POV Назар.

От смачных и без преувеличения жестоких ударов верескового веника у меня, кажется, не осталось ни одного живого места на спине. И после каждого в голове раз за разом все крутилась повторяющаяся фраза, произнесенная Галиной Никитичной. Прозвучавшая шепотом и не для наших ушей – для Эвридики, но вслед нам, пошедшим на первый пар. И она уже не выглядела такой наивной и смешной.

«Не поубивали бы друг дружку, Эвуль.»

Я убивать не собирался, а меня, похоже, очень даже планировали. Если не забить насмерть сразу, то закончить начатое немногим позже. За море, за переезд ко мне и особенно за переход Эвы во второй состав труппы.

– Сукин! Сын! Ещё! Совести! Хватило! Приехать! – разорванные ударами и пропитанные ненавистью слова впечатывались иглами верескового веника в спину, ноги и задницу.

– Василий Павлович, – прошипел я сквозь зубы и все же взвыл, когда подкинутая на камни шайка кипятка ухнула паром и опалила кожу. – Бля-я-я-ядь!!!

– Терпи, раз приехал! Девку он мне с панталыку сбивать удумал! Банькой глаза замылить решил! Сейчас я тебе их размылю! Так размылю, на всю жизнь запомнишь! Переворачивайся! Я ещё не закончил. Переворачивайся, кому говорю!

Кое-как развернувшись, я лег на спину, прикрывая руками пах, над которым уже взметнулся веник, и без особой надежды попросил в сотый раз:

– Василий Павлович, дайте мне уже сказать.

– Поговоришь. Но потом!

Очередная щедрая шайка кипятка летит на камни, только меня, обезумевшего от новой порции боли, сдувает с полка раньше, чем продолжится экзекуция. Рука на автомате подбивает и выкручивает запястье отцу Эвридики, чтобы перехватить у него веник и отшвырнуть его в таз.

– Василий Павлович, мать вашу! Хватит! Я не в бирюльки играю! Я на Эве жениться хочу! – выпаливаю уже без заходов издалека и подготовки – ещё пара минут такой баньки и точно сдохну. – И приехал я для того, чтобы просить у вас руки дочери, а не для того чтобы вам что-то мылить!

– Хрен тебе, а не моя дочь!

Скрутив кукиш и сунув его мне под нос, отец Эвы сверлит меня взглядом, раздувая ноздри, только я не собираюсь отступать и повторяю, печатая слова:

– Я прошу руки вашей дочери, Василий Павлович.

– А я тебе еще раз говорю, хрен тебе! Дочь у меня без спросу украл на моря, квартирой заманил, а теперь в зятья, смотрю, наметился?

– Да.

От жара в парилке уши скручиваются в трубочку, и я чувствую тем самым местом, по которому не так давно меня самозабвенно лупили веником, что через несколько минут кожа с моей спины тупо слезет лохмотьями. Только продолжаю стоять напротив отца Эвридики, преграждая ему выход из парилки, и снова цежу то, ради чего приехал:

– Я прошу руки вашей дочери, Василий Павлович.

– Лезь на полок, зятек. Я из тебя сейчас всю эту дурь выбью.

– Я-то залезу, но хрен вы из меня «эту дурь» выбьете.

– Уверен? – скривив губы в едкой улыбке, отец Эвы покосился взглядом в угол, будто выбирая очередное орудие пыток из ассортимента: бамбуковый веник, кочерга – теперь понятно для чего принесенная, два ведра с водой…

– Абсолютно, Василий Павлович, – кивнул в ответ и прорычал, пресекая попытку взяться за кочергу. – Василий Павлович, я вам нахрен руку сломаю, если ее возьмёте.

– А ты меня не пугай. Не из пугливых, – рассмеялся мужчина, но все же решил не проверять мои слова на деле и вместо этого спросил. – Эвку уже спрашивал?

– Нет. Решил сперва ваше одобрение услышать.

– Одобрение? – хмыкнув себе под нос и кивнув на ведро с водой, отец Эвридики оттер пот с лица и пробурчал. – Окатись и пойдем поговорим… зятек.

POV Эва.

И ведь надо было Назару ляпнуть про то, что мы живём вместе, а мне ещё добавить масла в огонь этим своим переходом во второй состав. Обрадовали, называется, родителей. Правда если мама и удивилась таким новостям, но не сказала ни слова, то папа озверел и силой потащил Назара попариться, не дав ему даже доесть или хотя бы взять белье. И вот уже как второй час два наших мужчины не выходили из бани, а мы с мамой все это время сидели, как на иголках, и не могли найти себе места, молча поглядывая на часы. Ещё и это ее «не поубивали бы друг дружку»…

Мы синхронно вздрогнули, подскочили и выбежали на крыльцо, когда раздался вскрик Назара, а после него повисла тишина. Обе сломя голову слетели по ступеням и побежали к бане – я закрыть Назара от папы, а мама оттеснить папу и вправить ему мозги. Пролетели по дорожке, теряя шлепки, услышали из-за закрытой двери два рычащих, один громче другого, голоса и, хотя по интонациям ничего хорошего это рычание не предвещало, не сговариваясь, облегченно выдохнули.

