссом, вышел, кивнув не менее ледяному:

– К троим у школы добавь ещё четверых.

Игры в тайны закончились, когда отец неторопливо перебрал принесенные мной фотографии и пошел сперва к сейфу, чтобы достать из него и бросить на стол увесистую папку, а потом к бару, где щипчиками положил в два бокала лёд. И пока он перебирал бутылки, выбирая бурбон, я перелистывал папку страницу за страницей, все отчётливее понимая насколько безграничны возможности отца и то, что нет ничего, что может пройти мимо пристального внимания Счетовода, когда его это интересует.

«Счетовод обо всем знает,» – истина, пугающая каждого, кто имел с ним хоть какие-то дела. Человек, вгоняющий в панический ужас одним своим тоном и взглядом. Отец знал все. Узнал гораздо раньше меня, но как и я, обложил Касима и Черкесса. Только если я знал о каждом их шаге, информаторы приносили отцу отчёт о каждом вдохе и, кажется, даже мысли.

– Хан?

Скупой кивок в ответ и протянутый мне бокал. Я с удивлением смотрю на бурбон в обоих и соглашаюсь с тем, что сейчас он как никогда лучше «Perrier», и прозвучавшим предложением:

– Поговорим? Мне кажется сегодня тот самый день, когда ты готов меня выслушать, услышать и сделать правильные выводы, Назар.

Но прежде, чем начинать разговор, отец снова идёт к сейфу, чтобы выложить на стол ещё два снимка. На первом – накрытое с головой тело женщины в луже крови, пропитавшей укрывающую ее простынь, а на втором – надгробие и рядом с ним Гроссов с сыном. Морозная волна пробирает меня до костей, когда в голове вспыхивает самая страшная картинка – то, что может произойти и произойдет, если я хоть в чем-то ошибусь. Одна ошибка, малейший просчет, этого хватит остановить заледеневшее от ужаса сердце. Оно просто перестанет биться, если…

«Нет!!! Нет!!! Нет!!!»

Я глотаю алкоголь, чтобы смыть привкус металла во рту. Пью, не чувствуя вкуса и крепости бурбона, но появившийся запах крови никуда не исчезает, а коснувшийся губ лед и негромкий голос окончательно вгоняют меня в ступор.

– Когда у Марка убили жену, я пообещал себе, что с моей семьёй такого не случится ни при каких обстоятельствах, – отец опустился в кресло, ослабил и снял галстук. Придвинул к себе пепельницу и сигареты, щёлкнул крышкой зажигалки и, закурив, продолжил. – Я даже собирался временно отправить вас куда-нибудь подальше, чтобы возможные последствия никого не зацепили. На год, может, два. Это было бы лучшим решением, если бы твоя мать накануне вылета не сожгла паспорта. Она не собиралась никуда уезжать без меня. Бросила практику, терпела постоянные переезды и охрану, но не уехала. Именно твоя мать научила меня думать на сто шагов вперёд. А страх потерять ее и вас сделал меня тем, кто я есть. И меньше всего я хотел, чтобы ты и Арсений пошли по моим стопам. Он не пошел, а ты…

Пригубив из бокала, отец бросил взгляд на принесенные мной снимки и со злостью толкнул их в мою сторону:

– Я отправлял тебя в Англию, чтобы этого никогда не случилось. Не потому что хотел видеть тебя адвокатом, а чтобы ты жил спокойно! Но нет. С самого детства ты лез в пекло. Сперва в школе, потом в университете.

– Ты сам говорил, что я часть этого мира.

– Ровно так же как и то, что надо отсекать ненужное, свои эмоции и думать головой, Назар! – рубанув ладонью воздух, отец глотнул бурбона и припечатал бокалом фотографию, лежащую поблизости. – Сколько ещё раз ты собрался влезать в дерьмо и выпутываться из него, чтобы доказать мне то, что не требует никаких доказательств? Я и без всего этого знаю чей ты сын и горжусь тем, что вижу в тебе себя! Только ты в упор не видишь, что вся эта грязь не для тебя. У тебя хватит и мозгов, и способностей, чтобы заменить меня, но разве это то, ради чего стоит жить, Назар? Ты уверен, что сможешь спокойно спать, зная, что каждый день может стать последним? Не для тебя. Для нее.

