Я не задавался целью доехать быстрее, чем сможет это сделать автодом, но «Гранд Калифорния» буквально пожирала километры полотна асфальта, глотала их сотнями, делая редкие остановки на заправку или перекус. И если бы мне не пришло в голову выбрать именно такой вариант путешествия (поезд, самолёт – я рассматривал все), вряд ли бы смог вдоволь наслушаться счастливого, мелодичного, как весенняя капель, смеха. Сладкова, словно опытный психолог или сумасшедший гений, а может и тот и другой вместе взятые и замешанные в бокале, с ходу нашла единственно верную дорожку, которая все больше сметала с Эвридики смущение и зажатость от новой для нее компании. Даже для меня шокирующая сцена на заправке, для Эвы стала ударом молота, пробившем брешь в ее коконе. А Сашка не просто ударила, она рывком выдернула из него ту настоящую Эву, которую я видел и которой она была на самом деле, а дальше по нарастающей – разговоры, нарочито громкие и конечно же колкие шуточки про Мишу-австралопитека, доводящие его до зубовного скрежета. Такая типичная женская болтовня, хихиканье и взрывы хохота, та самая непринуждённость общения с быстрыми взглядами в нашу сторону, только подтверждающими, что две девушки нашли общую тему и теперь перемывают ей косточки. То, что не мог дать я при всем моем желании, но то, что могла и чем щедро делилась Сашка. И хочется узнать о чем они сейчас разговаривают, сидя на кровати, услышать над чем так заливисто смеются, но если я что-то и понимал, так то, что все узнаю позже. Эва расскажет сама, если посчитает нужным, или проболтается Сашка. Если ее раньше не прибьет Глок.

Ещё с того самого вечера, когда они должны были придумать легенду своих отношений, в его глазах поселилось это желание. Не знай я Глока и Сладкову, не понял бы, что Сашка чем-то умудрилась его раскачать за один вечер, а сейчас не только не остановилась, а продолжила раскачивать все больше и больше. И только то, что Сладкова была нужна мне, сковывало Глоку руки. Я видел куда опустились его пальцы во время показательной порки поцелуями. Знал, что, стоит разрешить, и он сдавит их немногим сильнее. Лёгкое движение, а Сашка через несколько секунд сперва вырубится, а потом и упадет безжизненной куклой. Но за что я уважал Глока – его преданность. И даже тут она оказалась безграничной.

– По сто бальной системе на сколько она тебя бесит?

– Двести, босс, – стиснув обод руля, Глок бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида, единственным назначением которого было видеть пассажиров, и скрипнул зубами. – Знал бы, не выбрал.

– Расскажешь?

– Ей нравится меня унижать. Знает, что я ничего не могу сделать и упивается этим.

– Гамбургер был хорош, – хмыкнув, подмечаю новое в лексиконе охранника слово и то, что он его произносит как само собой разумеющееся. – Прямо упивается?

– А то. Я так баб не трахал после армейки, как она мне мозги выносит. Ядвига Генриховна в другом обличии.

Снова зарубочка, крохотная засечка, и она не может не радовать. Чего нельзя сказать о зевке охранника.

– Глок, тормози, меняемся.

– Босс, я в норме.

– Я сказал меняемся. Сашулю с Эвой наверх, сам ляжешь сзади.

– Как скажете, босс.

Щелкающее реле поворотников – приказы, когда они прозвучали, выполняются без обсуждения. Несколько минут возни с верхней кроватью – новый механизм ещё не успел приработаться и нам приходится изрядно повозиться, чтобы из куцей полки для одного спальное место превратилось в более широкое.

– Сашуль, ляжете с Эвой сверху? Мишаню по весу туда нельзя, продавит, – сознательно делаю такую рокировку, чтобы Глок не дёргался и нормально подремал, а в случае чего не разбудил девушек.

– Как, уже спать? – вспыхнувшее удивление в фиалковых глазах, и я показываю на часы, на которых время уже давно перевалило за три часа ночи:

– Поверь, вы ещё успеете наболтаться.

– А ты?

– Пару часов порулю и тоже лягу.

