Если и могло существовать место, где счастье ощущалось в каждой секунде, то оно было здесь. И не важно, что я не могла сказать где именно мы сейчас находимся, стоим или едем – мне не было разницы. Даже если бы сказали встать и выглянуть в окно, не смогла. Место, где счастье ощущалось в каждой мгновении не имело ни координат, ни табличек с названием. Оно просто было. Существовало без карт и отметок в навигаторе – да и вряд ли хоть где-то можно вбить запрос «счастье», проехать сколько-то часов на машине или поезде и оказаться здесь и сейчас. Вот тут, под одеялом. В плену сильных рук. Прижавшись грудью к Назару и примостив голову у него на плече.

Еще не раскрыв глаза, не проснувшись полностью, я почувствовала, что здесь и сейчас счастье не просто вокруг, оно уже внутри меня. Пропитало, наполнило собой тело. Согрело его и успокоило решившее испугаться сердце. И ведь ему было чего испугаться: смелости моей ладони, нашедшей сквозь сон место над размеренно бьющимся сердцем, щекочущего ощущения на кончике носа, уткнувшегося в шею Назара, ноги лежащей поверх его бедер. Испугаться пугающего своей запредельностью ощущения того самого счастья, вдохнув первый глоток которого можно только закрыть глаза и дать нежным волнам нести тебя дальше. Куда? Не важно. Если рядом с ним, не важно.

Я лежала, не открывая глаз. Купалась в этом счастье, растворяясь в нем без остатка. Дышала им, чувствуя, как мерно оно бьется в мою ладонь и щекочет ноздри пьянящим отголоском выветрившегося кориандра. За ним, словно за тончайшей вуалью, спрятался другой, до боли желанный запах. И если от него, приглушенного, на затылке уже высыпали мурашки, а по телу неторопливо расплескивалась знакомая истома, то становилось страшно даже представлять, что произойдет, если вдохну его настоящий. Одновременно страшно и до одури будоражаще. И я чувствовала, что если не решусь сейчас и протяну еще немного, то станет поздно. Назар проснется, и дальше моя смелость просто испарится. Хватило бы мне ее сейчас, когда Назар спит? Наверное, да. Вот только с каждым новым ударом сердца, мне становилось все сложнее. Истома не уговаривала попробовать. Нет. Она нашептывала что-то такое от чего низ живота то скручивало, то опаляло, а тело в ответ начинало вынывать, вымаливая крохотный глоточек такого близкого, безумно желанного и совсем не запретного. И я, видимо сойдя с ума от внутренней борьбы с собой и своими желаниями и страхами, даже не поняла когда потерлась носом о шею Назара. Все произошло как-то само. На выдохе стерла с нее остатки вуали. Согрела своим дыханием кожу. Выпустила тот запах. Вдохнула. И едва не задохнулась от того, как полыхнул низ живота. Я будто дышала не легкими, а всем телом, каждой его клеточкой. А они начинали зудеть, гореть и вибрировать, сводя меня с ума и лишая рассудка.

Гудящая в венах истома уже не шептала. Получив свое, она заорала во всю глотку, требуя больше. И я хотела этого больше. С каждой секундой, с каждым вдохом понимала, что хочу все то, что мне снилось. Хочу засыпать и просыпаться, вдыхая самый лучший запах на земле, чувствуя тяжесть обнимающей меня руки и покалывание в губах. Я осмелела настолько, что решила поцеловать Назара первой. Да, не так, как хотелось бы, но на большее мне уже не хватило смелости.

Ударившая в губы вена. Следом грохнувший в ладонь удар сердца. И я стараюсь не дышать, чтобы Назар не догадался, что он проснулся не первым. Вот только сердечко молотится внутри, отстукивая пугливое: «Хоть бы не догадался… Лишь бы не догадался…»

Там, где Саша не стеснялась своих желаний и целовала Мишу так, как хотела, и когда хотела, я боялась, что мне не хватит смелости не то что сделать первый шаг, а просто намекнуть.

Несколько минут, которые я старательно изображала крепкий сон, Назар лежал, не двигаясь, а потом осторожно сместился в сторону, давая моей ноге соскользнуть с его бедра. И после еще одной паузы исчезла обнимающая меня рука. Выдохнув и перевернувшись на правый бок, чтобы спрятать лицо в скомканную подушку, я натянула на себе одеяло, словно и не думала просыпаться, а сама только и делала, что прислушивалась к звукам, из которых догадалась, что Назар не стал одеваться полностью и спустился в одних брюках.

