Нет ни аналогий, ни ассоциаций. Я не могу найти, подобрать или вспомнить хотя бы одно слово, настолько ёмкое по смыслу, чтобы произнести его и описать все то, что со мной происходит. Это Эвридика головного мозга, Эва сердца, Эвридика Васильевна сознания. Она – все, что мне нужно, а остальное можно смело отрезать и выбрасывать за ненадобностью. Та единственная, которую хочу обнимать, засыпая и просыпаясь в своей постели каждый день. Нет, не так! В нашей постели! Рядом с ней нет и уже не может быть моего. Есть только наше. И это наше в каждом мгновении, в каждой секунде, прикосновении, поцелуе. Все, что так или иначе касается нас двоих – наше. Не мое и не ее. Наше. Эва – тот самый человек, рядом с которым жизнь приобретает особый смысл и становится бесценной. Ведь она и есть жизнь, а никак не выбивающаяся из правил слабость. Хотя с ней я действительно становлюсь уязвимым, как никогда. Взрощенное правилами отца и после доведенное до циничного абсолюта мной, без раздумий уничтожающее все, что ему мешало, вечно голодное чудовище впервые столкнулось с тем, что не смогло понять и проанализировать, но нашло один единственный возможный вариант – принять и не пытаться найти место на полке. Происходящему со мной не хватит места ни на полке, ни на стеллаже, ни в целом хранилище. Это в разы больше и значимее всего. Как оказалось, один человек может стать важнее себя самого. Ведь она – это я. И для нее одной я готов открыть шею.

Все же стоило немного передохнуть прежде чем ещё раз плыть в сторону самодельного буя. Только если мне что-то и въелось в голову, то крохотная отмель, обозначенная покачивающейся красной бочкой на глади моря и прочитанной в проспекте строчкой о местной достопримечательности, стала одним из тех мест, которое так хочется показать Эве. Медленно перебирая руками, опускаю ноги и правая практически сразу нащупывает край каменной глыбины принесенной морем или отточенную его водами за тысячи лет верхотуру подводной горы. Местные вроде как до сих пор воюют, ища объяснение этому феномену, но сейчас мне плевать на его истинное происхождение. Небольшой, в пол квадратных метра, пятачок. Островок безопасности, на который я и встаю, чтобы после поймать ладонь Эвы и притянуть ее к себе.

– Осторожно. Тут немного тесно и скользко.

Не выпуская, а скорее уже бессознательно прижимая к себе одной рукой, второй, ладонью, направляю ее ногу, помогая найти опору под ними. И если я стою почти по самые плечи в воде, то Эвридике она доходит до подбородка. Шаг в любую сторону и все. Даже не знаю какая тут глубина.

Я улыбаюсь вспыхнувшему и почти сразу же исчезнувшему испугу в фиалковых глазах, румянцу, разгорающемуся на щеках сильнее, и внезапно проснувшемуся исследовательскому интересу. Обхватив меня руками под грудью, Эва с опаской ощупывает ногой границы каменного шпиля и через несколько секунд все же соскальзывает. В одно мгновение у меня холодеет в груди до морозного хруста. Перепуганные пальцы не успевают впиться мне в спину, ведь я рывком поднимаю Эвридику выше и прижимаю к себе. Гораздо выше и в разы сильнее, чем необходимо. Но секунда, за которую перед глазами прокрутился далеко не самый безобидный вариант, где я не успел подхватить, а она все же ушла с головой под воду, вымораживает льдом сердце и превращает руки в тиски.

Прижать к себе и никогда не отпускать. Ни на секунду. Чтобы повторение пугающих слайдов не могло произойти никогда.

– Эва!

Я взрыкиваю от злости на себя и свою идиотскую затею, теперь не кажущуюся такой безобидной. Сердце молотит, как чумное, от циничности посмеивающегося внутри головы шепотка, а меня промораживает до костей от мысли, ужасающей одним своим появлением. «Я едва не потерял самое ценное. Не кто-то другой, а я.»

И этот ужас никак не отпускает и не уходит. Я лишь немного ослабляю хватку, чтобы Эва могла дышать – снова поставить ее на этот пятачок меня никто не сможет заставить. Даже под угрозой смерти не отпущу.

Я не знаю сколько прошло времени, ведь все вокруг потеряло свою значимость. Самое ценное, что могла подарить и подарила мне судьба, находилось не на счетах или в ячейках, спрятанных за толстыми железобетонными стенами банковских хранилищ. Единственное, что имело смысл и значение, я держал в своих руках, стоя на верхушке подводного шпиля по плечи в воде. Крохотный клочок незыблемой тверди, а вокруг него смерть в кажущемся лишь на первый взгляд спокойствии моря. Эфемерный островок мнимой безопасности, которого не хватило устоять нам двоим, но достаточного для того, чтобы я за мгновение осознал и отсек все лишнее. Разом и без сожалений. Глупо жалеть о том, что не имеет смысла и никогда не принесет даже тысячной доли того счастья, которое я испытывал, прижимая к себе Эвридику. А она одним простым движением превратила эту воображаемую тысячную в настолько микроскопическую величину, что только математики смогут понять смысл и красоту простой дроби, где над чертой стоит единица, а под ней десять в степени бесконечность. Один человек в одну секунду стал для меня важнее любых благ, какими бы огромными они ни были. И этот человек просто обхватил мои бедра ногами, чтобы мне было легче.

