Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

Две белоснежных кружки тончайшего фарфора. Каждую Назар опускает на салфетку, стирая возможные, но отсутствующие, капли с поддона кофемашины, и только потом переставляет на блюдца.

Тук-тук. Тук-тук.

Шарики пломбира припыленные шоколадной крошкой, ложечка с длинной ручкой. Донышко креманки все так же касается салфетки перед тем как опуститься на стол… Размеренность и выверенность каждого движения. Идеальность и красота в простом. Успокаивающая своей педантичностью привычка. И только увидев ее, мое сердце перестает заполошно колошматиться.

Тук. Тук. Тук.

Несколько капель ликера в каждую кружку.

Тук. Тук.

Коктейльная вишенка ровно по центру верхнего шарика.

Тук.

– Бабуля от тебя без ума. Попробуешь, Эва? – голос Назара проникает в каждую клеточку, обволакивая их и меня нежностью, наполняет уверенностью.

И сердце будто разом забывает про панику. Гулко ударив напоследок, оно возвращается к неторопливому биению, успокоенное бархатным «Эва» и щекочущим ноздри ароматом кофе.

Я делаю крохотный глоток, перекатываю его во рту. После цепляю кончиком ложки пломбир. Подсмотренная у Назара «дегустация» уже стала одной из моих привычек. Разбудить рецепторы, дать им попробовать каждый вкус по отдельности, чтобы потом, соединив, зажмуриться – так становится гораздо вкуснее. Но мне не хватает одной детали, которую так легко добавить. Поднявшись со стула, я иду за пепельницей, ставлю ее на стол, рядом с ней кладу зажигалку и пачку сигарет, включаю вытяжку.

– Эстетствуете, Эвридика Васильевна?

– Немножко, Назар Георгиевич.

Он смеётся. Ждёт, когда я сяду напротив, и только потом достает сигарету из пачки. Мнет ее в пальцах, покручивая. Улыбается моей улыбке. Она возникает невольно, ведь я уже знаю, что это покручивание – часть некоего ритуала, как первый крохотный глоток кофе. Так ему будет вкуснее курить. Сейчас Назар никуда не торопится. Делает первую затяжку, выдыхает дым через нос и откладывает сигарету в пепельницу, лукаво улыбаясь. Глоток кофе, мороженое, вьющийся дымок от сигареты и чуть щиплющий ноздри аромат табака.

– Теперь все так, как вы хотели, Эвридика Васильевна?

– Да.

Я киваю, а в карих глазах вспыхивает карамельный сполох. Он захватывает край радужки, соединяясь в тонкое колечко. Неторопливый и даже немного вальяжный, но приковывающий к себе взгляд. И чем дольше я смотрю в глаза Назара, тем явственнее чувствую просыпающийся внутри нас двоих пожар, от которого густеет воздух. Тихий шелест ослабленного и снятого галстука. От этого звука волосы на загривке встают дыбом, а губы пересыхают. И у меня, и у Назара. Только ни я, ни он не разрываем взгляд. Мы оба плавимся в нем. Оба сглатываем.

– Расскажи мне свой сон, Эва.

Сердце срывается вскачь, когда за спиной с тихим шелестом смыкаются плотные шторы и квартира погружается в кромешную темноту. Лишь один светильник едва тлеет минимальным накалом, и в пятне света остаётся край стола. Меня колотит от темноты, скрупулёзно скопированной из сна. Колотит от поставленного на стол бокала вина и того, что творится со мной. Это не паника и не страх – я так часто видела этот сон, что перестала бояться его и себя в нем. Это не стыд и не смущение – я не смогла бы рассказать то, что видела и что так сильно хочу попробовать. Это другое. Зашкалившее от одного только предвкушения возбуждение. И меня колотит от того, что сейчас каждая клеточка, каждый нерв чувствуют все в сотни раз острее. Кажется, даже темноту можно попробовать на ощупь, и я чувствую ее бархатистость кожей. Выкрученные на максимум ощущения. Скачущие от безумно долгого ожидания пальцы и подламывающиеся ноги, когда Назар просто встаёт у меня за спиной. Его дыхание туманит голову, перед глазами плывет, а низ живота сводит судорогой. Я не знаю каким чудом могу стоять, но забываю как дышать раньше, чем Назар коснется моего плеча. Слышу треск разрезаемого его рукой воздуха, а после звон и свой жадный вдох. Тело гудит, вспыхивая огнем, расползающимся вслед за прикосновением пальцев. Меня выламывает убивающая неторопливость Назара, но я хочу сгореть в ней полностью. Плечо, предплечье, запястье. После снова плечо и предплечье. Слепну от приблизившихся, но не целующих шею губ. Одна только близость их тепла опаляет нервы, отзывается спазмом внизу живота и прошибает разрядом позвоночник. Выдох, больше похожий на всхлип. Вдох, так похожий на последний глоток воздуха перед смертью. И я балансирую на самой грани, где достаточно легкого дуновения ветра, чтобы меня скинуло в пропасть.

