– Привет, девчонки!

Мое приветствие едва слышно в непрекращающемся гомоне заполнившем раздевалку и практически тонет в нем незамеченным, но несколько балетных все же отвечают мне:

– Привет, Эв.

Я протискиваюсь к своему шкафчику сквозь плотную стену девчонок, облепивших Аньку, стоящую в одном белье на скамейке. Она что-то демонстрирует под восторженные повизгивания и хлопает по ладоням особо наглых, но тут же, смилостивившись, разрешает потрогать кулончик, усыпанный мелкими блестящими камушками.

– Привет, Лор, – здороваюсь с соседкой и, сбросив сумку на свободный пятачок скамейки, спрашиваю, – А что тут за шоу сегодня?

– Ой, Симонова, тебе не понять! – отмахнувшись, Лора поправляет ленту пуант и с усмешкой произносит. – Родик Савельеву «Картье» осчастливил.

– Чем?

– Чем? – оторвавшись от пуант и подтянув гетры, Лорка показывает на свою шею и уши и начинает хохотать. – Ой, Симонова, ты вообще деревня! Что такое «Картье» не знаешь!? Анька! Савельева!

– Что?

– Покажи Эвке свое «Картье», а то у неё острая форма кретинизма!

– Регинка! Завязывай слюни пускать! – хлопнув Регину по ладоням, Анька спрыгивает на пол и гордой походкой королевы дефилирует в проход к нашим шкафчикам, чтобы после продемонстрировать серьги и кулон. – Самая выгодная сделка, Симонова. Учись!

– Чему?

Анька и Лорка, переглянувшись, срываются в хохот, а я не понимая причины их веселья лишь пожимаю плечами, произнося, наверное, самый глупейший вопрос:

– Это на помолвку что ли подарок?

Девчонок сгибает пополам, и от их хохота мне становится не по себе. Особенно от того, что Анька, отсмеявшись, подмигивает Лорке и по секрету шепчет:

– Симонова, я в жизни не соглашусь выйти замуж за такое, но, как оплату кое-каких желаний, приму. У тебя же вроде не бедный мальчик. Намекни ему, что за пару блестяшек согласишься на его шалости, и потом стони погромче.

– Савельева, ты чему ее учишь? – Лорка, буквально подавившись смехом, мотает головой и, показывая подруге на меня пальцем, спрашивает. – Ты сама-то понимаешь кому такое предлагаешь? Ха-ха-ха! Для нее может быть только миссионерская и та по праздникам, а ты ей про анал. Ха-ха-ха!!!

– Ну а кто ее знает, – Анька срывается в хохот, а мне хочется провалиться сквозь землю от ее дружеского совета. – Эвка, жопа поболит и заживет, а брюлики с тобой останутся. Главное, не продешеви.

Несколько минут девчонки, не стесняясь в выражениях, «оценивают» меня и срываются в истеричный смех, придя к выводу, что учить таких наивных дурочек, как я, не понимающих, что можно получить при правильной подаче, себе дороже.

– Да не обижайся ты, Эв. Просто посмотри на себя. Если уж вытянула счастливый билетик, так дои по полной. Рано или поздно он найдет себе посговорчивее, а ты останешься ни с чем. Мы же за тебя, деревню, переживаем, – Лорка натянула на губы участливую улыбку и снова сорвалась в хохот, услышав мое:

– Лучше уж ни с чем, чем так.

– Ха-ха-ха!!! Господи, какая ты наивная! Ой, не могу! Еще скажи, что в любовь веришь? Да кому ты нужна со своей любовью? Если… – наставив на меня палец, Лора округлила глаза и захохотала пуще прежнего, – если только Владленчику! Ха-ха-ха!!! Ой, умора! Ха-ха-ха!!! Анька, ты прикинь, какая парочка! А что? Линда же их поставила в пару! Ой, не могу!!! Эва и Владлен Марипозовы-ы-ы-ы!

Сгорая от стыда от шуточек про «раз в месяц под одеялом» и «минетик с куняшей на день рождения», я выскочила из раздевалки, переодевшись со скоростью света, и, прихватив с собой гетры, влетела в зал, где не успела даже перевести дух.

– Симонова! На весы!

– Здравствуйте, Линда Аскольдовна, – прошептала я, мысленно готовясь к разносу за набранный в отпуске вес.

Подошла к хореографу, встала на весы и закрыла глаза, чтобы не видеть пугающих цифр. Только вместо ора услышала:

– Молодец. Два килограмма скинула. Иди разогревайся.

