– Папа! У тебя совести нет! – гневно выпалила я, пролетая мимо стола, в одной ночнушке.

Огорошив обоих родителей внезапностью своего появления, нарушившего их «точение лясов под послебанное пиво», я прошлепала к шкафу, выволокла из него сумку, а из нее косметичку, в которую свалила все кремы и таблетки на случай если разноются ноги или ещё что-нибудь, и пошла обратно к лестнице, сдав напоследок папу-банщика маме:

– У Назара на спине живого места нет! – зыркнула на крякнувшего от назревающей головомойки папу и окончательно добила его ультимативным, – Я его с тобой в баню больше не пущу! Сама попарю. Вот!

– Ва-а-а-ась!

Мамин головомоечный ледокол с первой буквы начал набирать крейсерскую скорость, сминая любые возможные доводы и оправдания, как бумажную салфетку, и папа сразу же выкинул белый флаг:

– Галь, немного не подрасчитал, но…

– Вася!

– Ладно! Я все понял. Я виноват. Пусть ходят в баню вместе, – папа даже руки вверх поднял, капитулируя по всем фронтам, и рассмеялся, – Стрекозка, вот не ожидал от тебя такого.

– А я от тебя тоже такого не ожидала, пап! – грозно посмотрела на отца и покачала головой, – Приехали в гости, называется…

Фыркнула и потопала обратно на чердак, прихватив из холодильника двухлитровую банку компота, чтобы ночью не бегать попить вниз.

Вытряхнула содержимое косметички на постель и распорхала все, чтобы быстрее найти в куче блистеров и тюбиков заживляющий крем. А когда увидела его и рядом узкий продолговатый футляр, замерла, потеряв способность говорить. Бархатная поверхность с витиеватым серебристым оттиском сверху одним своим видом утверждали, что ни сам футляр, ни то, что находилось внутри него, не могли попасть в мою косметичку сами по себе, и скорее всего это какая-то ошибка или что-то такое.

– Ты сейчас думаешь, что это не твое и как оно могло попасть к тебе в сумочку, – негромко произнес Назар, слово в слово повторяя мои мысли.

И я, подняв на него взгляд, кивнула, теряясь и смущаясь улыбки, тронувшей его губы. В карих глазах россыпью заискрились искорки, а голос, практически перешедший на шепот, кажется зазвучал внутри меня, отсекая все остальные звуки:

– Ты так красиво смущаешься, Эва, а у меня как и в первую нашу встречу в кафе нет подходящих слов. Одна банальщина, которую стыдно говорить.

Назар взял косметичку из моих рук и собрал в нее все кроме футляра. Отложил ее на тумбочку и притянул меня к себе. После мягко надавил на плечи, усаживая на кровать. Подложил подушку под поясницу и, опустившись на край, переставил мои ступни себе на бедро.

– Я не помню где прочитал об этом, но теперь точно знаю почему и для кого запомнил, – открыв футляр, он достал из него тонкий браслет с крохотными подвесками, пальцами коснулся моей левой щиколотки, поднимая ее чуть выше и упирая себе в грудь. – Когда-то давно было принято делать так, если мужчина находил девушку, ради которой готов был пойти на все и у которой хотел попросить связать с ним свою жизнь, – обвив цепочкой мою ногу, Назар застегнул замочек и коснулся его губами, прошептав, – Я нашел тебя, Эва, и прошу стать моей женой.

По моим щекам текли беззвучные слезы, но я даже не понимала, что плачу. Наверное, и без того переполняющее меня счастье от прозвучавшего предложения выйти замуж в одну секунду стало настолько безграничным, что уже не смогло оставаться внутри меня и принялось рваться наружу. В какой-то момент времени у меня перед глазами все расплылось, оставляя нетронутыми лишь карие глаза с россыпью искорок вокруг зрачков. И я кивнула им, ведь без Назара у меня не было жизни. Я была бы с ним и не раздумывая пошла на край света, реши он туда отправиться, чтобы просто быть рядом и идти рядом. Мне хватило бы этого и без предложения стать его женой. А сейчас слезы все текли и текли, застилая глаза, и когда я снова смогла видеть, почувствовала, что сижу на коленях Назара, обнимая его руками и ногами, а целующие меня губы стали солёными на вкус. Они сушили мои слезы, шептали что-то нежное и успокаивающее, а я все кивала и кивала, не в силах сказать «да». Такое простое слово. Только я никак не могла успокоиться и перестать плакать, чтобы произнести его вслух. Целовала Назара в ответ, всхлипывая каждый раз, когда его пальцы баюкали мою спину и плечи. Обнимала, чтобы кивнуть и через мгновение снова потянуться к его губам.

