– Рената, чай с шиповником Глоку, мне кофе со сливками и текучку. Карина где?

– Одну минуточку, Назар Георгиевич, – перепуганная моим появлением секретарь тянется к телефону и вздрагивает, когда я забираю трубку и кладу ее обратно на рычаг, повторяя вопрос разделенный паузой между словами:

– Где Карина?

– От-т-тошла, – запинаясь и белея, Рената видимо собирается стечь по стулу на пол, а потом и просочиться сквозь него и перекрытие, но под моим требующим ответа взглядом застывает и, сглотнув, шепчет, – в туалет.

– Встань и выйди из-за стола.

Снова сглотнув, Рената поднимается и делает шажок, цветом лица превращаясь в мелованную бумагу, а мне хватает беглого взгляда, чтобы в голосе зазвенело холодной сталью:

– Повтори требования к одежде.

– Юбка ниже колена, без разрезов. Блузка с рукавом, максимально допустимое – три четверти. Туфли, – запнувшись, Рената опускает глаза в пол, переминаясь с ноги на ногу, на которых ничто иное, как шпильки.

– Туфли, – рычу, требуя продолжать.

– С… с каблуком средней длины, – прошептав единственное, что выбилось из не слишком длинного списка, Свицка вздрагивает от моего:

– Снимай. Быстро.

Не самые сложные застёжки, но справиться с ними дрожащими пальцами Ренате удается только после намека, что мое терпение подходит к концу. Сломанные каблуки улетают в мусорное ведро под смешок Глока и всхлип секретаря, а я цежу сквозь зубы, повторяя:

– Чай с шиповником Глоку, мне кофе со сливками и текучку. Две минуты.

– Б-будет с-с-делано, Назар Г-г-еоргиевич.

Прихватив с собой туфли, захожу в кабинет, щелкаю кнопками открытия жалюзи и включаю свет. Глок привычно опускается на диванчик, молча раскрывая новую книгу. Не «Шоушенк» Кинга, а что-то Паланика. Подмечаю, но оставляю это не озвученным. Я сажусь в кресло, поставив обломышы, когда-то бывшие скорее всего дорогими туфлями и предметом особой гордости, перед собой, отсчитываю секунды, чтобы на девяносто восьмой хмыкнуть возникшей в дверях фигуре со звякающими на подносе кружками.

– В-ваш кофе, Назар Георгиевич. И документы. Что-нибудь ещё?

– Спасибо, Рената. Можешь идти. Как только появится Карина, сразу же отправь ее ко мне.

– Х-хорошо, Назар Георгиевич.

Я успеваю пробежаться по первому листу по диагонали и сделать два глотка кофе, когда в кабинете после стука появляется помощник с плохо скрываемым эмоциями на лице. Только мне на них плевать, но не плевать на внешний вид. Брючный костюм, скорее всего модная шишка на голове, стильная оправа новых очков, спокойный макияж и классические туфли. Все строго и неизменно в рамках установленных правил.

– Доброе утро, Назар Георгиевич, – приветствие, в котором больше обречённости от ожидаемой расправы.

– Карина, у тебя какой размер обуви? – максимально спокойный тон, сбивающий возможные попытки услышать оправдания.

– Тридцать седьмой с половиной, Назар Георгиевич.

– Тридцать седьмой с половиной, – сверившись с цифрой на туфлях, толкаю их по столу в сторону Карины. – Надеваешь, едешь в Университетскую клинику и идёшь на прием к офтальмологу. Через час мне нужна справка о твоём зрении и заявление об увольнении. Кто в нем будет фигурировать, решишь сама. И только попробуй снять эти туфли. Ясно?

– Да, Назар Георгиевич.

– Исполняй.

Взглянув на часы, я проваливаюсь с головой в документы, не слушая и не слыша ничего вокруг. Туфли Карины, оставленные под стулом, мелькают на периферии зрения два раза: когда поднимаю голову, чтобы допить остывший кофе, и когда тянусь к селектору, отправляя Ренату в бухгалтерию за выпиской по счетам. Она заходит босиком, опуская бумаги и забирая пустую кружку, натянутая как тетива и не догадывающаяся о том, что кошмар для нее уже закончился. Я знаю чью фамилию увижу в заявлении и через пятьдесят две минуты после исчезновения помощника только убеждаюсь, что Карина вписала себя, хотя по справке у нее всего лишь близорукость.

– Давно ты стала страдать идиотизмом?