Не веря услышанному, я посмотрела себе под ноги и поспешила к станку, не понимая как могла похудеть, если с самого первого дня забыла про диеты и ограничения. Поздоровалась с ребятами, пришедшим раньше, натянула гетры и начала растягиваться и разогреваться, стараясь делать каждое упражнение медленнее, чем в обычные дни. Обыкновенно после перерывов мышцы начинали гудеть уже к середине разогрева, но видимо за две недели они не успели сильно «задубеть» или забыть привычные упражнения. Только я не спешила и прислушивалась к собственным ощущениям. Скорее всего, больше, чем к происходящему вокруг. Поэтому и не обратила внимания на то, что кто-то встал и начал разогреваться рядом со мной. Лишь после хлопков Линды Аскольдовны и ее громкого «разбиваемся по парам и начинаем растягиваться» посмотрела по сторонам, чтобы найти свободного партнера, и вымученно улыбнулась Вове, будто специально вставшему рядом и оказавшемуся «свободным».

– Привет, – поздоровалась, мысленно сбегая в другой конец зала, где Регина, оставшаяся без пары, растягивалась у станка.

– Привет. А ты загорела. Ездила куда-то? – спросил Вова и потянулся к полотенцу, а меня от одного вида его влажных ладоней передернуло, и по спине пробежался брезгливый холодок.

– На море.

– Одна?

– Нет, с друзьями, – посмотрев на Линду Аскольдовну умоляющим взглядом и, увидев, что хореограф даже не думала меня спасать, обреченно вздохнула. – А ты?

– В городе в основном. Со «столика» начнем?

– Давай.

Без особого энтузиазма я отошла за парнем на свободное место, положила ладони ему на лопатки, наклоняясь, и чуть не взвыла от ответного прикосновения. Мне до ужаса хотелось стряхнуть с себя противные ладони и сбежать в душевую, чтобы там до скрипа растереться мочалкой, а потом повторить это ещё пару раз. Но пришлось гнуться и делать вид, что все в порядке. Только Вова принял мое молчание чуть ли не за согласие поболтать, превращая и без того не самое приятное «партнерство» в изощренный допрос.

– И парень тот ездил? – поинтересовался он, усиливая давление на мою спину.

– Вов, а тебе не кажется, что это не твое дело? – ответила я вопросом на вопрос и подняла удивленный взгляд на ответное:

– А если мое?

– Вова, ты ничего не путаешь? С какой такой радости «твое»?

– С той самой, Эв, – улыбнулся он. – Я и без подсказок вижу, как ты на меня смотришь.

– Чего!? – протянула, не понимая как это я смотрю на Вову, что он себе что-то напридумывал. – Ты перегрелся что ли?

– Да ладно тебе, Эв, – продолжая улыбаться, парень убрал ладони с моих лопаток, распрямляясь, и когда я изумленная «открытием собственной слепоты» приняла вертикальное положение, приобнял за талию. – Думала, я не догадаюсь, что ты специально решила меня подразнить?

– Чего-о-о!?

– Симонова! Тянемся! – прогремела на весь зал Линда Аскольдовна, и я прогнулась назад, ошарашенная без повода проснувшейся «догадливостью» Марипозова.

– Эв, ну заканчивай уже. Я все прекрасно понял и без намеков. И ты сама прокололась. Если бы поехала отдыхать с парнем, то не назвала его другом, – продолжал удивлять своей логикой Вова. – Тем более, что у нас столько общего…

Вернувшись в исходное положение, я стряхнула с талии Вовины ладони и повернула голову на ехидные смешки Аньки и Лорки. Они, встав в пару, смотрели в нашу сторону и давились от смеха, а Вова, улыбаясь, снова потянулся приобнять. Не ожидая от себя такого, я резко хлопнула его по ладоням, и Вова уставился на меня, как на сумасшедшую. Это движение получилось само собой, но звук, прозвучавший выстрелом и усиленный эхом, не мог остаться незамеченным. И на него обернулись все. И Линда Аскольдовна тоже.

– Симонова! Что у вас происходит? – гаркнула она, в одно мгновение оказавшись рядом с нами. – Марипозов? Ты что-то сделал?

– Линда Аскольдовна, мы просто растягивались, – промямлил Вова, прижимая ладонь к груди. – Что я мог сделать не так?

– Симонова? – прожигая меня взглядом, хореограф шикнула на зашушукавшихся и тут же притихших девчонок и тоном, от которого захотелось отшатнуться, а лучше уйти, хлопнув дверью, спросила. – Ты себе что позволяешь?