– О-о-о, привет, сплюшка, – негромко рассмеялась Саша, а после предупреждающего шиканья, шикнула в ответ, но все же перешла на шепот. – Иди в задницу, Гав-гав. Расшикался он. Мало мне одного шикальщика. Эва спит?

– Да, а время сколько? – спросил Назар и, видимо посмотрев на часы, выругался. – Черт… Чего не толкнули?

– Тебе так плохо спалось? – хихикнула Саша. – Авалов, ты меня иногда удивляешь.

– Сладкова, не беси меня с утра.

– Давно у нас пять вечера стало утром?

«Сколько? Пять?»

Я тут же подскочила, едва не треснувшись головой о крышу, и потянулась к своим вещам, а за шторкой Саша снова рассмеялась и нараспев протянула:

– Мы лёгкий сон, ланфрен-ланфра сорвём с тяжёлой ветки. Как сладок он, ланфрен-ланфра, такие сны так редки…

– Сладкова, – прорычал Назар, только девушку это не остановило:

– Ланфрен-ланфра, лан-тати-та, но слаще сна твои уста. И роза падает с куста тебе на грудь, голубка, – прыснув от смеха, она помахала мне, появившейся из-за шторки, и спросила. – Привет, голубка, а чего у тебя собакен такой злой? Не выспался что ли?

– А? – я растерялась, не зная что на это ответить, и неопределенно пожала плечами.

– Понятно, – кивнула Саша, свесила ноги с кровати и уже громче поинтересовалась, пытаясь высмотреть за Назаром затылок Миши. – Медвежонок, а ты у меня как сегодня спал? Так же как и я? Сла-а-аденько, да?

– Очень, – донеслось до меня недовольное и совсем не радостное.

– Вот так и вредничает с самого утра, – развела руками Саша и начала загибать пальцы, перечисляя. – Вскочил, умыться толком не дал, нормально завтракать не стал, а я предлагала приготовить, да? – посмотрев в сторону водительского сиденья, показала ладонью на донесшееся ответное бурчание и спросила ни к кому конкретно не обращаясь, – И что этому медведю не спалось? Мягонько, удобненько, Сашенька под боком. Одним словом медведь! Эх.

– Глок, тормозни где-нибудь, – Назар натянул футболку, придерживаясь одной рукой за дверцу. Широко зевнул, пропуская меня к Саше, и спросил. – Эва, тебе сумку достать?

– Наверное, – кивнула я, собрала волосы в подобие хвоста и улыбнулась Сашиному шепотку:

– Авалов, ты бы мосю сделал попроще, а? Или лимон слопай. Я ж завидовать начну.

Первое, что я обнаружила, когда открыла сумку – два зарядных, лежащих поверх аккуратных пакетов с вещами. Одно мое, а второе, новое, в упаковке и с нарисованным на ней подмигивающий смайликом. Маленькая шалость подруги подняла и без того хорошее настроение куда-то выше, и я, отложив в сторонку пакет с нижним бельем, принялась заглядывать в остальные, чтобы увидеть что именно мне собрали. Достала шортики с майкой, на которые Саша поцокала языком, многозначительно закатив глаза, дальше нашла косметичку с ванными принадлежностями и, прихватив чистую пару белья пошла умываться красная, как рак. Хватило увидеть среди трусиков старательно спрятанную большую упаковку презервативов, чтобы догадаться, что «кое-что» Манька положила прекрасно понимая по какой причине я записывалась к гинекологу.

Пока я принимала душ и сушила волосы, из головы никак не исчезали стыдливые мысли по поводу найденных презервативов. Уговорить себя успокоиться у меня не получилось. Лишь румянец на щеках перестал пугающе алеть. Да, я хотела большего. Да, мечтала об этом, и, да, сама купила упаковку. Казалось бы, ничего страшного. Подумаешь повод дергаться. Только то, что Манька была в курсе поездки, подумала и вроде как, ни на что не намекая, позаботилась, почему-то не давало спокойно выдохнуть и расслабиться. Я умудрилась накрутить себя настолько, что снова стала переворачивать вещи, ища среди них что-нибудь более закрытое и не такое вызывающее. Правда не успела переодеться. Услышала приближающийся звонкий смех Саши, усилившийся в разы после замечания Назара, что его одноклассница явно сошла с ума, торопливо накинула на плечи толстовку и вспыхнула от смущения – Саша, зашла первой и, будто считав все мои мысли, покачала головой.