– Назар Георгиевич? – Карина подходит ближе, если так можно назвать ковыляние на носочках, заглядывает в свое же заявление, будто за то время, пока она его несла до стола, в ровный почерк могли вкрасться ошибки и не знает куда деть подрагивающие от нервов пальцы. – Я не понимаю. Все верно.

– Где? Я почему-то вижу здесь твои имя и фамилию, а не Ренаты. Второе, сколько ты за нее собираешься впрягаться? И третье, вы вчера вместе отмечали? – красных капилляров в глазах и утреннего «отошла в туалет», с учётом отработанного вместе времени, хватает сделать правильный вывод, а потупившийся взгляд его только подтверждает. – Третье мне и так известно. Поэтому переходим ко второму. Слушаю. Максимально кратко и ёмко, Карина.

– Рената – моя подруга, Назар Георгиевич. И вы сами сказали, что за ее проколы отвечаю я.

– Подруга, – хмыкаю, смотря в блестящие слезами глаза, и киваю на стул, заметив болезненно дергающуюся скулу. – Сядь и сними уже эти колодки, Жанна д'Арк. Если собралась увольняться… – встаю выкинуть в мусорку туфли и посмотреть на сведённые судорогой икры помощника. Точно идиотка. – Глок, принеси Карине крем для ног из третьего ящика ее стола.

– Сейчас сделаем, босс, – отложив книгу он выходит из кабинета, а я обхожу стол и опускаюсь напротив девушки.

– Теперь возвращаемся к первому моему вопросу, на который отвечу сам. Идиотов я не беру на работу, как и не даю повышение тем, кто его не заслуживает, – жестом отправляю вернувшегося Глока постоять за дверью. – Мажь, слушай и запоминай. Первое, на работе нет и не может быть слова «дружба». Есть коллеги, подчиненные и начальство – простая иерархия, которую ты либо принимаешь, либо вылетаешь с работы, не отработав месяца. Второе, даже если и принять существование дружбы, я не вижу ее проявления в твой адрес. Ты уже дважды впряглась за Ренату, перетащив ее в фирму и после посадив на свое место. Сейчас собираешься впрячься снова, думая, что она сделает для тебя тоже самое. И это идиотизм, Карина! О какой, блядь, дружбе может идти речь, когда она, – пальцем показываю на дверь, – срать хотела на то, что за ее косяки вылетишь ты? И что это за дружба, когда бухаете вместе, а черпать говно и рвать жопу после тебе?

– Назар Георгиевич…

– Помолчи и слушай, Карина. Правда никогда не бывает сладкой, когда речь идёт об ошибках. И сейчас, положив на стол заявление, чью карьеру ты пустишь под откос? Свою или Ренаты? Ответь честно, кто из вас впахивал больше? Ну!

– Я.

– Именно. Ты. Зачем ты впряглась за Свицку? Честно.

– Хотела помочь, Назар Георгиевич.

– Чем? Тем, что, помогая, напишешь заявление на увольнение? А себе ты этим помогла, спасительница сирых и убогих!? Отвечай!

– Нет, – опустив глаза в пол, Карина прячет от меня слезы, но все же набирается смелости сказать, – Я ошиблась, Назар Георгиевич, – а после поднять лицо и повторить твёрже. – Я ошиблась, Назар Георгиевич, и готова ответить за свою ошибку.

– Молодец. Дошло, – сминаю заявление, отправляя его к туфлям в ведро. – Теперь вытираем сопли и включаем голову. Оксана Романова потянет должность секретаря?

– Нет, Назар Георгиевич.

– Обоснуй с позиции выгоды отношений начальник-подчиненный, без дружим-воюем.

– Оксана не умеет держать язык за зубами. Два бокала шампанского, и она забудет про подписки о неразглашении, а утром даже не вспомнит что и кому разболтала.

– Хорошо. Поехали дальше. Саша Кирсанова?

– Саша? – Карина задумчиво трёт переносицу и на автомате поправляет очки. – Девочки из бухгалтерии ее хвалят…

– Плевать на то, что говорят девочки. Ты не меньше их общаешься со всеми. Что она может дать фирме на месте секретаря? Думай с позиции выгоды. Один раз облажалась, сделай из этого правильный вывод. В любом твоем решении должна быть выгода. Желательно долговременная.

– Назар Георгиевич, я не понимаю куда вы клоните.

– А ты не пытайся сейчас понять мои мотивы и выполняй поставленную задачу. Дать лист, чтобы на нем можно было составить список плюсов и минусов?

