– Как водичка, Назар?

Без приветствия, но с нескрываемым удовольствием от того, что выждал и позвонил ровно в то время, когда одним вопросом напомнит кто и кого может с легкостью щёлкать по носу. Как бы я не рассчитывал провести отпуск без подобных звонков, отец не отказал себе в удовольствии все вывернуть по-своему. Или сделать очередной одному ему понятный ход.

– Как парное молоко, папа.

– Можешь говорить?

– А тебя остановит, если я скажу: «Нет»? – я взглядом показываю Глоку, чтобы он присмотрел за шкворчащим на сковороде мясом, и выхожу из автодома, закипая от доносящегося из динамика шелеста перелистываемых страниц. Мне меньше всего сейчас нужна фраза: «Есть проблема, реши ее». – Что-то случилось или просто решил удовлетворить интерес?

– Что-то определенное готовишь?

– Свинина в сметанном соусе, если это имеет какое-то значение.

– Все имеет значение, Назар, когда это делается для определенного человека. Не так ли? – усмехнувшись, отец снова взял тайм-аут, а после вновь зашелестел бумагами. – Если это та самая свинина, которую готовит мама, девочкам должно понравиться. Одной гарантированно. Как ей море?

– Не лезь, – прохрипел я. – Хватит того, что ты решил устроить смотрины без моего ведома!

– Не понимаю о чем ты, Назар. Я ездил посмотреть футбол с Сеней. И знаешь, теперь могу с уверенностью сказать почему раньше отказывал себе в таком простом удовольствии. У меня не было подходящей компании.

– Я сказал не лезь к нам и ее родителям!

– Не забудь открыть «Шато Марго». Ты же взял с собой пару бутылочек? Хотя зачем я спрашиваю то, что и так знаю. Я бы тоже взял, – рассмеявшись, отец будто целенаправленно доводил меня до зубовного скрежета, чтобы услышать его и уже ледяным тоном задать вопрос, который его интересовал на самом деле. – Что было в бумагах Гоняева, Назар?

– Не понимаю о чем ты, – процедил я сквозь зубы. – Но, как и ты, могу с уверенностью сказать, что Гоне подойдет та компания, которую вычесал Гроссов.

– Это одна папка, Назар. Мне нужны остальные, и я могу их у тебя выкупить.

– Не продается, – печатаю с садизмом, словно так смогу хоть в чем-то нивелировать звонок испортивший настроение.

– Отпуск без моих звонков и маленький бонус в подарок. Не все измеряется деньгами, Назар.

Озвучив цену, отец замолчал, а я посмотрел в сторону нашей с Эвой палатки, увидел двух девушек, выпорхнувших из нее со счастливыми улыбками на лицах, и медленно, чтобы не пришлось повторять дважды, произнес:

– Банковская ячейка в «Максимус банке». Номер для доступа – сумма дат рождения нашей семьи. Код – дата маминого рождения в квадрате.

– Хорошая сделка, Назар. Нанико сдала ЕГЭ на высшие баллы. Поздравляю и… хорошего отдыха, сын.

Последние слова, произнесенные с неожиданной и несвойственной для отца теплотой в мой адрес, вгоняют в немой ступор. Я всё жду, когда раздастся характерная усмешка, подтверждающая, что пожелание не больше чем очередной щелчок по носу, но вместо нее в трубке слышны короткие гудки. И эти повторяющиеся звуки немного отрезвляют. Было бы подозрительно, если отец, получив то, что ему нужно, не сбросил вызов, как делал всегда, а продолжил разговор. Хотя ему ли не знать – я не Арсений, которому только дай возможность, сразу подсядет на уши, вываливая все подряд. Единственное, что не даёт мне расслабиться и выкинуть разговор из головы сразу после его окончания, – усилившееся в разы ощущение собственной слепоты от непонятного и слишком тонкого кружева отцовских интриг. Я чувствую кожей, как вокруг меня что-то плетется. Неспешно, незаметно, узелок за узелком. Рано или поздно все, абсолютно все события последних месяцев каким-то образом окажутся связаны между собой и станут частью одного плана, но в чем его суть или цель никак не могу понять. Сколько бы не ломал голову, постоянно натыкаюсь на глухую стену. Только зная почему отца называют Счетоводом, отказываюсь поверить в случайности и совпадения. И даже шелест бумаг во время звонка не случайность.

Я достаю из бардачка жестянку монпансье, машинально закидываю пару леденцов в рот и невольно улыбаюсь, глядя на машинку на ее крышке. Забавная и явно английская, судя по моноклю и цилиндру, она важно катится куда-то по брусчатке, будто решила насладиться неспешной прогулкой истинного лорда. И хотя машинка нарисована больше мультяшной, без логотипов и опознавательных знаков, я все равно пытаюсь угадать какой она марки. Это стало своеобразным пунктиком и способом переключить мозг.

– Глок, как думаешь, с чего срисовали? – показываю машинку, снова не найдя параллель ни с одной из виденных.

– Хренасе у вас вопросы, босс, – покрутив жестянку в ладони и похмыкав, рассматривая автомобиль со всех сторон, Глок возвращает ее обратно и жмёт плечами. – Чем-то на «Астон Мартин» похожа, но я не уверен.