Не понимая что на меня нашло, я посмотрела на свою руку, после перевела взгляд на Вовину «пострадавшую» ладонь, передернула плечами от омерзения, нахлынувшего с новой силой, и еле слышно прошептала:

– Я не буду с ним танцевать.

– Что!? – взревела Линда Аскольдовна. – Повтори, Симонова!

– Я не буду танцевать с Марипозовым, – повторила я громче и увереннее. – Переведите меня во второй состав, пожалуйста.

– Симонова!? Я тебя правильно услышала? – поперхнулась Линда Аскольдовна и после моего кивка застыла с открытым ртом.

Только озвучив свою просьбу, я не стала ждать ответа хореографа и пошла к девчонкам, с которыми начинала заниматься в балетной школе. В их глазах читалось не меньшее удивление от моего поступка, чем у всей труппы, но Регина подала мне полотенце, а потом взяла за руку и потянула себе за спину. Плечом к ее плечу встала Надя, к Наде вплотную придвинулась Оля, а за ними, вторым рядом, выстроились и другие девчонки. Будто пряча за своими спинами от хореографа, они окружили меня полукольцом и не шелохнулись, когда Аскольдовна сорвалась в крик:

– Это что за самоуправство, Симонова!? Здесь я решаю кто с кем танцует! Либо ты танцуешь с Марипозовым, либо выметайся!

– Хорошо, – кивнула я, и снова в зале повисла тишина. Протиснулась между девчонок, вставая перед ними, и с вызовом выкрикнула, – Я лучше совсем уйду, чем ещё раз встану с ним в пару!

– Эвка, не дури! Эвка, ты что? Эва, одумайся, – зашептали со всех сторон, но я отчеканила, уверенная в каждой произнесенной букве:

– Я не буду танцевать с Марипозовым и не хочу оставаться в первом составе. Переведите меня, пожалуйста, или я уйду совсем, Линда Аскольдовна.

– Это какой-то сумасшедший дом, – прошептала хореограф, обводя балетных колючим взглядом, – Вы у меня с ума посходили за отпуск!? Я на вас столько сил угробила и это ваша благодарность!? – проорала Аскольдовна, наткнулась на Вову, вытирающего ладони и окончательно слетела с катушек. – Марипозов, это твоим ладоням я должна сказать спасибо!? Сколько можно!?

– Линда Аскольдовна, – попробовал возразить Вова и отшатнулся от крика:

– Молчать!!! Если Симонова уйдет во второй состав, ты у меня на сцену выйдешь только полы мыть!!! Альсаева, я смотрю весело тебе!? Расскажи мне, что такого веселого увидела, вместе посмеемся!

– Линда Аскольдовна…

– Молчать!!! – не на шутку разошлась хореограф. Окинула всех тяжелым взглядом и пошла к дверям, грохнув ими так, что с потолка посыпалась побелка.

– Молодец, Симонова, – изобразила аплодисменты Лорка. – Спасибо тебе. Всех подставила… Овца тупая.

– Пошла ты, – не осталась я в долгу, протянула Регине ее полотенце и опустилась на скамейку, шепча себе под нос. – Не буду я с ним танцевать… Не буду…

Час, который отсутствовала Линда Аскольдовна, вся труппа тихонько шушукалась, посматривая в мою сторону. Только мне было плевать на их взгляды, возможные мысли и озвучиваемые друг другу варианты моего поступка. Я нисколько не жалела о том, что сказала. И решила для себя, что если придется уйти совсем, действительно уйду. В один момент перед глазами прокрутилась вся моя карьера, начавшаяся с детского «хочу» и восторга от красоты пачки, а после продолжавшаяся больше из-за какого-то чувства вины перед тетей Раей, чем из-за собственного желания танцевать на сцене. Это не я хотела попасть в балетную школу. Не я хотела стать примой труппы. Мне хватало места во втором составе и, честно говоря, ни разу не хотелось большего. Я даже не мечтала попасть в труппу Большого, как большинство девчонок. И сегодня, слетев с катушек по словам Линды Аскольдовны, поняла, что балет – не мое. Я не хотела славы или признания, не хотела превратиться в подобие нашего хореографа и тем более платить за то, чего я не хочу и, в принципе, не хотела, такую цену. Одни только ладони Марипозова, вызывающие брезгливое отвращение… Б-р-р-р…

– Симонова не ушла? – Линда Аскольдовна, как всегда, вернулась тогда, когда ее меньше всего ждали, но впервые в ее голосе прозвучало какая-то обреченность. Нашла меня взглядом и вздохнула. Вышла в центр зала и громко произнесла. – Внимание, труппа! Эвридика переходит во второй состав, а на ее место переходит Альсаева, – хлопнула в ладоши и уже знакомым тоном рявкнула, – Долго задницы просиживать собрались!? Все к станку!