– Сними, спаришься, – произнесла она, разворачиваясь. Забрала протянутое ей пластиковое ведро полное черешни и абрикосов и захлопнула дверь перед носом у мальчиков. – И кого ты стесняешься? Назара?

Я ничего не ответила и опустила глаза в пол, а Саша подошла ко мне, сняла толстовку и, вздохнув, подняла мне голову.

– Короче, Эва, дам тебе совет. Прислушиваться к нему или нет, решай сама. Но если я что-то и понимаю в этой жизни, так то, что чужое мнение всегда будет на тебя давить. Если ты хочешь чего-то – делай или бери, остальных шли в задницу. Нравится тебе майка и шорты – носи, остальные идут в задницу.

– Но…

– Нет никаких «но», «если» и «как на это посмотрит мама с папой». Есть ты и есть он, других с их диванными советами шли в задницу. Даже меня. Поняла? – Саша улыбнулась моему не особо уверенному кивку и взглядом показала на толстовку. – Что делаем с этим?

– Убираем?

– Умница. Абрикос хочешь? Сладкие жуть просто! – взяв в руку пригорошню, Саша сполоснула их в раковине и протянула мне, рыкнув на раздавшийся стук в дверь. – Михайлов, если это ты, я тебе лапы поотрываю! – улыбнулась смеху Назара и негромко добавила. – С ним можешь ничего не стесняться, Эва. Я знаю Назара гораздо дольше, чем ты, и вижу кто ты для него. Дальше думай сама. Но абрикосы обязательно попробуй!

Вот только как можно было о чем-то думать, если я увидела тревожный взгляд вернувшегося в машину Назара? В одну секунду он нашел мои глаза, скользнул по плечам и лежащей на постели толстовке. После, буквально испепеляя, посмотрел на Сашу, и… надвигающаяся хмурая гроза исчезла, уступая место тонким медовым колечкам вокруг зрачков. Будто бы ее и не было.

– Гав-гав, а ты сегодня с какой ноги встал? – поинтересовалась Саша, взяв в руки мою толстовку. Приложила ее к себе, примеряя, и пожала плечами. – Мишка вот с правой. Видимо не его нога. Завтра заставлю встать с левой. Да, мой Медвежоночек?

– Обязательно проверим, Сашуля, – елейно протянул в ответ Миша, улыбаясь так, что у меня на затылке высыпали пугливые мурашки. – Упроверяемся на полную, моя сладенькая.

– Михайлов… Не беси!

– Что-то ты сегодня нервная, Сашуль. Вроде в отпуск поехали, а ты вся на взводе, – хрустнув костяшками пальцев, Миша потер ладони и чуть ли не угрожающе прошептал. – Давай я вечером тебе массажик сделаю? О-о-очень расслабляющий.

– Смотри, как бы у тебя после этого расслабляющего массажика кое-что снова до утра не напряглось, – улыбнулась Саша, игриво проводя ладонью по своему бедру. – Я же знаю какой ты у меня сластена, – томно вздохнула и надула губы, – Ну потерпи немножко, мой Медвежоночек. Приедем и…

Скрипнув зубами, Миша выскочил из машины, а Саша посмотрела на хохочущего Назара с укором:

– Смейся-смейся, Гав-гав. У нас можно сказать личная жизнь под угрозой, а он ржет. Никакого понимания масштабов трагедии.

– Сладкова… Ха-ха-ха! Ты точно сумасшедшая!

Завтрак для меня и Назара и одновременно с этим поздний обед для Миши и Саши. Пока мы спали, ребята толком не ели, решив не будить нас бряканьем посуды. Мы с Сашей быстро обсудили чем лучше покормить «голодных мальчиков» и приготовили им макароны по-флотски и легкий салат – больше для нас, конечно, – а на десерт водрузили в центр столика пересыпанные в тазик абрикосы и черешню. И уплетая их, смотря на пикировку Саши и Миши, я все отчетливее понимала, как они счастливы в том, что могут говорить друг с другом, никого и ничего не стесняясь. Будто бы для них существовал свой отдельный мирок, в котором было место только для них двоих. Остальные, при всем их желании, не смогли бы в него пробраться. Да и ребята никого в него не пустили бы.

А через полтора часа автодом свернул с одной дороги, проехал несколько километров по другой, и за стеклом я увидела свою мечту. Сперва мелькнувшую на несколько секунд между деревьями, и после заполнившую собой все до самого горизонта.