– Уже хоть что-то.

Глянув на крышку перед тем как убрать монпансье, тоже хмыкаю – действительно, что-то общее в линиях силуэта присутствует. Это неявное, ничего не меняющее, но найденное сходство теперь ещё больше сочетается с цилиндром и моноклем. А голова, получив порцию эндорфинов от крохотной победы, все же перещелкивает мысли с интриг отца в сторону предстоящего ужина и озвученную просьбу побаловать. Сейчас это в разы важнее. Тем более, что до возвращения домой звонков не будет. Если отец сказал, что сделка состоялась, значит со своей стороны выполнит договоренность.

Ограниченный объем холодильника и почти закончившиеся продукты – два фактора, сложившиеся вместе и сократившие и без того не самый большой список вариантов побаловать Эву и Сладкову. Отметив на подкорке, что с утра первым делом после завтрака необходимо ставить поездку за покупками, я перевернул холодильник и, найдя в морозильном отсеке лоток пломбира, заткнутый пачкой пельменей, порадовался его присутствию и тому минимуму – просто мороженное или тот же кофе «Гляссе», – который можно гарантировано сделать без лишних поисков. Только это слишком просто и мало попадает под мое понимание слова «побаловать». Мне хочется сделать что-нибудь необычное, то, что Эва не пробовала, но кроме пресловутого кофе в голову ничего не приходит. И это бесит. До зубовного скрежета.

– Босс?

Глок, видя мое суматошное переворачивание ящиков, не приносящее больше никаких идей, отходит в сторону, чтобы я мог нырнуть в последние непроверенные. Только и в них нет ни черта.

– Черт!

– Босс, надо что-то?

– Надо. Очень.

– А что?

– Хер знает, Глок. Что-то, – взвесив в руке лоток с пломбиром, убираю его к пельменям, чтобы не растаял, и сквозь зубы матерюсь.

Не хочу банальщину кофе, а для чего-то большего мне нужен мой холодильник. Там всегда можно найти чем превратить обычный пломбир в что-то более изысканное. Хотя бы тот же шоколад или клубничное варенье…

– Гло-о-о-ок!? – я боюсь спугнуть забрезжившую идею и взглядом, осмотрев столешницу, застываю на пачке сахара, которую достал и не убрал. – А у нас же остались абрикосы с черешней?

– Вроде были. У этой.

Кивнув на загорающую Сашку, лениво потянувшуюся к тарелке за спелой ягодой, он сорвался в ее сторону, набирая скорость с каждым шагом, раньше чем я скажу, что они мне нужны. Даже не остановившись, подхватил остатки абрикосов, хлопнул по пальцам с черешней, выбивая из них ягоду, а после сайгаком поскакал обратно, скалясь на прилетевшее в спину:

– Михайлов! Ты совсем охренел!? – и после, констатирующее, – Жмот!!!

– Завязывай жрать, Сашуля! Растолстеешь.

– Что ты сказал!? – подскочив на ноги, Сашка критично осмотрела себя и, не найдя ни грамма «лишнего», проорала. – Что, ты, свинота косолапая, сказал!? Я, блядь, толстая!? Михайлов, блядь!

– Пойдет, босс? – всучив тарелку мне в руки, Глок на выдохе резко развернулся и полетел не от, а навстречу пышущей от злости фурии. – Кто, блядь, свинота? Я свинота!? Ты как со мной разговариваешь!?

И если до этого момента Сашка вполне ожидаемо планировала устроить показательную казнь за намек, то после ответного рыка несущегося к ней полным ходом Глока растерялась и потеряла дар речи. Посмотрела на меня, на приближающуюся и ревущую благим матом «свиноту», обещающую уже ей устроить Варфоломеевскую ночь, и с визгами сорвалась наутёк:

– Михайлов! Только попробуй!

– Все, Сашуля! Молись!

– Наза-а-а-а-ар!!! Назар, блядь! Скажи этому австралопитеку, чтобы он от меня отвалил!

Одним словом Сашка завела Глока до состояния «убивать» и включила форсаж. И у себя, и у австралопитека.

– Стой, Сашуля! – ускорившись, Глок подхватил верещащую Сладкову и захохотал, закидывая ее на плечо. – Попалась! Пойдем-ка покупаемся, моя сладенькая ватрушечка!

– Не-е-е-ет! Михайлов, я не хочу! Отпусти, сволочь! Михайлов!!! Укушу!

Но сколько бы Сашка не выворачивалась и не пыталась цапнуть Глока, он не остановился, пока не оказался в воде по пояс. Выдохнув, словно штангист перед финальным жимом, Глок поудобнее перехватил в разы сильнее забрыкавшуюся Сладкову, поднял ее над головой и захохотал так, что Эва, наблюдающая за всем происходящим с открытым ртом, передёрнула плечами.

– А знаешь что я подумал, Сашуля? – спросил Глок, примеряясь. – Кажется, пора переходить к другим методам воспитания. Пробесила в край… Австралопитек, да!? Я тебе покажу, как австралопитеки делали!