Глоток «Шато Марго». Сейчас вино пьянит сильнее, а черешневое послевкусие от него в тысячи раз ярче. Я задыхаюсь от того, что Назар стоит передо мной. Его пальцы поднимаются по моим рукам, ласкают ключицы и шею, а губы дарят поцелуй, от которого ноги слабеют, подламываясь. Кажется, я падаю. Ослепшая и оглохшая. Только падаю почему-то не вниз, а вверх. Все мое тело превратилось в один сплошной фейерверк, и он рвался внутри меня, раскрашиваясь в яркие цвета вспышек, которым не было ни конца, ни края.

Снова глоток вина. Назар подносит к моим губам бокал и осторожно наклоняет его. Только я все равно умудряюсь облиться. Меня колотит и трясет, как припадочную, и несколько капель, прочертив дорожку по подбородку, срываются вниз. Все ровно как во сне, но там я облилась, выронив бокал, а в реальности… Мою шею опалило хрипящее дыхание, а тело разметало от прикосновения языка, слизывающего остатки вина. Я выгибаюсь назад, вцепляясь в край стола, чтобы отдаться этому новому ощущению. Кусаю губы, пока Назар развязывает поясок платья и расстегивает на нем пуговицы. И выдыхаю со стоном, почувствовав тонкую струйку вина, скользнувшую по шее на грудь, а после губы и язык, собирающие пролитое. Я прогибаюсь все больше и больше, практически ложусь лопатками на стол и вскрикиваю, когда Назар укладывает меня на столешницу и впивается в политую вином грудь голодными губами. Мой сумасшедший восторг рвется из горла навстречу его хрипящему надсадному дыханию. Оно переплетается с моим, звучит внутри меня, распаляя до предела нас двоих.

Живот.

Назар не перестает изводить меня и себя. Его язык то подбирается к моим трусикам, то отдаляется от них, выламывая этой пыткой нас обоих. Мне кажется, что я умру, если Назар не снимет их и не поцелует меня там. Так, как он хочет. Так, как рассказывал мне. И когда его язык в очередной раз начинает выписывать узоры, бесстыдно раздвигаю колени, жалобно всхлипывая и выгибаясь, чтобы получить то, чего так хочу. Нет ни стыда, ни смущения. Есть лишь волна, захлестнувшая меня с головой. Она накатывает льющимся мне на лобок вином, и подбрасывает в небеса от жадного языка и губ, выпивающих меня до дна. Снова вино и губы. Я кричу, срывая голос, и взлетаю все выше и выше. Опять вино и уже жалящий язык. Он дразнит клитор, скользит по губкам и между них, а у меня перед глазами пелена, за которой разгорается слепящее солнце. Я задыхаюсь, испугавшись того, что даже закрыв глаза оно никуда не исчезает и разрастается со стремительностью цунами. Слепит все сильнее, шпарит жарче и взрывается, разметав и меня, и все вокруг на миллиарды искрящихся осколков. Хлопок, после которого не остаётся ничего вокруг. Лишь эти звенящие тонкими струнами вспышки и полет. Где-то там… где-то не здесь…

Я едва не падаю, поскользнувшись, но продолжаю хихикать и уворачиваться от щекочущей мочалки:

– Не хочу! Хр-хр-хр-хи! Не буду!

– Эвридика Васильевна! Можно хотя бы пару минут потерпеть и побыть серьёзнее? – Назар ловит меня в полете и, обхватив мыльными руками под грудью, прижимает к себе, чтобы я не грохнулась и не уворачивалась, и одновременно с этим, хохоча не меньше моего, тянется ногой за упавшей и уехавшей в дальний угол душевой кабины мочалкой.

– Хр-хр-хр-хи! Я не могу серьезнее! Ха-ха-ха! Наза-а-а-ар! Она же щекочется! – от одного вида вернувшейся в руки мочалки меня начинает пробивать на ха-ха и визги, а первое ее прикосновение включает режим сошедшего с ума угря, танцующего на раскаленной сковороде. – Ха-ха-ха! Назарчик, не-е-ет! Хр-хр-хр-хи-хи-хи!!!