– Один? – теперь уже я вижу тревогу, секундную борьбу и следом слышу решительный, но почему-то до одури приятный отказ, – Нет! Папа говорит, что ночью нельзя одному вести машину. Нужно, чтобы кто-то сидел рядом и смотрел, чтобы ты не уснул. Я посижу с тобой.

– Эва, отдыхай. Я остановлюсь сразу же, как почувствую усталость, – пробую мягко настоять на своем, но Эва не собирается уступать.

– Я ещё совсем не хочу спать. Назар, мне совсем не тяжело, а Саше с Мишей будет лучше лечь здесь. Тут им будет удобнее, – быстро спрыгнув с кровати, Эвридика юркает на пассажирское сиденье, чем невольно рушит мои планы, подбешивает Глока и безмерно радует Сладкову. – Пару часов я буду твоим штурманом, а потом пойдем спать.

– Босс? – Глок взглядом косит на предвкушающе потирающую ладошки Сашку и стискивает челюсти на ее ласковое:

– Миш, ну хватит дуться. Иди, я тебя немножечко потискаю и ты сразу подобреешь. У нас тут и шторка есть. Мишань? Мишутка?

И если той же истерике Жанны я не верил, то виноватому выражению на лице Сашки поверил. Даже зная, что все это часть игры, поверил. И если бы я один. Спустя каких-то двадцать секунд Глока начала уговаривать ещё и Эвридика, а мне в ответ на немой вопрос ничего не оставалось, как едва заметно кивнуть:

– Действительно, Миш. Что-то я не подумал. Ложитесь и спите внизу, – взглядом прошу Сладкову не переигрывать в «парочку» и дать Глоку поспать, и после ответного, но говорящего, что мои просьбы могут идти в задницу, отрицательно дёргаю головой, смотря в глаза Глока. – Пойду покурю и проверю как там мот, а вы заодно спокойно переоденетесь.

Прихватив ветровку, выхожу на воздух и не удивляюсь выскочивший следом Эвридике. Она, видимо, тоже решила не мешать «сладкой парочке» переодеваться и заодно размять ноги. Накидываю куртку ей на плечи, улыбаясь счастливой улыбке на губах, подбиваю сигарету из пачки и иду отыгрывать свою часть легенды – пинаю колеса, проверяю крепеж мотоцикла, привычно щёлкая ногтем по запыленной оскаленной пасти на баке.

– Назар, а почему Миша тебя называет Босс?

– Когда мы с ним познакомились у меня уже была своя фирма. Как-то прицепилось, – пожимаю плечами, выдав лишь часть правды, а на вопрос про второе прозвище – «Гав-гав», – показываю морду на бензобаке мотоцикла. – Помнишь, я рассказывал, что в школу приезжал на мотоцикле? На нем была такая же аэрография. Мы с Сашкой учились в одном классе и, как ты успела заметить, она была далеко не молчуньей.

– А-а-а, – понимающе тянет Эва, снова улыбается и хихикает на доносящиеся из автодома звуки возни и даже на улице слышному хлопку. – Они с Мишей такие прикольные. Даже цапаются забавно.

– Да?

– Ага, – просунув руки в рукава, Эвридика поправляет волосы и плотнее запахивается в куртку. – Они очень подходят друг другу. Саша такая… больше энерджайзер, а Миша – спокойный. Вот вроде бы настолько разные и не могут быть вместе, а все равно встретились. И Саша Мишу любит, хоть и цепляет постоянно.

– Ну да, Сладкова такая. Если вцепилась, пиши пропало, – соглашаюсь и, стукнув пару раз костяшками в заднюю дверь, чтобы «парочка» знала, что мы скоро возвращаемся, показываю Эве на Луну. – Когда приедем, обязательно посмотрим на лунную дорожку на море. Думаю, тебе понравится.

– Понравится, – кивает, отчего-то смущаясь.

А я, докурив, тушу окурок и достаю из кармана жестянку монпансье.

– Хочешь?

Снова улыбка и удивлённое:

– Ты только открыл?

– Нет. Те уже закончились и я просто пересыпал новые в эту баночку, – достаю два леденца, подношу их к губам Эвридики и даже в полумраке замечаю, как у нее вспыхивают щеки. – Пойдем. Не хочу, чтобы ты замёрзла.

Хотя кому я вру? Сейчас мы оба горим огнем.