– Слава тебе господи, живой, – прошептала мама, перекрестившись. Перехватила мою ладонь, потянувшуюся было к ручке, и сжала ее, утягивая меня за собой обратно к дому. – Эвуля, не вздумай. Не женское это дело лезть в мужские разговоры. Лучше пойдем. Пусть мужики поговорят с глазу на глаз. Увидят еще, что мы тут уши греем, только хуже будет.

– Мам, ты папу что ли не знаешь!?

Я упиралась обеими ногами, выворачиваясь и отказываясь куда-либо уходить, пока своими глазами не увижу, что Назар живой, но рявкнувшая за спиной угроза сломать папе руку пришпарила нас обеих похлеще кипятка, и мне стало страшно уже за отца:

– Мама!?

– Пойдем-пойдем, Эвуль. Ничего Назар никому не сломает. Так, поорут, пар лишний выпустят и успокоятся. Если до сих пор друг дружку не поубивали, то уже и не убьют. То я отца твоего не знаю. Раз горло драть только сейчас начал, до кулаков дело уже не дойдет.

Мама, хоть и пыталась успокоить, сама до конца не верила в то, что говорит. С тревогой посмотрела на баню и загромыхавщую в ней с новой силой ругань. Перекрестилась на папино «хрен тебе!» и с утроенной силой потащила меня в дом, где мы обе синхронно посмотрели на часы и обречённо вздохнули, не зная чего ждать и сколько ждать.

Перестук ходиков на стене все больше вымораживал своей неторопливой размеренностью. Большая стрелка на часах успела описать ещё один полный круг и уже замахнулась на второй, когда дверь бани все же открылась и на улице показались папа и Назар. Оба замотанные в простыни, как два римских сенатора, и красные, как переспелые помидоры. Они, покачиваясь, едва дошли до скамейки перед домом. Грузно опустились на нее и, переглянувшись, рассмеялись, увидев нас с мамой, выскочивших из дома с перепуганными лицами.

– А по какому поводу такая паника, Галь? – спросил папа и попросил, отдуваясь и вытирая лицо полотенцем. – Стрекозка, можешь принести нам с Назаром пивка из холодильника? Мы пока тут на воздухе поостынем малость.

И когда я, кивнув, собралась идти в дом, негромко добавил:

– И вы там с матерью решите, где вам с Назаром удобнее будет спать. Если что, так на втором этаже кровати сдвиньте.

Кажется, я застыла с отвисшей челюстью, а мама, удивленная папиным спокойствием и добром на «спать вместе» не меньше моего, только и смогла, что протянуть:

– Ва-а-ась?

– А чего Вась? Живут уже они вместе, мать, чего теперь поделаешь? Ай, да ну вас, – папа махнул рукой, потёр запястье и сморщился. – Встали тут. Лучше нитку шерстяную принеси, Галь. Замахался я чего-то Назара парить.

– Эвуль, пойдем, – мама подтолкнула меня, хлопающую ресницами, в спину и торопливо, будто папа в одну секунду может передумать, зашептала на ухо. – На втором этаже ложитесь. Тумбочку Назар пусть переставит, кровать придвинете и спите себе спокойно.

– А-а-а… э-э-э… ага, – кивнула и окончательно растерялась от вида новых ночнушки и комплекта постельного белья, которые мама, воровато оглядываясь, достала из ящика, явно припрятав эти покупки от папы.

– Ну и что ты так на меня смотришь, донь? Купила вот по случаю. Рано или поздно бы пригодилось. Да и ты у нас все ж не маленькая.

– Спасибо, мам, – протянула я в ответ, краснея.

Правда покраснела не от маминой заботы или предусмотрительности, а от того, что раньше сгорю от стыда, чем предстану перед Назаром в «великолепии» в цветочек родом из прошлого века хотя бы на минуту. Тем более, когда папа внезапно разрешил нам спать в одной кровати, я даже не сомневалась, что буду спать голой.

POV Назар

Наверное, именно так все и происходит.

Ты живёшь, дышишь, решаешь возникающие проблемы, и дальше по кругу – все стандартно. Все, как у всех. «Жизнь». А потом встречаешь человека, ваши взгляды буквально на мгновение пересекаются, и все. Этого мгновения достаточно, чтобы ты понял – Она. И чем дольше смотришь, тем больше убеждаешься в этом. Прическа, смех, манера говорить, улыбка, губы, глаза, привычки, голос… Без них жизнь уже и не жизнь совсем. Без Нее все становится не тем. Она одним своим присутствием придает всему какие-то по особенному яркие краски. Простые вещи расцвечивается в новом цвете и мир вокруг становится другим. Жизнь становится другой. Вроде бы, ничего не изменилось, а по факту изменилось все. Потом первый поцелуй и вкус ее губ. Ты запоминаешь их сразу и навсегда. Они особенные, уникальные. И первое, что ты делаешь утром, проснувшись, и последнее вечером, засыпая, целуешь. Раз, второй, третий… Она смеётся, говорит, что у тебя колется щетина, но целует в ответ – для нее твои губы тоже особенные. И щетина тоже. Хоть и колючая, но по своему особенная. Два человека, как кусочки пазла, подходящие друг к другу так, что между не протиснется даже самый тонкий волос. И дальше без Нее ты уже не сможешь дышать полной грудью. Она вплелась в твое дыхание, стала им. Как и ты для Нее.

