Свободные брюки цвета хаки с двумя десятками карманов, кроссовки, футболка и куртка, полчаса назад небрежно отброшенная на козлы. Я уже битый час смотрю со своего наблюдательного пункта на Назара – первые сорок минут украдкой, а потом уже не скрываясь. Впитываю его движения, ловлю обрывки слов, которыми он переговаривается с мужчиной в видавшей лучшие времена спецовке. Рядом с ним его друг, Михаил, чаще Глок, выдающаяся фигура, даже на фоне не маленького Семёновича. Только мои глаза смотрят не на них. Они прикипели к Назару, его рукам, взъерошенным волосам и карандашу, сунутому за ухо. Не думала, что наблюдать за работающим мужчиной интересно, но смотрю, смотрю, смотрю. И никак не могу оторваться. Манька сбежала помогать маме готовить обед – испугалась Миши-Глока. Я тоже, минут десять назад, уже не в первый раз дала себе слово, что ещё пару минут посижу и… все никак не уйду. Не могу подняться и уйти. Ведь там Назар. Он магнит. И я тянусь к нему. Чувствую, что тянет с каждой минутой сильнее. А когда его рука поднимается к челке и смахивает ее со лба, и пряди через минуту снова возвращаются обратно, меня буквально подмывает подойти и потрогать их. Хотя бы на секунду прикоснуться. Может, не стой рядом с Назаром папа, я бы подошла чуть ближе, чтобы послушать о чем они говорят, узнала причину, по которой хмурятся брови, а пальцы, побарабанив по одному из карманов, взлетают к карандашу и начинают что-то чертить на перевёрнутом ватмане. Двое мужчин – папа и Семеныч, – склоняются над появляющимся наброском, и если папино лицо озаряется довольной улыбкой, то Семёнович начинает озадаченно тереть подбородок. И только Назар, собранный и в то же время расслабленный, что-то увлеченно чертит, поясняя обоим свои мысли.

– Семеныч?

– Назар Георгиевич, ну-у-у… в принципе, конечно, можно… я не говорю, что невозможно…

– Смотри…

Снова порхающий карандаш кладет несколько линий, а папа уже не просто довольно улыбается – он светится от счастья, важно уперев руки в бока. Что его так могло порадовать? Не знаю. Терпение сидеть в стороне уже давно закончилось, и я, воровато оглянувшись, встаю с гамака и делаю два шага к мужчинам, пытаясь высмотреть причину папиного счастья.

Не видно.

Снова шаг. Вытянув шею, могу увидеть лишь чистый край ватмана, и желание посмотреть толкает меня сделать ещё пару шагов. Смещаюсь к папе, одновременно пряча за ним свой интерес и наблюдая за аккуратными линиями, среди которых нет ни одной лишней.

– Здесь прокидываем трубу к септику, делаем подъем за опорой, дальше поворот под помывочное отделение и крепим на подвесы к балкам. Шустова помнишь?

– Тоже в два слоя теплоизоляции, Назар Георгиевич?

– Обязательно.

– Тогда вопросов больше нет.

– Василий Павлович? Вас устраивает?

– Хэх. Ну пока меня все устраивает, – хмыкнул папа, а мне захотелось треснуть его по затылку.

Устраивает? Сам стоит, чуть не лопается от зависти к себе самому и «пока устраивает»!?

– Василий Павлович, решать вам. Да-да, нет-нет. Если вас все устраивает, то после никаких изменений уже не будет, – спокойно произнес Назар, но меня буквально прошибло от того, как в этом спокойствии прозвучало стальное: «Решаем сейчас!»

Не через час, не завтра, а сейчас. И папа, уловив этот посыл, хитро улыбнулся:

– Назар, если что-то будет не так, я знаю к кому приду с вопросами. Ты же архитектор? Вот и сделай, как для себя, а не какого-то Шустова.

На секунду, мне показалось, что в глазах Назара сверкнуло. Полыхнуло так, что у меня на загривке высыпали восхищённые мурашки, а потом он улыбнулся и протянул отцу ладонь:

– Как для себя, Василий Павлович?