– Если можно, Назар Георгиевич.

Карина достает из внутреннего кармана пиджака ручку и бросает на меня удивленный взгляд. Единственный лист под рукой – ее же заявление. Я достаю его из ведра и толкаю вперёд, разгладив, развернув и назвав ещё четыре имени, усложняя задачу и одновременно с этим беря время, которое мне нужно, чтобы закончить вторую часть. Выйдя из кабинета, подхожу к столу Ренаты и прошу вызвать всех, кого сейчас патронит Карина, а после произношу то, что хотелось сказать уже давно:

– Два варианта. Первый, ты пишешь заявление на увольнение. Второй, возвращаешься обратно в кадры и занимаешься тем, что у тебя действительно хорошо получается. Две минуты на размышления.

Свицка подскакивает и исчезает раньше, чем я налью в две кружки кофе. Добавив сливки, кладу сахар и, размешав его, спрашиваю Глока:

– Сашку вчера отвез без эксцессов?

– Да, босс.

– Замечательно. Если возникнут вопросы, вы разбежались из-за книги. И не лезь в дебри. Чем проще, тем лучше.

– Хорошо, босс, – кивнув, Глок садится на место секретаря и снова утыкается в книгу, оторвавшись лишь на мое:

– Спасибо.

– Не за что, босс.

Второй раз к выбору секретаря Карина подошла в разы ответственнее. Исписанные мелким почерком листы, выступившие на лбу капельки испарины и пять папок с делами, за которыми помощник сбегала и перелопатила под моим молчаливым взглядом. Лучший секретарь по всем представлениям сейчас сидела за столом, внося последние правки в свои пометки, но Карина могла дать фирме гораздо больше на должности помощника, чем сидя в приемной. И глупо было оставлять ее там, и так же глупо не дать право на ошибку. Один раз облажавшись, впредь станет думать головой и драть в три шкуры за малейший косяк. То, что мне от нее и требовалось добиться.

– Назар Георгиевич?

– Закончила?

– Да, Назар Георгиевич, – спрятав ручку в карман, Карина сложила листы в стопку и собралась их передать мне, но я отрицательно помотал головой:

– Имя и фамилия.

– Александра Кирсанова, Назар Георгиевич.

– Уверена?

– Из всей пятерки она лучшая.

– Глок, – нажав кнопку селектора, прошу позвать Кирсанову, а остальных отправить обратно на свои места, и жестом показываю Карине пересесть, освобождая место вошедшей девушке, накрученной непонятной причиной моего внимания к своей персоне. – Саша, присядь. Карина, прошу.

Губы трогает довольная улыбка – получив по шее, Карина сделала правильный вывод, и новость о возможном повышении звучит как «если согласишься, придется впахивать, как проклятая», а не «поздравляю, ты вытянула счастливый билет». Четко, по делу, с озвученными требованиями и не оставив даже намека на право ошибаться. И, видимо копируя мою манеру, помощник дает время на размышления. До утра.

Я отпускаю ее сразу после Кирсановой, чтобы уже через две минуты кивнуть принесенному Кариной кофе и выслушать краткий отчет о том как идут дела в фирме – пустующее место секретаря не означало, что его обязанности сегодня отменяются. Однозначно стоило дать Карине ошибиться, а ей прочувствовать последствия на своей шкуре.

– Глок?

– Обуркивается, босс.

– Как на счет пожрать?

– Всегда за, босс.

После отпуска, проведенного почти в одних шортах, пиджак стесняет движения и кажется лишним. Я снимаю его, оставляя в машине и делая вид, что не замечаю паренька, отсвечивающего смачным фингалом под левым глазом. Руслан стоит, подпирая плечом столб фонаря, явно боясь подойти к «Генацвале» хоть на миллиметр ближе, но не уходит. И, судя по перекатываемому носком кроссовка камушку, пришел к Нанико и ждет ее уже не первый час, поглядывая в сторону открытых дверей каждые десять секунд.

– Неплохо отделали, но и сам навалял, – Глок одобрительно скалится, с ходу оценив и бланш, и сбитые костяшки на руках парня. Так же как и я, бросив скользящий взгляд на Ромео. – Вот тебе и ботаник.

– Узнай кто и за что.

– Сделаем, босс. Кайф, парня кто отмудохал? – Глок топает за мной, прижимая мобильный к уху плечом, оставляя свободными руки и расстегивая пуговицу на пиджаке. – Понял, – и уже мне, – За Нани на дискотеке вписался. Кайф говорит, парень с катушек слетел, когда девчонку около школы местные гопники за руку схватили и к тачке покататься потащили.