Именно так все и происходит. Ты живёшь, дышишь, решаешь возникающие проблемы, чтобы в какой-то день встретиться с Ней взглядом. И только потом понимаешь, что настоящей жизни у тебя не было.

Я сидел на скамейке, медленно потягивая дешевое пиво из бутылки, и оно мне даже нравилось. Дома, в любой другой день, я бы никогда не купил и точно не стал пить такое. Если бы мне внезапно захотелось пива, то съездил и выбрал настоящее, а не воду с его привкусом. Только здесь и сейчас, сидя после бани в теньке на оструганных досках скамьи, оно заходило на ура. Может, слишком сильно щекотало язык пузырьками углекислоты, но в общей картинке происходящего оно не было инородным пятном и не вызывало отторжения. Скорее «Трекхок» рядом с «четверкой» Симоновых был инородным. Черный внедорожник, на котором мы приехали с Эвой на дачу ее родителей, стоял с поднятой крышкой багажника и приоткрытыми дверями, чтобы воздух мог гулять по салону. Самая обыкновенная и максимально практичная для меня машина, полностью закрывающая девяносто девять процентов ежедневных задач. Только все проходящие косились на нее, как на что-то инопланетное, замедляли шаг, здоровались с Василием Павловичем и пытались угадать, не спрашивая вслух, что это за гости могли пожаловать к соседу на «таком».

– Нет, ты посмотри-ка, Назар, какая у нас любопытная цапля на линии завелась, – хмыкнул себе под нос Василий Павлович, расплываясь в довольной улыбке.

Я проследил за взглядом, показавшим мне на мельтешащую за соседским забором макушку в выгоревшей бейсболке, и усмехнулся прозвучавшему уже гораздо громче:

– Сергеич, ты смотри аккуратнее. Как бы зенки не сломал! А хотя чего это я за тебя переживаю? Таких цац и ломом по хребтине не переломишь!

– От цацы слышу! – раздалось в ответ. Макушка Сергеича скрылась, а потом что-то брякнуло и мужчина появился над забором снова, но уже по грудь. – Не велик и интерес. Да и было бы на что смотреть. Небось опять зятек у дружка своего машину выклянчил, а ты тут грудь колесом раздувать рад стараться.

– С ведра не навернись, знаток, – рассмеялся отец Эвридики, поднимаясь со скамьи. Подошёл к «Трекхоку», закрыл багажник и двери и громче, чем требовалось, посоветовал. – Ты бы, Назар, машину-то на распашку не оставлял, а лучше на сигнализацию поставь. Люди-то сейчас какие пошли? Сперва приметят, что лежит без присмотра, а потом, глазом моргнуть не успеешь, упрут.

– Чего-о-о!? – поперхнулся Сергеич.

Он резко взмахнул сжатым кулаком и, матюгнувшись, исчез за забором, из-за которого снова раздалось уже знакомое бряканье, следом треск ломаемых веток и трехэтажный мат.

– Крыльями махать надо было, цаца! – захохотал Василий Павлович и с важным видом пошел обратно.

Моргающий индикатором уведомления телефон. В первом сообщении несколько видео с подписями кого я в них увижу. Во втором адреса и номера телефонов после десятисекундной аудиозаписи. В третьем – одинокий знак вопроса. Скачиваю все ролики, не открывая, и отправляю на хранение на личный сервер, о существовании которого знаю только я. Смотреть записи игрищ Хана нет никакого желания – если прислал, значит демонстрации этих «воспоминаний» игрушкам хватит, чтобы они заткнулись, поджали хвосты и начали лебезить. После прослушивания аудиозаписи пальцы сжимаются в кулак, а глаза заволакивает кровавая пелена, но я несколько раз запускаю ее с начала, чтобы каждое услышанное слово, каждая интонация смеющегося голоса вгрызлась в мозг. И в ответ на вопрос Хана отравляю короткое сообщение с одним единственным словом «сам». Переслать адреса с номерами Гёте и Боску – обложат так, что ни один вздох не останется без моего ведома. Дальше приказы Кайфу – Нани двадцать четыре на семь под его присмотром, и Глоку. К черту конспирацию. Даже если Эва его заметит, я найду объяснение, но с ее головы не упадет ни один волос.

«…ха-ха-ха! Я тебе говорю, что скоро Буля в соплях на коленях ползать будет, умоляя меня простить его! Хан, братишка, мы с тобой такие дела воротить начнем, и эта псина даже пикнуть против не сможет. Ха-ха-ха!!!»