– Да, – кивнул папа, пожимая руку.

– Семёнович, ты слышал. Приступаете завтра.

Мама кое-как уговорила остаться Назара и его друга на обед. Они до последнего отказывались, упрямо повторяя, что не хотят мешать и приехали только обсудить баню. Но там, где Назар смог убедить папу с какими-то трубами, откреститься от мамы, уперевшейся накормить всех, и мужчин особенно, так легко не получилось. Лишь Семенович, сославшись на дела и «смотрины еще одного объекта» смог улизнуть с пакетом бутербродов, собранных ему на дорожку.

И вот странно, что я одновременно радовалась тому, что Назар остался, и в то же время не могла найти себе места, дергаясь и нервничая. Маньку, рядом с которой мама усадила Мишу, откровенно поколачивало от вынужденного соседства, а меня от того, что Назар сидит напротив… и между нами стол. Да, на нем стояли кастрюля и тарелки, доска с нарезанной для ухи зеленью, солонка и перечница, но это был стол. Совсем не похожий на тот, что видела в своем сне, но все же стол. Я никогда не замечала за собой таких наклонностей, не думала, что мне может присниться «такое», вот только один раз увидела и пропала. А когда Назар, заглянул мне в глаза, я вспыхнула от стыда. Мне показалось, что он увидел все. Абсолютно все. И даже душ…

Оброненная мной ложка упала на пол, брякнув о край тарелки, и я едва ли не пулей выскочила из-за стола, чтобы на кухоньке, спрятавшись за отделяющей ее от комнаты шторкой, прислониться спиной к стене и перевести дух. Меня колошматило от того, что Назар был рядом, колошматило на расстоянии. Сердце сбивалось и срывалось вскачь, стоило только подумать об обладателе темно-карих глаз. Рядом с ним я боялась сделать хоть что-то, оказавшись одна начинала жалеть, что не сделала – раздрай, которому не было ни конца ни края. А мама, решившая проверить, что меня так долго задержало, щедро плесканула в и без того полыхающее пламя бензин:

– Эвуль?

От одного единственного слова и взгляда, мне захотелось провалиться сквозь землю. Я опустила глаза в пол, сжала так и не помытую ложку в пальцах и кивнула на тихий вопрос:

– Влюбилась?

Влюбилась. Почему-то признаться в этом маме оказалось в разы проще, чем Маньке. Я сжимала ложку так, будто только она сможет защитить меня от осуждения. Которого ждала, но оно все не звучало. А мама обняла меня за плечи, поправила волосы и негромко рассмеялась:

– Это хорошее чувство, глупенькая. Главное, чтобы оно было не с одной стороны.

Я подняла взгляд, не веря в то, что услышала, увидела улыбку на губах и разжала пальцы, когда мама потянула из них ложку.

– Дай сюда. Возьми чистую и иди.

– Одна? – испугалась я. Представила, как вхожу в комнату, и замотала головой – нет, не пойду.

– Ну хочешь, пойдем вместе, – рассмеялась мама. Чмокнула меня в лоб и решила подрезать хлеб.

И не скажу, что вернуться мне далось легче. Нет. Меня все так же поколачивало, стоило только опуститься на стул. Я потянулась к хлебнице, не замечая уже лежащих рядом со своей тарелкой двух кусков, отломила половинку и поспешила отвести взгляд, когда Назар забрал оставшуюся. Он отщипнул от нее кусочек, отправил в рот, чему-то улыбнулся. И мои глаза, на мгновение скользнув по его губам, прикипели к ним, будто увидели впервые. Дальше, осмелев, сместились чуть правее, к обострившейся скуле. Поднялись выше, к медовым колечкам вокруг зрачков. Боковым зрением больше почувствовала, чем увидела дернувшийся кадык и застывшую на вдохе грудь, обтянутую футболкой.