– Миша!? Мишаня!? Ты что задумал!? – пуще прежнего забилась Сашка. – Михайлов! Михайлов, твою мать!!!

– Сейчас ты у меня по-другому запоешь. Как шелковая станешь, – Глок, захохотав сошедшим с ума демоном, снова сграбастал Сладкову и потащил уже в сторону своей палатки. – Бесишь!

А через несколько минут возни и матов из нее донёсся смачный шлепок и за ним следующий.

Сомневаюсь, что порка подействовала на Сладкову так, как рассчитывал Глок. Хоть она и вышла из палатки минут через двадцать после него, изображая вселенскую скорбь и раскаяние. Ещё и переоделась в сарафанчик, скрывающий от любопытных взглядов результат встречи ягодиц и широкой ладони. Вот только в потупленных глазах можно было увидеть и прочитать диаметрально противоположные огорчению эмоции. Я только помотал головой, когда к «пострадавшей» подошла Эва и через несколько минут успокаивающих шушуканий ее ушки вспыхнули огнем, а на щеках заалел румянец.

– Отпустило? – негромко поинтересовался я.

– Какое там. Больше попугал, – хмуро пробасил Глок, потерев ладони. Посмотрел на ойкнувшую громче необходимого Сашку и вздохнул. – И чего жалуется? Я ж не совсем безголовый и легонечко. Босс, я ж правда только попугать хотел.

– Забей. Я с Сашкой поговорю, а ты иди и зови девчонок за стол, мне немного осталось.

– Угу. Чего хоть будет-то?

– На десерт? – уточнил я и, увидев кивок, показал на сотейник с карамелизирующимися абрикосами. – Мороженое, сверху карамель и черешня.

– Угу, – снова кивнул Глок, посмотрел на Сашку, будто специально приложившую ладонь к заднице, и окончательно поник. – Да блин… Ей свою порцию отдам. И извинюсь, вечером.

– Если решил, извинись. Сашка поймет.

Пока я заканчивал с карамелью, Глок молчаливым официантом накрыл стол и перенес в его центр сковороду со свининой и салатник с тарелками. После, в очередной раз виновато посмотрев на пострадавшую от его ладони пятую точку, сходил до палатки и принес из нее подушку, которую заботливо взбил и положил на стул для Саши. А Саша, будто добивая и без того закопавшего себя Глока, весь ужин просидела тихой мышкой, вздыхая каждый раз, как решала найти более «безболезненную» позу. И если уж Эва едва сдерживалась, чтобы не улыбаться, то я практически давился от смеха. Сладкова только успевала постреливать предупреждающими взглядами в нашу сторону, чтобы мы не вздумали портить ее веселье. Правда с каждой минутой сохранять видимое спокойствие становилось сложнее.

– Я, наверное, пойду спать, а вы сидите, – вздохнула Сашка, отказавшись от дополнительной порции десерта, и Глок тут же подскочил со своего места, чтобы проводить ее и скорее всего уже не просить, а вымаливать прощение.

Я едва дождался, когда два страдальца наконец доковыляют и скроются в палатке, а потом заперхал в кулак, мотая головой:

– Ой, Сладкова… Вот же стерва хитрожопая.

Последнее слово, разорванное моим хохотом и подхваченное Эвиным. Ее ладонь, тянущаяся к бокалу вина. Глоток, и через мгновение пальцы, коснувшиеся моих волос. Все ещё немного робкое, но уже не пугающееся себя движение. В один момент мы оба перестали смеяться и повернулись друг к другу, чтобы застывшие на удар сердца пальцы, вновь поправили упавшую мне на лоб челку, а мои нашли их и спустились ниже, к запястью, успокаивая бьющуюся в панике венку. Я чувствую, вижу в фиалковых глазах каждую мысль и, прочитав их, веду своей рукой пальцы Эвы к моим губам – она хочет прикоснуться к ним и стесняется сделать это сама. Вздрагивает, когда целую подушечки, но не одергивает ладонь, а, прикрыв глаза, выдыхает и уже смелее чертит по нижней, лаская ее прикосновениями. И в них все отчётливее чувствуется проснувшаяся смелость. Не от вина. Нет, не оно стало катализатором. Глоток «Шато Марго» – всего лишь пауза, крохотный отрезок времени, в котором желание касаться перевешивает страхи. И с каждым новым прикосновением оно только растет, становясь на одну ступеньку с жизненной необходимостью дышать. Я чувствую ровно то же, словно наши нервы сплелись в одно целое. Тянусь к губам Эвридики и прикрываю глаза, почувствовав их поцелуй. Он разливается по всему телу пьянящим теплом, ровно таким же, какое сейчас согревает Эву. Я чувствую это. Чувствую каждую новую мурашку на ее затылке так отчётливо, что на моем появляются такие же. И этому нет объяснения. Нельзя объяснить и разложить по полочкам то, что происходит между нами. Оно есть и может быть только так. Без слов, полочек и логики, но с дурманящим теплом под кожей и пьяными мурашками на затылке, вспыхивающими и срывающимися вниз, когда мои губы находят и касаются губ Эвридики.