– Да, Эвридика Васильевна! Да!

Невзирая на мои попытки вывернуться, Назар выдавливает приличную порцию геля прямиком мне на плечи и пока его снова не смыло льющейся водой растирает, вспенивая, по спине, осторожно подбираясь к ребрам.

– Не-е-е-ет!

Я срываюсь в визгливое хрюканье, отфыркиваюсь от воды и даже прикидываюсь безжизненным, но хохочущим, трупиком, повисшим на руке Назара, только избежать мочалки не получается. В теле нет сил сопротивляться. В нем одна сплошная истома и пузырящаяся в венах феерия – пьяное послевкусие того, что случилось на столе. Но я никак не могу стоять спокойно, как просит Назар. Мне действительно щекотно, очень щекотно, и, улучив момент, все же выворачиваюсь, перехватывая мочалку, и, спрятав ее за спиной, прижимаюсь к матовому стеклу душевой кабинки лопатками, хохоча и мотая головой.

– Эвридика Васильевна.

В голосе укоризна, а на губах лукавая улыбка. В карих глазах искорки недовольства и карамельные сполохи. И я, обречённо вздохнув, подставляю мочалку под воду. После протягиваю Назару, но не отдаю. В последний момент, стоит ему только выдавить гель и потянуться к моей руке, одергиваю ее и со счастливым визгом от удавшейся хитрости впечатываюсь ему в грудь, торопливо намыливая плечи и шею.

– Эва!

Назар хохочет, отплевываясь от пены попавшей ему в рот, но в отличие от меня не уворачивается, а поднимает руки, подставляя их и бока. Смеётся, когда без особого успеха пытаюсь его защекотать, и разворачивается спиной, намекая продолжать. Только я требую упереться в стену, чтобы мне было удобнее. Веду ладонями по рельефным мышцам, скольжу по пояснице и, расшалившись от покорности Назара, хлопаю его по упругой ягодице. Звонкий хлопок, кажется, оглушил меня саму. Я вздрогнула, испуганно смотря то на свою ладонь, то на затылок Назара, не зная что делать. Но через мгновение в голове не осталось ни одной мысли. Развернувшись, Назар впился в мои губы, сминая не произнесенную просьбу извинить. Шагнул вперёд, прижимая меня спиной к матовому стеклу и подхватывая под попу. Губы опалил его рваный выдох, а после голодный поцелуй. И мой испуг вышибло пробкой от шампанского. Курсирующие по венам пузырьки разом хлопнули, впрыскивая в кровь жгучее возбуждение, и мой ответный поцелуй едва ли был похож на ответный. Я требовала больше, кусая губы Назара, а он одним рывком вошёл в меня и, заглянув в глаза, прохрипел:

– Эва-а-а…

Снова рывок и мой стон. Губы ищут изголодавшиеся губы, чтобы они могли насытиться мной сполна. Руки обвивают шею, а ноги бедра. Я вжимаю Назара в себя, выгибаясь навстречу его движениям, дышу его хрипящим восторгом, выдыхая в ответ не меньший, и задыхаюсь от того огня, что заполнил его глаза. Смотрю в них, не разрывая взгляда ни на секунду. Я хочу видеть этот огонь. Хочу, чтобы Назар видел, что внутри меня полыхает такое же пламя. И оно гудит, гудит, гудит. Раздуваясь до безумия, испаряя льющуюся на нас воду, сплавляя нас в одно целое.

Рывок. Поцелуй. Взгляд. Жадный вдох. Один на двоих. Нам обоим хватит его – мне вскрикнуть, а Назару прохрипеть. Снова рывок и искры из глаз. Я, как порох, вспыхиваю и уже не могу остановиться. Рывок. Рывок. Рывок. Пелена перед глазами густеет, губы жжет рвущийся наружу крик. И я кричу, захлебываясь этим криком. Хватаю воздух, чтобы снова кричать от счастья и гудящей волны шарахнувшей по телу. А она бьёт по мне, раз за разом. Вышибая воздух из лёгких и ослепляя. Я кричу каждой, пропуская их сквозь себя, и ищу глаза Назара, чтобы отдать ему:

– Да! Да! Да!

– Эва-а-а!!!

– Да-а-а-а!!!

Я плыву не в силах пошевелиться или хотя бы открыть глаза. Остались лишь жалкие крохи, которых хватает поцеловать Назара и поластиться к его рукам. Поправленное одеяло, поцелуй и бархатная нега шепота:

– Спокойной ночи, Эва.

