– Море! Море-море-море! Морюшко!

Последний час дороги, когда вид моря уже полностью занял правую часть пейзажа, Сашка и Эва буквально прилипли к стёклам окон, а я не мог насмотреться на то, как блестят и светятся фиалковые глаза. Правда, если счастье Сладковой сопровождалось рвущимися наружу эмоциями, то Эва боялась лишний раз дышать. Словно от одного ее дыхания море исчезнет, а мечта испарится в тумане. Тихое счастье, так непривычно шкалящее своей искренностью. Ключ от шлагбаума под камнем, как договаривались, извивающийся спуск к закрытому от всех с трёх сторон кусочку идеального пляжа, на который не попасть кроме как с моря или по дороге, и визги Сладковой, летящей купаться. Ее вещи летят на песок, отброшенные в сторону, и контрастом – неверящий шаг в сторону шелестящих волн. Снятые сланцы, поднятая и зажатая в кулачке ракушка, и у меня в горле застывает комок от вида двух слезинок замерших в уголках фиалковых глаз. Дрожащие ресницы и робкая улыбка после моего срывающегося в хрип:

– Иди же, Эва.

И она оборачивается, кладет свою первую ракушку на сланцы, а дальше, словно на крыльях, летит к морю, смеется от поднятых ногами брызг – лучший звук на свете, и ныряет. Чтобы проплыть под водой несколько метров и вынырнуть, снова засмеяться и посмотреть на меня. Счастье, на которое можно смотреть вечно. Я улыбаюсь в ответ и смеюсь, когда Эва, будто маленькая девочка, ныряет и достает со дна еще одну ракушку, гораздо большую, чем найденная на пляже.

– Назар! Назар! Ты видел сколько их!? Я возьму одну?

– Бери все, какие понравятся.

– А-а-а-а!!!

Счастье от того, что можно видеть ее восторг и слышать ее смех.

– Глок, извини, но…

– Босс, за это можно и пострадать.

– Спасибо, Миш.

– Забейте, босс.

Гребаная инструкция на немецком, гребанная скорость интернета и гребанная служба поддержки, до которой смог дозвониться с пятидесятого раза.

– Добрый вечер, «Мир без границ», меня зовут Виталий, чем могу помочь?

– Слушай внимательно, Виталий… У тебя тридцать секунд найти и отправить мне инструкцию к вашей «Гранд Калифорнии» на русском языке. Повторюсь для особо одаренных – на русском. Кивни, если услышал, – я рычу в трубку, одной рукой держа край маркизы, решившей повыеживаться на ровном месте. – Если не хочешь на своей шкуре прочувствовать, что именно я затолкаю всей вашей конторе в задницу, советую, настоятельно так советую, поторопиться. Время пошло, Виталий.

– Кха… В смысле, да. Я кивнул! Одну секундочку, – торопливое, практически истеричное щелканье клавиш клавиатуры, шепоток, судорожное «Кто!?» и уже обреченное, – Назар Георгиевич, а вы не могли бы подождать еще несколько секундочек? Я скопирую с компьютера старшего менеджера и…

– Бегом, Виталик! Твоя задница уже в опасности! Бегом!

Поменяв руку и проматерившись на мудака забывшего положить нормальную версию инструкции в бардачок, мельком смотрю в сторону плещущихся девушек и сразу же отворачиваюсь – Эва в белой майке, прилипшей и ставшей чуть не прозрачной, даже не догадывается какой ад творится внутри меня.

– Глок, завязывай ломать язык, Гете один хрен ни черта не поймет из твоего произношения, – идея позвонить знатоку немецкого, показавшаяся здравой, сейчас кажется полнейшим идиотством. Мое знание языка нулевое, а Глок, судя по закипающему лицу, явно не продвинулся дальше первого предложения. – Лучше иди и подержи эту халабуду.

– Гете, отбой. Босс, я сейчас!

Уступив место, встряхиваю затёкшие от неудобной позы атланта руки и кровожадно улыбаюсь вернувшемуся к телефону менеджеру:

– Виталик, ты с каким вазелином предпочитаешь лишиться девственности?

– На… Назар Георгиевич! Я вам сейчас все отправлю! Уже! Уже флешку вставил!

– Правильно делаешь, Виталик! Я тоже скоро приеду и вставлю! Каждому! – начиная рявкать в телефон уточнение в какой очередности буду казнить, хлопаю себя по лбу, вспомнив про грёбаный интернет. – Виталик?

– Да, Назар Георгиевич?

– Открой страницу где написано как открывать и выставить маркизу. Нашел!?

– Да! Да, Назар Георгиевич!

– Читай, Виталик! Громко и четко!