Я не знаю сколько времени прошло и сколько мы просидели обнявшись. Не знаю смогла ли сказать или Назар увидел, что мои дрожащие губы выдохнули «да». Не знаю. Я помню лишь вспыхнувшие искорки в его глазах, поцелуй, спаливший весь кислород в наших легких, и бархатное «Эва», прозвучавшее с такой нежностью, что у меня закружилась голова, а перед глазами снова поплыло.

Где-то за окном уже начали выводить первые трели своих песен проснувшиеся птицы, только я не слышала их. Лежа с закрытыми глазами на пограничье между сном и явью – то ли в полудрёме, то ли проснувшись, но не до конца, – я вслушивалась в дыхание Назара и стук его сердца и никак не могла понять, что меня выдернуло из сладких снов. Кольнуло, царапнуло нерв, будто в груди поселилась крохотная заноза, и тут же исчезло без следа. Только я успела почувствовать этот укол и теперь никак не могла отделаться от ощущения, что не смогу спокойно уснуть пока не найду причину. И сколько бы ни вслушивалась, не могла её найти. Вроде бы все было как всегда: еле слышное дыхание легонько шевелило мои волосы, а сердце мерно ударялось, повторяя раз за разом свои удары. Ничего странного или тревожного. Может, лишь Назар прижимал меня к себе немногим крепче обычного, но и это было не то. В его объятиях я всегда чувствовала себя защищённой от всего на свете, только сегодня это ощущение было особенно сильным. Словно после моего ответа у Назара появился ещё один регулятор заботы и защиты, и он сразу же выкрутил его на максимум. Даже сквозь сон его руки оберегали меня: поправляли одеяло, обнимали и согревали. Но что-то было не так. Как-то по-другому отдавалось внутри меня биение его сердца. Чуть чаще, громче и почему-то неспокойно. А прислушавшись к дыханию, я все же разобрала в нем спрятавшееся рычание. Глухое, утробное и угрожающее. Если бы можно было его усилить, вывести на полную громкость, то у меня, услышь я такое рычание в свою сторону, остановилось сердце. Ровно как и от взгляда, которым Назар провожал Лорку и Аньку. И в груди снова царапнуло, будто подтверждая правильность моей догадки. Я развернулась лицом к Назару, коснулась губами его плеча и щеки и негромко протянула, успокаивая и отгоняя страшный сон:

– Ш-ш-ш…

Обнимающие меня руки на мгновение ослабли и снова прижали к груди, а на губах Назара появилась улыбка. И лишь увидев ее, я смогла заснуть. Правда мой сон уже был каким-то рваным – я просыпалась, чтобы послушать дыхание и убедиться, что Назар больше не рычит.

Подсушить на сковородке хлеб, сварить яйца пашот и выложить их поверх получившихся гренок. Сбоку сами собой попросились дольки помидора и кругляшки редиса из теплицы. Правда вместо базилика я присыпала все укропом. Небольшое отступление от привычного Назару завтрака, только мне и в голову не пришло брать с собой базилик или кофемашину, а у мамы от одного только вида салфетки, которой я прошлась по краю тарелок, глаза полезли на лоб.

– Ой, доня, – протянула она, наблюдая за моей возней на кухне. Зачем-то перестелила скатерть на столе и погнала папу надевать рубашку.

Хорошо хоть не костюм, а то бы я точно умерла от смеха. Одного только папиного подозрительного тыканья кончиком ножа в яйцо мне хватило, чтобы начать давиться от хохота.

– Галь, а эту вихлюшку обязательно есть? – неуверенно спросил папа, не зная с какого края подступиться к завтраку. – У нас что, геркулес закончился что ли? Так я могу сбегать.