– Найти и отмудохать, – не оборачиваясь, отдаю приказ. Как оказывается, запоздавший.

– Уже. Кайф с Боском объяснили.

– Если повторится или начнут быковать на парня… – закончить фразу не успеваю, улыбаясь Алико, увидевшего меня и вышедшего встречать своего дорогого гостя.

– Вай! Назар! Совсем забыл старика.

– Не забыл, Алико. Как видишь, приехал.

– А Жемчужинку свою где оставил? Спрятал от чужих глаз? – старик лукаво щурится и смеется моему кивку. – Вай, и то правильно. Такая красота и без присмотра – признак недалекого ума. Кушать будешь или скажешь, что спешишь и сторожам не доверяешь?

– Доверять – хорошо, слишком доверять – опасно.

– Вай, Назар! Умные мысли говоришь, только седины на голове не вижу, – отведя рукой шторку, Алико пропускает нас с Глоком к столику и хмурится, бормоча себе под нос что-то на своем родном, бросив взгляд сквозь стекло окна на мнущегося у фонаря Руслана.

– Зря ругаешься, Алико. В парне больше уважения, чем ты в нем видишь. Дай ему шанс и увидишь, как расцветет Нани. Разве это не счастье?

– Девочке надо выучиться, а не забивать себе голову всякими дурными мыслями.

– Выучится, Алико. Только от твоих запретов дурных мыслей не станет меньше, и ты это знаешь, – опустившись на скамью, улыбаюсь новому потоку брани в адрес парня и интересуюсь о том, что и так уже знаю. – Как Нани закончила год? Порадовала деда?

– Вай, хитрец! – рассмеявшись, старик хлопает в ладоши, привлекая внимание своей жены, и из диалога с ней, на одном из кавказских наречий, мне понятны лишь имена его внучки и мое. Видимо отправил за Нани, а сам повернулся ко мне и лукаво прищурил глаза. – Скажешь, что не знаешь какое счастье у старика?

– Может и знаю, но одно дело доверять слухам, и другое – услышать приятные новости лично, – увиливаю от прямого ответа, давая старику возможность похвалиться успехами внучки, спустившейся и вышедшей к нам с небольшой коробочкой в руках.

– Вот она моя гордость и умница! Покажи Назару золотую медаль, Нани.

– Привет, Нани. Поздравляю!

– Здравствуйте, Назар, – девушка протягивает мне раскрытую коробку, а сама косит глаза на окно и тяжело вздыхает, увидев на улице Руслана.

– Алико. Под мою ответственность.

И если во взгляде Нани вспыхивает робкая надежда, то для ее деда моя просьба сродни выкручиванию рук. Гордость и опека борются с нежеланием оскорбить своим отказом. Алико не меньше моего знает, что стоит за произнесенными словами. И попроси я за себя, он бы не раздумывая дал добро, но я прошу за парня, который не нравится ему и очень нравится его внучке.

– До шести, Назар.

– До восьми, Алико. Руслан приведет ее к восьми часам. Опоздает на минуту, больше не отпустишь, – я снимаю часы и кладу их на стол перед хмурящимся стариком, повторяя. – Под мою ответственность.

– Хорошо. Пусть будет по-твоему, Назар.

– Спасибо, Алико, – киваю ему и взглядом показываю Нани, чтобы бежала, пока ее дед не передумал. И она выпархивает из «Генацвале» сломя голову, а я улыбаюсь тому, что смог немного осчастливить двух человек.

– Он ей не пара, Назар.

– Это не нам решать, Алико. На твоей голове столько седых волос, что я не поверю что ты ослеп и в упор не видишь счастье.

Мое Счастье выходит из здания балетной школы, поправляет на плече лямку сползающей сумки и, увидев меня, стоящего у машины, забывает о чем говорила с подругами. Мы не договаривались, что я приеду забирать Эву после репетиции, но оба улыбаемся, встретившись взглядами. Я – очень широко, если верить отражению в фиалковых глазах. Она – смущенно. От того, что ее притихшие разом подруги расступаются, образуя небольшой коридор для нас двоих. Наверное, расступаются, ведь я ни с кем не сталкиваюсь, когда поднимаюсь по ступеням, чтобы забрать сумку и увести мое Счастье к машине, помочь ей сесть и отвезти домой. К нам домой.