Включить громкую связь и под выразительное чтение выставить маркизу оказывается проще пареной репы. Дальше, пока Виталик не потерял настрой, подключаем «Калифорнию» к розетке, выведенной на столбик рядом с парковочным местом, и разбираемся с водой: как заполнять бак чистой и сливать грязную…

– Виталик, я привезу тебе самую красивую ракушку. Расслабься. В подарок.

– С-спасибо, Назар Георгиевич, не надо.

– Инструкцию скинул?

– Да-да! На почту, которую вы указали в договоре аренды.

– Молодец, Виталик. Бывай.

Сбросив вызов, с грехом пополам нахожу место, где появляется более-менее стабильный значок «Е» рядом со шкалой сети, и оставляю там телефон скачивать отправленный мне файл с инструкцией. Злость на улыбающегося в тридцать два дегенерата, которому было трижды сказано положить в бардачок руководство по эксплуатации автодома на русском языке, подкидывает шикарную идею выстегнуть ему то количество зубов, которые я изображал атланта, а Глок ломал язык, вспоминая немецкий. Только и тут возникает небольшая проблема – зубов у менеджера меньше.

– Так мы ему их обратно вставим, а потом снова выстегнем, босс. С процентами, – злорадно хохотнув, Глок, с которым я решил поделиться планами, расплывается в предвкушающей улыбке и стопорится на резонный вопрос кто будет оплачивать этот праздник жизни. – Бля… Ну пусть начальство скинется, я могу объяснить, что свои зубы дороже.

– Вариант, – теперь уже моя очередь хохотать.

Совместив размер кулаков, сжавших ручки баулов с палатками, и количество зубов гарантированно исчезнувших после удара, забираю одну сумку и несу ее в сторону небольшого пятачка, обсаженного невысокими кустами. С другой стороны пляжика плюс-минус похожий уголок, правда растительность, создающая иллюзию уединения, немного реже, а само место ближе к подъездной дорожке. Снова пресловутая подстраховка и пара минут, которые никогда не бывают лишними.

Глок, перенеся свою палатку в чуть менее безопасное место, подходит помогать ставить мою. Точнее, нашу с Эвой. Домик на ближайшие дни. В отличие от автодома, взятого в аренду, выбранный и купленный не на одну поездку. Мне хочется, чтобы эта стала первой, а дальше были новые. С Эвой до безумия хочется такой простой и кажущейся кому-то глупой романтики, где есть только мы, шелест набегающих волн, шум ветра, закат и хрустящий песок под ногами. Конечно, можно было улететь и на Гоа или Бали, снять там бунгало в каком-нибудь уединенном месте, не думая ни о чем. И все это будет, обязательно будет. Позже. Когда захочется именно такого. Стоило только подумать, куда бы я хотел съездить с Эвридикой, и сразу нашлось так много мест, которые я хочу показать и прожить с ней, что голова пошла кругом. Накрыло по самую макушку и до сих пор не отпускает. Ее улыбка не отпускает. Ее смех не отпускает. Даже не видя лица, лишь слыша Эвино счастье, меня кроет едва ли не больше чем ее.

Поставить палатку, прицепить внутренние комнатки и в каждой соорудить спальные места, перенести из машины две сумки, потом кресла – простая до безумия последовательность действий, но после каждого счастье прыгает все выше и выше, не останавливаясь, не собираясь замирать.

– Назар! Назар, смотри какие я нашла!

Я оборачиваюсь на переполненный эйфорией счастья окрик, улыбаюсь запыхавшейся Эвридике и ракушкам в ее ладонях.

– Там их столько! Ты бы видел!

Звонко рассмеявшись, Эва протягивает мне свои сокровища и замирает, когда я, не удержавшись, тянусь убрать прилипшие к ее лбу волосы. Мгновение, которое так хочется растянуть в вечность. Прикосновение, без которого уже невозможно представить свое существование. Я отвожу ее волосы в сторону, а дальше не могу остановиться – смахнуть каплю воды со щеки, очертить подбородок и, как в бреду, провести пальцем по нижней губе. Гудящее возбуждение глушит все звуки вокруг, а перед глазами остаётся лишь она. В облепившей, застывшую на вдохе, грудь майке и шортах. С взметнувшимися над фиалковыми озёрами глаз ресницами и вспыхнувшими ушками.

Вдох…

Я никак не могу оторваться от ее губ. Брежу о них больше, чем о чём-либо в своей жизни.

Ее выдох.

Обжигающий кожу. Рваный. Раздувший и без того обезумевший гул внутри до состояния адского пекла.

Нет ничего вокруг, нет никого вокруг. Есть только я и она. Все остальное давно выгорело и превратилось в пепел, а его подхватил и разметал ветер.

Пьяный угар.

Я ласкаю ее губы, едва касаясь их. Дотронусь немногим сильнее и сгорю, спалю себя до тла – та грань, за которой можно остаться в живых уже давно оставлена за спиной, а я вприпрыжку несусь все дальше и дальше.