– Ешь! – мама обрубила попытку отодвинуть тарелку, и папа, вздохнув, снова начал тыркать яйцо, бурча себе под нос:

– Понапридумывали над продуктами издеваться, а потом людям мучайся, – глянул на Назара, на меня, хихикающую, и обречённо покачал головой. – Каши вам не естся… пижоны, – подцепил и захрупал редиской, так и не притронувшись к «вихлюшке».

А после завтрака, вышел на крыльцо, где я пила кофе, наблюдая за курящим Назаром, помял сигарету в пальцах и махнул рукой:

– Ваше дело. Чего уж теперь.

– Пап? – спросила я, не понимая к чему он это произнес.

– Да это я так, Стрекозка, о своем, – ответил он, подкурил сигарету от протянутой Назаром зажигалки и хмыкнул, покрутив ее в руке перед тем, как вернуть. – Вроде только вчера тебя в садик водил, а вон оно как время-то пролетело. Замуж уж собралась. Хоть тут по-людски все сделали.

– Па-а-ап!? А ты откуда знаешь? – опешила я, чуть не выронив кружку, и уставилась на улыбающегося Назара. – Назар!? Ты когда успел сказать?

– Вчера, – рассмеялся он и почесал спину под футболкой. – Правда у нас возникли небольшие разногласия.

– Тьфу на тебя, мог и промолчать, – хохотнул папа. – Как возникли, так и порешали. И вообще, зять, неча жалиться, не рассыпался. Ты лучше скажи куда беседку ставить будем?

– Смотря какую, Василий Павлович, – улыбнулся Назар. – Простую, с мангалом или с отдельной площадкой под него?

– Вот это я понимаю нормальный разговор начался, а то разногласия у нас, – папа довольно потер ладони и подмигнул мне. – Не переживай, Стрекозка, мы тут такого настроим, вся линия завидовать будет. Пусть знают, что у меня зять архитектор, а не хрен собачий.

– Папа! – прыснула я, мотая головой.

– А что папа? Папе одному что ли думать об удобстве надо? Баню вон срубили, беседку построим, а там и еще чего для… кхм… внуков сделаем. Песочницу там или домик.

– Папа! – сорвавшись в хохот, я подошла к нему и обняла. – Ты куда торопишься?

– Я!? Стрекозка, я-то никуда не тороплюсь. Это у вас все впопыхах да сломя голову. Того и гляди завтра внуков привезете, а им тут и поиграть негде.

– Пап, я тебя так люблю, – прижавшись к папе, я чмокнула его в щеку и вздохнула. – Ты у меня самый лучший.

– Слышал, зять? – хохотнул он и внезапно громко крикнул. – Сергеич, а ты там уши под забором не грей! Я и так тебе скажу, что дочь замуж выдаю. Чай, радость у нас. И еще послушай чего скажу – баня твоя нашей не ровня! Сарай у тебя, а не баня!

– Сам ты сарай, Палыч! – сосед, пойманный папой с поличным, сплюнул под ноги и потряс кулаком. – А ты, Палыч, жмот каких свет не видывал! Дочь замуж, а людям шиш.

– Шиш? Вечером зайди, коли не боишься обратно на бровях ползти! Я те такой шиш выкачу, неделю сушняком помирать будешь! Жмота он углядел, – встав на цыпочки, папа посмотрел вслед соседу и крикнул, сложив руки рупором. – Попробуй только не прийти, цаца!

– Сам ты цаца! Я-то приду и посмотрю, мы не гордые.

– Вот и приди!

И если бы Сергеич хотя бы догадывался, чем обернется папино обещание напоить… Мы с Назаром едва дотащили бесчувственного соседа до его дома. Кое-как уложили на диванчик и поставили рядом трехлитровую банку воды. После того количества выпитого, которое они уговорили с папой на двоих, страшно было даже подумать какой на утро у мужчин проснется сушняк. Хорошо хоть Назар не поддался на уговоры поддержать и больше смачивал губы, чем пил. Правда ночью я снова проснулась от его рычащего дыхания и уже не смогла прогнать тревожное ощущение, поселившееся в груди.