– Спокойной ночи, Назар.

Я проваливаюсь в сон, разморенная нежностью ласковых прикосновений, и таю в них податливым воском. Нет ни мыслей, ни сомнений, ни страхов. Есть баюкающее тепло сильных и нежных рук и мерные удары сердца, отдающихся внутри. А мое отзывается ему, тянется к нему, бьётся для него. И это счастье. Такое простое и в то же время безграничное. Счастье, для которого нужно так мало.

Без сомнений мой переход во второй состав и возвращение Лорки на трон примы не могло пройти бесследно или забыться. Каждый день девчонки шушукались по этому поводу, иногда спрашивали в открытую не пожалела ли я, но одно упоминание о ладошках Вовы Липкорукого автоматически перевешивало чашу весов в сторону правильности моего решения, отметая и без того шаткие сомнения. Будь на месте Марипозова другой партнёр или у Вовы не было такой отвратительной черты, возможно я бы и засомневалась, может даже и пожалела. Только для меня основным поводом стали не потеющие ладони партнёра, как многие подумали. И это мало кто мог понять, и вряд ли бы понял, озвучь я вслух до боли простую истину, что балет изначально не был моей мечтой, да и потом ей не стал. Мне нравилось танцевать, очень нравилось, но балет превратился чуть ли не в обязанность или повинность, попытку оправдаться перед тетей Раей за то, чего я не делала. И перейдя во второй состав, мне действительно стало гораздо легче. А от мыслей, что Вовины ладошки теперь скользят не по моему телу, правильность решения только крепла. Единственные руки, которые могли меня трогать – нежные, ласковые и порой бесстыжие, – встречали меня после репетиции. Обнимали, рассказывая как соскучились, увлекали за собой в машину, а дома… Одного их прикосновения хватало, чтобы я вспыхивала спичкой. Ведь обладатель этих рук знал меня лучше, чем я сама, целовал так, что не было сил оторваться от его губ, и ласкал, нежил, дразнил, до тех пор, пока мы оба не засыпали, вымотанные до последней капли. Счастье, которое я пила жадными глотками, пьянея от каждого. Счастье, намертво прикипевшее к моим губам глупой улыбкой с утра. И кажется, эта улыбка бесила Лорку больше, чем ладошки Вовы.

Вместе с Анькой они входили в раздевалку королевами. Окидывали нас с высоты своей «статусности» пренебрежительными взглядами и нарочито громко обсуждали кому что подарят, если согласиться на маленькие шалости. И так как мой шкафчик стоял рядом с Лоркиным, а Анькин через два ряда, это приходилось слушать всем. Ни Аня, ни Лора особо не стеснялись, перебирая варианты подарков, но я никак не могла понять зачем устраивать весь этот цирк, если мне, в принципе, было плевать на их «принцип правильной жизни», а остальные девчонки все чаще, в отсутствие королев, называли их шлюхами. И ведь дошло до смешного. В один из дней мы вышли на крыльцо и увидели как «королевы» прыгают в, наверное, безумно дорогой спортивный автомобиль, за рулём которого сидел парень с восточными чертами лица и хитрыми смеющимися глазами. И я не придала значения ни машине, ни парню, если бы не девчонки, решившие помахать, отъезжающей с визгом резины, троице вслед, улыбаясь и чуть не в голос произнося:

– Пока-пока, шлю-у-ушки-и-и!

Еще и Назар проводил сорвавшийся с места автомобиль странным взглядом, от которого невольно поежилась. До ужаса страшная и ледяная смесь чего-то непонятного, пугающего и звериного. Я не успела почувствовать этот взгляд полностью, но одно могла сказать точно – ни за что в жизни не хотела бы увидеть такой же и направленный на меня. Только Назар повернулся, нашел мои глаза, и мир исчез. Он исчезал всегда, когда мы смотрели друг на друга.

– Девочки, попрощайтесь с Жемчужинкой. Верну не раньше понедельника. Эвридика Васильевна, позвольте?

– Пока, Эв!

– Пока-пока.

Я хохочу, прощаясь с девчонками, отдаю сумку Назару и подныриваю ему под руку, чтобы пообниматься пока мы идем к машине. Хлопок двери и поцелуй. Истосковавшийся, соскучившийся и шепчущий нам одним понятные слова. Я чувствую и слышу все, что хочет сказать поцелуем Назар, и он чувствует то, что шепчу в ответ я.