Дрогнувшие ресницы. Крылья невиданной красоты бабочек. Лёгкие и едва весомые, но стоит им сделать этот крохотный взмах, в моем горле пересыхает и в голову ударяет с новой силой. В ней звенит. Каждый перетянутый донельзя нерв звенит. Щелкни, и они разлетятся на осколки, но вместо этой быстрой смерти Эва выбрала для меня другую. Она стоит, не отстраняясь. Топит меня в своих, подернувшихся дымкой, глазах и выдыхает. Снова звон в голове, ревущий гул и в нем, едва слышный, глухой удар упавшей на песок ракушки. За ним второй, третий, четвертый. Как метроном, отбивающий последние мгновения моей жизни. Сейчас упадет ещё одна или две, а после уже я. Выжженный изнутри взмахом ресниц, прикосновением к губам…

– Сладкова! Твою мать!!! Я предупреждал!

– Михайлов! Отпусти меня, животное!!!

Два крика. Один громче другого. В одном запредельная злость, во втором клокочущая ярость. Я рывком выдираю себя в реальность, пытаюсь сморгнуть пелену, за которой мутный бесформенный силуэт летит в сторону безграничной лазури, а потом, с визгом, разделяется на два.

– Босс, я ее точно грохну! Богом клянусь!

Трясущимися пальцами Глок кое-как выуживает из пачки сигарету и, прихватив ее губами, жадно затягивается раньше, чем я успею предупредить его о том, что он на нервах решил подкурить фильтр.

– Блядь! – дохаясь в кулак, отбрасывает и вминает в песок тлеющую сигарету, достает новую и несколько секунд тупит, прежде чем снова щёлкнуть зажигалкой и поднести огонек.

– Что у вас там стряслось?

– У нас? У нее!!! У меня все нормально было, босс!

– И все же?

– Босс, я ее по-человечески попросил. Русским, блядь, языком! Не лезь, говорю, дура. Хрен с ним, когда вы видите, но на кой черт об меня сиськами своими тереться, когда мы одни!?

– Не понял, – давя ползущую на лицо улыбку – Сладкова явно восприняла просьбу сыграть пару очень буквально, – беру из пачки Глока сигарету и мну ее в пальцах, не зная, что сделать первым: закурить или проржаться.

– А что тут непонятного, босс? Я стою, никого не трогаю, в палатке этой блядской крючки цепляю, а эта… кошка мартовская, блядь, сзади жмется! Мало того, что сырая вся, так ещё и без лифона своего!

– И? – перхая в кулак, все же решаю закурить и посмотреть в сторону выхаживающей в халатике по пляжу Сашки.

– Я ж не железный и не импотент, блядь! Говорю ей, свали. Она наоборот прижимается. Ещё и дышит в ухо так, что от стояка сдохнешь раньше, – докурив в две затяжки, Глок тут же сунул в зубы очередную сигарету и помотал башкой. – Ночью спать не давала, кое-как отбрыкался, сегодня эта хрень, а завтра что? Без трусов проснусь, а она уже на мне скачет?

– И что тебя в этом смущает? Не знаешь, что с ней сделать?

– Чего, босс!? В смысле!? Я что, с ней спать ещё должен!? Не, босс, я на такое не подписывался! Мы говорили о том, что она типа моя девушка, все дела, но ни слова не было о том, что я ее проститутка! Мало мне ее мозгоклюства что ли? И с какого хера я, блядь, австралопитек?

Сорвавшись в хохот от возмущения на лице Глока, хлопаю его по плечу и мотаю головой:

– Не должен ты ничего, успокойся. Сашка просто развлекается. И не бери в голову.

– Нехреново она развлекается! Вы ей скажите, босс, чтобы башку включала, а то я реально ее прикопаю.

– Скажу, не парься, – киваю и, оставив Глока переваривать выкрутасы Сладковой, иду уже к ней. – Саш, отойдем?

– Гав-гав, отвали. У меня все под контролем.

Сашка, в отличие от Глока, спокойна, как удав. Лениво потянувшись, она делает несколько шагов и останавливается, улыбаясь от уха до уха:

– Не переживай ты так за Мишаню. Верну в целости и сохранности. Может, немного потискаю для пользы дела. Скажешь Эве, что для нас это обычное состояние на отдыхе. Свобода, отпуск, вот нервишки и дурят, – и пихнув меня кулачком в бок, поинтересовалась. – Авалов, лучше признайся, где откопал такое местечко?

– Ищущий всегда найдет.

– Ну в этом я никогда не сомневалась, а вот ты в роли романтика… Сколько ещё в тебе сюрпризов, Гав-гав? Или об этом может узнать только избранная? Одна единственная, кому под силу покорить это жестокое сердце, разбившее не одну сотню, – накрыв мою грудь своей ладонью, Сашка вопросительно посмотрела в мои глаза и рассмеялась. – Мое, кстати, тоже, Авалов.