Вдавив окурок в пепельницу, отец впервые за долгие годы посмотрел в мои глаза, не намереваясь прожигать черепушку или давить, и я не выдержал этого взгляда. Дёрнул подбородком из стороны в сторону и глухо произнес:

– Если я уйду сейчас…

– Никто не вякнет ни слова, – оборвал меня отец. – Ты забыл, что правая рука никогда не работает в ущерб голове, Назар. Рука сделала то, что должна была сделать. Теперь дай мне сделать то, что должен сделать я. Голова никогда не сунет руку в мясорубку. И не мне тебе объяснять кто в нее может попасть кроме тебя. Подумай и реши, что сейчас лишнее, а потом отрежь это. Без сожалений.

Кажется, я курил всю дорогу от офиса отца до парковки у балетной школы. Не выпускал сигареты и подкуривал новую, едва предыдущая дотлевала до фильтра. Припарковав машину, взглядом нашел в зеркале заднего вида черный БМВ, после долго всматривался в снующих мимо людей, пытаясь угадать в каждом из них тех, кого отправил отец. Девушки, парни, мужчины и женщины – они шли по своим делам. Кто-то на ходу разговаривал по телефону, кто-то покачивал головой в такт звучащей в наушниках музыке, не зная и не думая о том, что рядом с ними есть те, кто может оборвать их жизнь, не дав завершить шаг или дослушать припев любимой песни. Двое в БМВ, Глок в неприметной легковушке, семеро непонятно где и я, прожигающий ненавидящим взглядом тонированное лобовое стекло.

«Если ты не ошибся, завтра у школы будет Касим. Можешь делать с ним все, что посчитаешь нужным, но Эвридика должна поехать одна,» – повторяющаяся из раза в раз фраза. Только я никак не мог представить, как смогу отпустить ее, зная чем может обернуться моя ошибка.

Роллс-Ройс бабули и Игорь, застывший часовым у пассажирской двери. Он открывает ее, заметив нас, достает из салона коробку перевязанную нежно-розовой лентой и вытягивается по стойке смирно, когда я останавливаю «Трекхок» на соседнем парковочном месте и прошу Эву выйти. Ее фиалковые глаза распахиваются от удивления, ведь водитель Генриховны, которого Эва не видела, спросив моего разрешения, учтиво передает ей подарок бабули, а после, попрощавшись и пожелав хорошего вечера, исчезает внутри автомобиля.

– Назар, а это кто?

– Игорь, – не самый исчерпывающий ответ, но я не успеваю добавить в него конкретики и улыбаюсь, доставая из кармана трезвонящий мобильный. – Да, бабуль?

– Только попробуй мне запретить делать то, что хочется! – Генриховна шипит змеей, но уже через мгновение ее гнев испаряется, сожранный без остатка любопытством. – Эвочке понравилось?

– Ты хочешь, чтобы Эва открыла коробку на улице или нам стоит подняться домой?

– Тьфу на тебя, аваловская кровь! В воскресенье вы приглашены на обед, и только попробуй не приехать или приехать без Эвочки! Я приеду и привезу Сансару! – превратившись в каргу, бабуля сбрасывает звонок, но через секунду телефон вновь оживает, высветив ее номер.

– Да, бабуль?

– Ты долго еще собираешься стоять на улице!? У меня же сердце, Назар!

– Я обожаю тебя, бабуль. Мы обязательно приедем. Как раз есть повод. До воскресенья, ба.