Когда я составлял маршрут, бессознательно выбирал наиболее безопасный. Не то чтобы опасался каких-то эфемерных последствий странного стечения обстоятельств, после которых Гоня пропал окончательно. Нет. Я больше инстинктивно отсекал возможность их возникновения. Предусмотрительность никогда не могла считаться излишней. Тем более, когда рядом со мной была Эва. Поэтому под сиденьями, в быстром доступе, легко разместилась пара «Глоков» и несколько обойм к ним, а на день нашего выезда совершенно случайно забронировалось несколько десятков авиабилетов в самые разные места земного шарика. Европа, курорты, та же пресловутая и расхваленная братом Америка – при желании мы могли улететь куда угодно, а благодаря небольшим суммам, действительно улетели. Любые запросы подтвердили бы, что Назар Авалов и Эвридика Симонова прошли регистрацию и вылетели. Сперва в Лос-Анджелес, через тридцать минут в Вену, спустя двадцать – на Бора-Бора, а дальше список только рос. В то время как мы спокойно катили по платной дороге.

– Ижевск.

– Что? – я выныриваю из своих мыслей, а Эвридика, немного развернувшись на сиденье, повторяет:

– Ижевск. Тебе на «Ка».

– О-о-о! Города? – негромко смеюсь и, увидев кивок, киваю. – Ладно, Эвридика Васильевна. На ваш Ижевск у меня будет Кострома.

– Анапа!

– Абакан.

– Николаевка.

Я смеюсь уже немногим громче и для пробы произношу Адлер, на него звучит Рантала, дальше на мою Алушту Алупка, после пара Азов – Вологда… Каждый город, который вспоминает Эва, неизменно заканчивается на «А», и я через полчаса начинаю думать заметно дольше, а спустя час Эвридика, довольно улыбаясь, хлопает меня по руке, потянувшейся к навигатору:

– Назар Георгиевич, не жульничать!

– Кто бы говорил, Эвридика Васильевна, – хмурюсь, силясь вспомнить хоть что-то, что ещё не говорил, и щелкаю пальцами, – Александров!

– Верхняя Салда!

– Черт!

Эва прыскает от смеха, в очередной раз загнав меня в «А», и мотает головой на негромкое бурчание по поводу того, что кто-то играет не по правилам:

– Хотите сказать, что я вас обманываю, Назар Георгиевич?

– А я уже не уверен, что вы не мухлюете, Эвридика Васильевна. А… а… а… Анисимовка! Ага! Как вам такой поворот, Эвридика Васильевна? – я ликую, наивно полагая, что на таким образом передам поиски «А» Эве, но она, хихикая, произносит:

– Алексеевка, Назар Георгиевич. И снова вам на «А».

– Да сколько можно-то, Эвридика Васильевна!

– Столько, сколько нужно Назар Георгиевич.

– Ты хитрюга.

Давясь от смеха, притормаживаю машину перед пунктом оплаты при въезде на платную дорогу, прикладываю карточку к терминалу и, проехав дальше, снова набираю скорость, чтобы пристроиться в воздушном мешке впереди идущей фуры. Несколько минут тишины, но боковым зрением отмечаю спрятанный за ладошкой зевок.

– Эва, может все таки пойдешь спать?

– Нет.

И хотя ответ звучит категорично, Эва снова зевает, а после трясет головой, массирует виски, отгоняя все сильнее наваливащуюся усталость, и улыбается. Уже не так, как в начале пути или даже час назад.

Щипком уменьшаю масштаб на экране навигатора, ища площадку или съезд – к черту эти ненужные никому жертвы, особенно, если Эва уперлась сидеть со мной до победного. Я могу ещё ехать и ехать, но если не остановлюсь, Эва уснет в кресле и толком не отдохнёт.

– Где-то минут сорок, – озвучиваю приблизительное время до первой заправки, рядом с которой на карте отмечена широкая полоса со значком парковки. – Потерпи немножко. Эва?

– Ага.

Она кивает, зевая, трет глаза.

«Да к черту все!»

Нога вдавливает педаль газа в пол, я обгоняю фуру, перестроившись в соседний ряд, а дальше гоню, пытаясь разболтать засыпающую Эвридику. И хочется отругать ее за ненужную упертость, и в это же время наплевать на все запреты и остановиться прямо сейчас.