Секунда, вторая, третья…

Каждая – замедленная и растянувшаяся в вечность. Чтобы мы смогли прочувствовать и насладиться красотой расцветающего внутри нас волшебства.

Я поднимаю глаза, мечтая увидеть фиалковые озёра. Тону, растворяюсь в них без остатка, не разрывая взгляда. Почувствовав прикосновение пальцев, скользнувших по моим плечам, впитываю их робость и смущение, отдавая взамен свою уверенность.

«Возьми столько, сколько нужно. Если хочешь, забери все до последней капли. Ведь между нами не может быть иначе.»

И будто услышав эти мысли, прочитав их в глубине моих глаз, Эва смелеет, а ее руки обвивают мою шею.

Снова тягучие секунды.

Я не знаю сколько их прошло, но уверен, что эта пауза жизненно необходима нам двоим. И мне, и Эве. Пауза, после которой не может остаться сомнений. Пауза, чтобы принять простую истину: «Мы – одно целое, та самая единица, стоящая над чертой. То, что происходит между нами, – единственно важное и имеющее смысл. Все остальное – пыль.»

Пауза, чтобы решиться, сделать вдох и шагнуть дальше. Вместе.

Выдох.

Едва слышный, сорвавшийся с приоткрывшихся губ. Звук, который мог бы затеряться в шелесте волн или спрятаться, прикинуться отголоском ветра. Только для меня выдох Эвридики звучит громче выстрела. Я слышу его, вижу, чувствую кожей и понимаю, что он значит для нас двоих. Линия, разделяющая лист на двое. До нее – мы шли порознь, были она и я. После – только мы. И как от удара кнута, рассекающего перетянутые нервы стопоров одним щелчком, в голове пронзительно звенит, оглушая, а сердце срывается вскачь. Я тянусь к выдохнувшим губам, пробую их тепло, согревая своим. Целую, задыхаясь от податливой упругости и ответной смелости. Нежность в ответ на нежность, выдох встречает вдох и забирает ответный. Жар, разбуженный нашими поцелуями, опаляет губы, разгоняет вскипевшую в венах кровь, плавит стыд и смущение.

Эва всхлипнув, откидывается назад, когда мои губы жадно впиваются в ее грудь сквозь кружевную вышивку купальника. Я рычу, опустив одну ладонь ниже, чтобы подхватить и плотнее прижать к себе Эвридику, а другой рву в стороны мешающую нам двоим ткань. Пьяный угар бьёт наотмашь острыми розовыми пиками сосков, а из моего горла рвется хрипящий восторг. Я припадаю к ним, солёным от морской воды, обвожу языком, чтобы после втянуть в рот и сорвать протяжный стон. Мелко подрагивая, ноги Эвы сжимаются вокруг моих бедер, ногти впиваются в затылок, не отпуская и в то же время пугаясь скользнувшей под плавки ладони. Я прикусываю и тут же целую ее шею, тянусь к губам, чтобы выпить остатки стыда. Робкий протест. Поцелуй. Спазм. Поцелуй. Распахнувшиеся от прикосновения к пылающему лону ресницы. И снова поцелуй. Я схожу с ума, чувствуя как Эву раздирает от противоречивых желаний. Всхлипнув, она закрывает глаза и закусывает губы. Будто отдается моей воле. Алый румянец вспыхивает на щеках и перекидывается на ушки, когда я едва касаясь провожу пальцем вдоль пылающих губок и нахожу крохотную горошинку клитора. Новый спазм, больше похожий на судорогу. Шумный выдох, в конце сорвавшийся в короткий и задушенный стон. Мои губы прихватывают и не отпускают тугой сосок, а палец снова ласкает, дразня легкими прикосновениями, замирающими на мгновение, чтобы Эва могла выдохнуть мечущиеся сомнения. Она боится разрешить себе рвущиеся стоны. Вздрагивает от каждого, сильнее сжимает ноги, но выдохнув один, следующий звучит дольше и смелее. Будто набирающая скорость лавина, ее возбуждение уже несется, набирая скорость и сметая все на своем пути. Снова касание, надавливающее чуть сильнее на клитор. Мой затылок ноет от остроты впившихся в него ногтей, а гудящие мышцы вибрируют в ответ на первый стон, в котором больше мольбы, чем стыда. Задыхающийся вдох, дернувшиеся навстречу ласкам бедра и жалобный всхлип, запнувшийся и переродившийся в захлебывающееся исступление, когда мой палец исчезает и на его место приходит пульсирующий от зашкаливающего возбуждения член.