– Сладкова, – отмахнулся я. – Тебе кислород противопоказан. Бредить начинаешь.

– О чем и говорю. Эх! Уже и не помню, когда так отдыхала, чтобы ни о чем не думать.

– Мишаню пожалей, Саш.

– Не переживай. Пожалею. И вообще, какого черта ты со мной шушукаешься, а не со своей голубкой? А? Забыл? Ланфрен-ланфра, лан-тати-та. Там свеж ручей трава густа…

– Сладкова, не беси!

– Да-да, Гав-гав! – захохотала Сашка, пытаясь изобразить что-то из балетных па и напевая громче. – Постель из ландышей пуста, лети в мой сад голубка.

Как бы Сладкова не перегибала с Глоком, стоило отдать ей должное. Эве, осторожно поинтересовавшейся какая кошка перебежала между Сашей и ее Мишуткой, хватило одного взамаха ладони и хихикающего: «Ой, да у нас по сто раз на дню такое веселье. Не обращай внимания.» Дальше, будто решив загладить свою вину перед Медвежонком и отметить начало отпуска, Сашка задумала устроить грандиозный ужин под открытым небом, и обе девушки буквально пропали в мире булькающих кастрюлек и обсуждения рецептов. Нас с Глоком выпихнули из святая святых и озадачили сборкой стола, какой-нибудь подходящей музыкой и обязательным атрибутом – костром. Не самые сложные задания с учётом того, что в инструкции, все таки докачавшейся, мы нашли где взять стол и как развернуть спутниковую тарелку. Несколько сотен каналов, из которых больше пятидесяти музыкальных, гарантировали приятное звуковое сопровождение. За дровами для костра пришлось немного прогуляться, предварительно созвонившись с владельцем пляжа, но и здесь оказалось больше плюсов – найденных дров, сложенных в ровные поленницы, не видимые с дороги, с лихвой хватило бы на зажарку мамонта, а за время пока мы ходили туда-обратно, делая небольшой запас, и Саша, и Эва умудрились накрыть на стол, найти и откупорить бутылку «Шато Марго».

– Эге-гей! Да здравствует отпуск! Ура! – Сладкова встретила нас поднятым бокалом, а посмотрев на Глока, виновато опустила глазки и надула губы. – Мишунечка, ну хватит дуться. Я больше так не буду.

– Не верю, – помотал головой Глок, свалив свою охапку дров.

С непрошибаемым выражением лица отряхнул руки и футболку от небольших щепок, но все же дернулся в сторону, когда «виноватая» Сладкова пошла к нему, взглядом показав мне испариться на время примирительной беседы.

– Все хорошо, Эвридика Васильевна? – поинтересовался я, подойдя к столу. Налил себе в бокал на треть вина и опустился в соседнее с Эвиным кресло.

– Это ведь не сон, да? Я проснусь утром и все останется? – негромко спросила Эва, смотря на волны.

– Хочешь, я тебя ущипну?

– Нет, – покачав головой, улыбнулась и прошептала так, словно боялась признаться самой себе. – Если это сон, я не хочу просыпаться.

– Тогда, – едва коснувшись бокалом бокала Эвы, – предлагаю выпить за сны. Пусть сбываются все те, которые ты захочешь. Даже самые нереальные.

– Пусть сбываются, – кивнула Эвридика и, взглянув на меня, решительно выпила свое вино, не оставив ни капли.

И я, повторяя, сделал то же самое. Покрутил пустой бокал в пальцах и улыбнулся донесшемуся обрывку Сашкиного «Михайлов!», после которого повисла подозрительная тишина.

Несколько минут мы молчали, смотря на волны. Слушали их плеск, и оба не решались разрушить странную неловкость между нами. Я не знал о чем думает Эва. Пытался догадаться, считать, что стало причиной ее мыслей, но кожей чувствовал, что произнесённое мной слово, любой вопрос или малейший звук станут помехой. Испортят выстраивающуюся хрупкую цепочку, которая сейчас важна ей как никогда. И все, чем я мог помочь, – просто помолчать, сидя рядом. Не уйти, оставив одну, а побыть рядом. Своим присутствием, этой тишиной между нами я мог сделать больше, чем чем-либо другим. И скажи Эва сейчас, что ей мешает шум моря, я бы перевернул весь мир, но нашел способ его выключить. Хоть на секунду, хоть на час, хоть на год. Заплатил бы любую цену за то время, которое ей потребуется побыть в тишине. А Эва все кусала губы и замерла, коснувшись моей ладони своей. Секунда – вопрос. И мой ответ, расставляющий все по местам. Я осторожно переплетаю наши пальцы, не поворачивая головы. Сжимаю их, замечая краем глаза, как расцветает робкая улыбка на губах.