Теперь уже моя очередь заканчивать разговор, и я смеюсь, представив как бабулю разрывает от любопытства и желания перезвонить, а лучше примчаться самой, чтобы узнать повод сейчас, не дожидаясь выходных. Но телефон на удивление молчит все время пока мы заезжаем на подземную парковку и поднимаемся в лифте. Не издает ни звука, не нарушает тишины, которая застыла, превращаясь в тягучую бесконечность, когда пальцы Эвы решаются коснуться края ленты и потянуть его, чтобы посмотреть что лежит внутри коробки. И трямкает коротким сообщением в ответ на мое. Последнее что я слышу, прикипая взглядом к Эве, вышедшей из спальни в полупрозрачном персиковом пеньюаре.

Как бы ни пытался, у меня не получалось полностью скрыть свое настроение за улыбками и шутливыми разговорами. Я мог сколько угодно отмахиваться от вопросов о том, что меня гложет в последние дни, сваливать все на мелкие проблемы и затянувшуюся волокиту по оформлению бумаг и получению разрешений на застройку нового участка земли. Любые слова, в которых присутствовала хоть крупица фальши, разбивались о взгляд Эвы. Она видела меня насквозь, чувствовала все, что творится внутри меня, но не просила подробностей, не требовала правды, будто понимала, что я все равно не расскажу и отмахнусь. Сошлюсь на первую пришедшую в голову чепуху, чтобы она не волновалась. Только поселившаяся в ее глазах тревога день за днём выламывала мне ребра, выкручивала нервы, не давала спокойно спать. Я все чаще просыпался ночью, не понимая где нахожусь, не в силах протолкнуть в лёгкие ни глотка воздуха сквозь сдавившие горло тиски кошмаров. А потом слышал как гул в ушах отступает и появляется баюкающий голос. Чувствовал, как теплые губы касаются моей груди и что-то шепчут мне прямиком в заходящееся от паники сердце. Вряд ли я просыпался до конца. Вряд-ли понимал, что сквозь сон пытаюсь вжать Эву в себя. Если бы я мог, как во сне, разорвать грудь и спрятать ее за своими ребрами, выстлав внутри нежным пухом самое уютное гнёздышко, а снаружи отрастить металлическую чешую с торчащими во все стороны шипами… Если бы я мог разменять свою жизнь и хотя бы на сутки поменяться телами, чтобы не ей, а мне выйти одному…

Я сходил с ума от того, что утром не мне идти пешком на остановку. Пойдет она. А мне останется только смотреть, как моя девочка сядет в автобус и поедет прямиком в ад. И я боялся, что не смогу вытащить ее из него вовремя.

Больше двадцати пропущенных звонков с одного номера, но я снова не беру телефон в руки и не отвечаю на очередную попытку дозвониться. Мобильный раз за разом вспыхивает экраном, только мне плевать – бесшумный режим никого не разбудит, а в куцем свете я могу лучше рассмотреть лицо спящей Эвы. Впитать каждый завиток локонов ее волос, увидеть родинку над припухшими губами, впечатать в память линию шеи и плеч, тонкие ключицы, руки… Я не смог уснуть этой ночью. Не смог закрыть глаза. Сидя в изножье постели, смотрел на то, как спит Эва. Я запоминал ее всю ночь сперва в свете экрана мобильного, после в лучах рассвета. Чтобы вечером вернуться, сравнить и убедиться, что все осталось тем же. Пальцы находят и тянут на себя край одеяла…

Оказывается, можно сойти с ума, пытаясь если не остановить солнце, то хотя бы замедлить его. Я тяну одеяло все ниже и ниже, подставляя нежную кожу Эвридики лучам света. В горле давно застрял комок, а в груди с хрустом ломаются ребра. Ее плечи неторопливо ласкают первые несмелые лучики солнца, и я тяну одеяло ниже, открывая им упругую грудь с розовыми пуговками сосков. Дальше живот. Впадина пупка. Холмик лобка. Бедра. Колени. Стопы. И тонкая цепочка на левой щиколотке. Я тянусь губами к замочку, умоляя его сделать так, чтобы вечером снова мог целовать и обнимать свою Эвридику.

– Назар?

Ее сонный голос рвет остатки нервов, а мой собственный пугает меня самого:

– Мне пора, Эва. Ничего не бойся.