Гудящие мышцы и ноющее колено – двухнедельный перерыв без тренировок не прошел бесследно. Я едва доползла до раздевалки, пропотевшая насквозь, кое-как разделась, стараясь не смотреть на Аньку, раздевающуюся рядом.

– Симонова, ты дура, – негромко рассмеявшись и не поворачивая головы в мою сторону, произнесла она. Достала с полки сумочку с гелями и мочалкой, повернулась, чтобы идти в душ, и бросила убивающим тоном. – Как только он узнает, что ты не прима, сразу же бросит. Вот увидишь. Такими счастливыми билетиками не разбрасываются, а ты… Идиотка, придумавшая себе любовь. Ха-ха-ха!

Пропитанные ядом слова, брошенные мимоходом, как прописная истина, закололи в груди и защипали глаза. Я закусила губу, уговаривая себя не верить услышанному и тем более не реветь. Смахнула предательские слезинки, выступившие и собравшиеся скатиться вниз, посмотрела на прилепленные под зеркалом маленькие, похожие на открытки, макеты плакатов афиш, и, выдохнув, сдернула их, комкая. Выбросила в мусорное ведро по пути в душевую и порадовалась плотным клубам пара в ней, сквозь которые никто не смог бы увидеть мое лицо. Я не хотела верить Аньке, но ее слова царапнули сердце, оставляя на нем глубокие саднящие ранки, и слезы все же потекли по щекам, смешиваясь с льющейся из душа водой.

Наверное, я вышла из душа одной из последних, когда Лора и Анька уже ушли – их закрытые шкафчики только подтверждали это, еще и розетка, к которой обычно не пробьешься, была свободна. Высушила волосы, оттягивая свое возвращение домой, и удивленно посмотрела на девчонок из второго состава, мнущихся у дверей и похоже не собирающихся уходить.

– Эв, да не слушай ты их, – улыбнулась Регина, и девчонки дружно закивали. – Пусть идут в задницу. Тоже, блин, королевы нашлись. Шлюхи шлюхами.

– Мы тебя подождем и проводим, – объясняя свое ожидание, произнесла Надя, а Оля презрительно скривилась:

– «Картье» ей подарили… Подумаешь… Как будто никто ничего не понимает.

– Девчонки, – всхлипнула я, не ожидавшая такой поддержки.

– Эвка, вот только не реви, – захлюпала носом Регинка, обнимая меня. – Я только накрасилась.

– Не буду.

Мы вышли из раздевалки и пошли по коридору, болтая о том кто где отдыхал. И я со своей спонтанной поездкой на море внезапно попала в эпицентр внимания девчонок. Их вопросы и аханье звучали, чуть ли не перекрывая друг друга, но, выйдя на крыльцо школы, я увидела Назара и замолчала на полуслове. В голове пронесся ворох мыслей о том, как я ему скажу о том, что решила уйти во второй состав, и что услышу в ответ. И как бы не гнала от себя Лоркины слова, они снова прозвучали в голове, а сердце заныло с новой силой. Я не представляла себя без Назара, не могла даже в мыслях допустить, что он, подтверждая Лоркину фразу, рассмеется и навсегда исчезнет из моей жизни. Не хотела думать об этом, но никак не могла отделаться от поселившегося внутри страха. Глаза сами опустились в пол, а в груди, кажется, в одну секунду похолодело до морозного хруста. И этот холод вымораживал меня сильнее и сильнее, покрывая ледяной корочкой все, к чему мог прикоснуться. Страшно смотреть, страшно признаться и безумно страшно услышать, что нас больше нет.

Девчонки, до этого момента, окружавшие меня плотным кольцом, вдруг разошлись в стороны, будто инстинктивно отшатнулись подальше от моего страха, а Назар поднялся на одну ступень, на вторую, третью… Я кожей чувствовала его приближение, и глаза сами нашли карие глаза, заглядывая в них с вопросом и робкой надеждой. Щеки вспыхнули огнем от карамельных колечек на краю радужки и широкой улыбки на таких нежных губах.

– Девочки, я у вас украду эту Жемчужинку?

Жемчужинку?