– Эва, ещё немножко. Смотри какое солнце.

– Ага…

Двадцать километров, пятнадцать, десять, пять… Я заранее перестраиваюсь в правую полосу.

Четыре, три, два, один. Свернуть, проехать в дальний край площадки, поставить машину на ручник и заглушить двигатель.

– Эва, мы приехали. Эва, давай залезем в кроватку. Аккуратнее. Ещё ступенька. Умница.

Я смотрю на юбку с блузкой, не зная как лучше с ними поступить. Здравый смысл твердит, что их лучше и обязательно стоит снять, чтобы тело отдохнуло полноценно. Только, потянувшись к пуговицам, руки стопорит непонятное ощущение неправильности. Скольких я раздевал? Сколько раздевалось самостоятельно? Я не помню. Не придавал значения и не смогу назвать даже приблизительную цифру. А сейчас несколько пуговок и молния стопорят. Раздену, не спросив, – смешаю Эву с теми, чьи лица не запоминал и не рассматривал.

– Эва… Эва… Эвочка… Давай я тебе помогу?

– Угу, – сонное, уже спящее, но все же согласие.

И я осторожно расстегиваю пуговицы, стискиваю зубы от звука вжикнувшей молнии. Я уговариваю себя не смотреть на холмики грудей, спрятавшихся под лифчиком. Силюсь, но не могу оторвать взгляда от плоского живота, впадинки пупка и белых трусиков. Идеальная настолько, что даже от себя самого приходится прятать такое сокровище под одеялом.

– Спокойной ночи, Эва.

Шепчу и, не удержавшись, целую в висок. Складываю юбку и блузку, думая куда их лучше положить, чтобы, проснувшись, Эва могла одеться, не вылезая из-под одеяла. Под рукой, как назло, нет ни одного кармашка или ящика и мне приходится залезть на кровать к дальнему углу. А повернув голову, чтобы, сползая, не промахнуться мимо лестницы, натыкаюсь хоть и на непроснувшийся, но тревожный взгляд.

– Спи, Эва.

– А ты?

– Я лягу внизу.

– Там негде.

– Не переживай, я подремлю в кресле.

Говорю то, что действительно собрался сделать, и не тороплюсь это делать. По уму, стоит спуститься, откинуть назад спинку кресла и, зашторив окна, поспать. Только тяну, не понимая зачем Эвридика сдвинулась ближе к стенке и посмотрела на вторую подушку, если я сейчас спущусь и не буду мешать.

– Там… там неудобно, – еле слышный шепот и вновь быстрый взгляд на подушку. – Тут… больше места. И мне не так страшно.

«Ей страшно! Слышишь!? Ей страшно!»

Полоснувшая по нервам мысль, и в ответ на нее тут же взрыкивает дремавший внутри Питбуль. Он крысится, оскаливая свои отточенные зубы. Наклоняет ниже голову, утробно рыча предупреждение, что лучше даже не пробовать пугать, если дорога жизнь и хочется прожить ее подольше. Я вцеплюсь в глотку любому, кто рискнёт приблизиться и протянуть руку…

– Хорошо.

Киваю. Сдвигаю шторки, чтобы раздеться и лечь на другой половине постели, как и Эва, сдвинувшись к самой стене.

– Спокойной ночи, Назар.

– Спокойной ночи, Эва.

Шепчу в ответ, а сам не закрываю глаза. Я не смогу уснуть, даже если услышу, как успокоилось дыхание Эвридики. И оно не становится размереннее или тише. Эва не спит, не может уснуть. Крутится, будто никак не может прилежаться или найти себе места. То сдвигается ко мне, то буквально вжимается в стену, чтобы через несколько мгновений снова сдвинуться обратно. А мне рвет голову от того, что ей страшно. Настолько, что, дождавшись очередного движения ко мне, поворачиваюсь на бок, обнимаю ее поверх одеяла и прижимаю к себе.

– Спи. Ничего не бойся.

Негромкое шуршание – кивнула.

Тихий выдох и робкое ерзанье.

Прижимаю спиной к своей груди плотнее.

Снова выдох, уже спокойнее, хотя сердечко все ещё колотится и не торопится замедляться.

Удар, удар, удар… удар… удар…