Мне приходится закусывать до крови губы и тормозить встречные рывки Эвридики, чтобы снова не кончить в первую минуту. Ее лоно сжимает мой член так сильно, что каждая его пульсация прошибает меня до кончиков волос и после рассыпается внутри тела опаляющими искрами. Я чувствую себя мальчишкой, впервые дорвавшимся до женщины. Пытаюсь всеми силами оттянуть неизбежное и в то же время понимаю, насколько жалко и тщетно это получается. Невозможно противостоять тому, что сметет меня и утопит, даже не заметив. И с Эвой именно так: гораздо ярче, чем с кем-либо, и в разы острее. Мои попытки удержать себя лишь на мгновение гасят захлестывающие с головой волны, но каждая следующая оказывается в разы сильнее предыдущей. И что бы я ни делал, как бы не пытался им сопротивляться, меня уже сшибло с ног и смело. А Эва вскрикивает, выгибаясь назад, впивается ногтями в мои плечи, подрагивая от бьющей ее эйфории… И я лечу за ней, задыхаясь. Лечу, подхваченный ее стоном, не слыша свой хрипящий выдох. Нет ничего вокруг. Есть только мы и то, что между нами. Бесконечный и бескрайний мир ярких красок, ради которого я без раздумий пойду на все.

– Даже не вздумай что-нибудь ляпнуть.

Наклонившись за полотенцем, предупреждающе шепчу Сашке, помня что и какими словами она лепила всем тем, кто решался покататься со мной на мотоцикле в школе. Тогда это выглядело забавно. Даже летевшие в сторону Жанны едкие шуточки были смешными. Сейчас за попытку произнести что-то похожее в адрес Эвы я просто порву Сладкову в клочья. Только она, потянувшись ленивой кошкой, переворачивается на живот, и, подняв волосы, тянет:

– Мишутка, намажь мне спинку, пожалуйста.

Скрежет зубов Глока в ответ и елейное:

– Конечно, Сашуленька, – в котором отчётливо слышно, – Сдохни, сука!

Понятное и мне, и Сашке послание. Только она плевала на него с высокой колокольни. Мурча той самой мартовской кошкой, от которой пришел в бешенство Глок, Сладкова заводит руки за спину, чтобы развязать лямки купальника, и томно вздыхает каждый раз, как по ее спине и плечам проходятся спешащие побыстрее закончить ладони.

– Все, Сашунечка, – размазав оставшийся крем по своим рукам, Глок едва не подскочил от приподнявшейся и качнувшейся из стороны в сторону задницы в стрингах и невинного вопроса:

– А попу?

– Ч-чего?

Запнувшись и переведя ошалелый взгляд на меня, Глок дёрнул подбородком, отказываясь даже прикасаться к обозначенному Сашкой месту, не то что его смазывать. Вот только он хреново понимал, что Сладкова, озвучив свое желание, уже не отступится и отпереться или проигнорировать его не выйдет. Повернувшись на бок, Сашка ласково пробежала ноготками по напрягшемуся бедру Глока и заканючила, строя ему глазки и одновременно с этим демонстрируя грудь:

– Мишутка, ну чего ты стесняешься, как маленький? Здесь же все свои. Давай, я попрошу ребят отвернуться?

– Не надо!!! Я не буду! Сама мажь!

– Как? Я же не вижу, что мажу! А если моя попа сгорит? Как я буду сидеть? И потом, кто будет мне ее мазать сметанкой? Мишутка? – выгнув бровь, Сладкова несколько секунд сверлила Глока взглядом, а фыркнула. – Ну и не мажь. Пусть сгорит, если тебе так стыдно.

До одурения простая ловушка, в которую Глок угодил бы, выбрав любое из двух зол. И он предпочел меньшее. Правда каждое размазывающее движение сопровождалось бурчанием и испепеляющими взглядами. А Сашка, довольная собой и этой проделкой, снова замурлыкала, не забывая напоминать что и где пропустил сатанеющий Мишутка.

– Теперь все? – прорычал он, закончив.

– Спасибо, Медвежонок, – вздохнула Сладкова, потягиваясь и накрывая колено Глока ладошкой. И после его отчетливо слышного сглатывания повернула голову ко мне. – Гав-Гавчик?

– Что?

– А почему мы с Эвой готовили вам ужин, а вы с Мишуткой нам нет? Это, как минимум, не честно. Я же на море ехала не для того, чтобы у плиты торчать! Этого мне и дома хватает.

– Да ладно!? – протянул я, смеясь.

– Короче, Гав-Гав, меня не колышет! – Сашка приподнялась над пледом и тоном, не терпящим возражений произнесла, – Сегодня ужин с вас, а с завтрашнего дня готовить будем по очереди.

– И у тебя, конечно же, есть эта очередь? – поинтересовался я и не удивился презрительному фырканью.

– Конечно есть! Завтра готовите вы с Эвой, потом мы с Мишей. Эв, как тебе такой вариант? Если хочешь, можем поменяться.

– Не надо, я согласна, – кивнула Эвридика и улыбнулась мне так, что я забыл, где нахожусь и как дышать. – Назар Георгиевич, побалуете нас вкусненьким?

Вопрос, пересушивший горло, взгляд, скользнувший по моим губам, и запоздало вспыхнувшие от подтекста моего ответа щеки:

– Обязательно, Эвридика Васильевна. Обязательно побалую…