Сумка слетела с плеча и оказалась в руке Назара. Его ладонь взяла мою, одним прикосновением расплавляя ледяную корочку, согревая меня и наполняя своим теплом. Таким знакомым и родным, что тело потянулось к нему, ища защиты в плену объятий. Губы нашли и коснулись губ, вдыхая воздух, пропитанный неслышным никому, кроме нас двоих, шепотом. Тем самым, что может успокоить без слов. И я вдыхаю его, делаю шаг, второй, третий. Не видя ничего перед собой, иду за Назаром, сажусь в машину, чтобы в ней снова потянуться за поцелуем и растаять от тихого:

– Я соскучился, Эва.

И все же дома мне не хватает смелости сказать Назару о том, что произошло в школе, напрямую. В ответ на его вопрос о том как прошел мой день, я рассказала обо всем, но не обмолвилась ни словом о главном. Мне страшно даже мысленно начать разговор, не то чтобы облечь его в слова. Только молчать, скрывая правду, нет никаких сил. Каждая минута, проведенная вдвоем в квартире на последнем этаже небоскреба, сквозь окна которой весь город виден с высоты птичьего полета, а пол так похож на облака, смотреть на то, как Назар готовит ужин, и молчать, допуская возможность обмана между нами, все больше напоминает мне вранье, которым Лора и Аня «зарабатывают» себе украшения. Выламывающее суставы враньё. Болезненное и убивающее меня, нас и то, что между нами.

Я подхожу к Назару, прислоняюсь лбом к его спине и обнимаю под грудью. Вдыхаю запах его кожи, после душа сохранившую тонкую вуаль ароматов кориандра и цитруса. Напитываюсь им, стараясь надышаться впрок. Целую сквозь ткань футболки дрожащими губами, умоляющими выслушать и не гнать – я не смогу уснуть, не смогу дышать, зная, что все оборвалось из-за моего решения. Но и соврать не смогу. Эта ложь убьет меня раньше, вытравит душу и сердце ядом, брошенных с усмешкой слов. Сделает меня такой же, как Лорка, а я не хочу становиться ей. Не хочу.

– Если… – губы едва выдыхают первое слово и снова прижимаются к футболке, греясь о тепло, спрятавшееся под ней.

Такое родное тепло. Тепло, которому невозможно врать. Тепло, рядом с которым моему сердцу не страшны никакие морозы…

– Если…

Я просовываю ладонь под футболку, обжигаясь заледеневшими пальцами о мерные удары. Те самые, что слышала каждое утро, просыпась, и под которые засыпала каждую ночь. Я слушаю их, смаргивая слезы. Слушаю гулкое биение, без которого мое сердце остановится и превратится в безжизненную ледышку. Закусываю губы, ласково обводя тонкий шрам у левой груди, и всхлипываю, почувствовав ладонь Назара, накрывшую мою.

– Если…

Шепот, повторяющий начало моего признания. Шепот, которому под силу все, но сейчас я мотаю головой, прося этим движением Назара ничего не говорить. Мне не хватит сил, если попрошу вслух. Не хватит воздуха сказать то, что рвет душу в клочья, выворачивая их наизнанку. Слишком больно думать о том, что все оборвется, и нет сил врать.

– Если… я… – вжавшись в спину, закрываю глаза, набираю в ноющую грудь воздуха и на выдохе все же говорю, – Если я брошу балет… что-нибудь изменится?

– Нет. Почему что-то должно измениться?

– Не знаю, – всхлипнув, прижимаю губы к футболке и мотаю головой в ответ на вопрос:

– А если я брошу архитектуру, что-нибудь изменится?

– Нет. Никогда. Для меня важно другое.

Я все же срываюсь в слезы, когда Назар оборачивается и обнимает меня, целуя лоб, глаза, щеки, губы. Целует, согревая собой, своим теплом и шепотом, которому под силу все:

– Мне важна ты. Только ты. Все остальное – нет. Если ты хочешь бросить балет, значит на это есть причины. И я поддержу любое твое решение, не спрашивая о них.

– Я не хотела в основной состав… Не хотела… А они… И тетя Рая…

Меня прорывает. Словно вместе со слезами, текущими по щекам, из меня рвутся слова, разорванные всхлипами на части. Но Назар их слышит. Слышит, обнимая. Слышит, целуя. А я, захлебываясь слезами, рассказываю все: про мерзкие Вовины ладони и про Лорку с Анькой, про их шуточки и крики хореографа. Рассказываю и никак не могу остановиться. Чтобы между нами не осталось никаких тайн, которые могут отнять у меня тепло, ради которого хочется жить.