Я влюбилась. До дрожи в коленках влюбилась в одно лишь ощущение ответного взгляда. В непослушные пряди, которые закалывала невидимками. В пульсирующую вену на шее, в напрягшиеся вмиг мышцы рук и карандаш забытый за ухом. Я потянулась к нему. Невольно. Слишком неудержимо было это искушение. Взяла карандаш и осторожно опустила его на стол между нашими тарелками.

– Спасибо, Эвридика.

Пьянящий, окутывающий бархат голоса. Уже знакомый, но немного другой. Более низкий, вибрирующий и… мама… растекающийся по венам живым огнем. Я не думала, что можно так говорить. Вкладывать слова и звуки прямиком в сердце, легкие… и ниже, гораздо ниже и глубже. Целовать ими губы, ласкать шею и туманить глаза.

Нет, мама, я не просто влюбилась. Вряд ли есть такое слово, которым можно хоть близко описать ту эйфорию, в которую я нырнула с головой. Вдохнула, пропитанный ею воздух и поняла, что другим уже не смогу дышать. Мне уже стало мало просто дышать. Я хотела дышать им. И с каждым новым вдохом чувствовать каждой клеточкой.

Казалось, между мной и Назаром искрило так, что воздух вокруг стал гуще и тяжелее. Да что уж говорить, если, моргнув пару раз, лампочка под абажуром, висящим над столом вспыхнула и потухла. А потом… дом буквально содрогнулся от оглушающего грома.

– Мама!!!

Ультразвук, резанувший по ушам всем сидящим за столом, и спусковой крючок для завертевшейся вокруг суеты. Папа подскочил и побежал выключать автоматы, мама рванула искать свечки, Миша закрывать люк у машины, Назар схватился за телефон, пытаясь дозвониться Семеновичу, которого разверзнувшаяся из ниоткуда гроза застала в дороге. Я даже не поняла, что что-то не так, пока за окном не вспыхнул яркий росчерк, а по ушам не ударило второе, перекрывающее гром, Манькино:

– МАМА-А-А-А!!!

Она слетела со своей табуретки, заметалась по комнате с ошалелыми от страха глазами и, не найдя ничего лучшего, нырнула под стол, стуча зубами и подвывая на каждый раздающийся звук. А их оказались тысячи: хлопанье дверей, топот ног, чириканье спичек – у мамы никак не получалось их зажечь и спички ломались одна за другой, папино ворчание, шум ветра и хлопанье веток о крышу… Я опустилась на четвереньки, чтобы вытащить Маньку и усадить хотя бы на диван, но она забрыкалась с такой силой, будто ее собирались вместе с диваном принести в жертву.

– Уйди-и-и-и! – визжала она, дрыгая ногами. – Мамочки-и-и-и!!!

– Босс, тачку закрыл!

– Семеныч вне зоны доступа…

– Да растудыть твою, Галя! Дай я сам уже!

Чирк-чирк, и за стеной пророкотало, позвякивая стеклами в окнах и посудой на полках в кухне.

– Маму-у-у-у-ля-а-а-а!

Манька заголосила, отстукивая зубами частую дробь, а Миша, увидев это, хмыкнул, оттеснил меня в сторону и полез под стол:

– Не боись, малая. Сейчас все будет.

Что будет? Зачем друг Назара полез к Маньке и попросил дать ему свою куртку? Сумасшедший дом какой-то. Я только и делала, что вздрагивала от грохота и хлопала ресницами. Даже не догадалась отойти в сторону, когда Назар подошёл ко мне вплотную, чтобы взять сброшенную на спинку дивана куртку Миши. Моргнула – вот он рядом. Так близко, что почувствовала его дыхание. Моргнула снова – и уже сижу, а Назар присел на корточки и помогает закутать воющую Маньку.

– Не бойся, малая, я сейчас тебе секрет расскажу, потом никакая гроза не страшна будет, – раздалось деловито из-под стола. – Вот. Окуклилась и сразу лучше.

– А это зачем? – спросила я.

– Как зачем? – удивился Миша. – Это ж лучшая антигрозовая защита! У нас в детдоме была девчонка одна, тоже грозу боялась, вот мы всемя ее и обнимали. Молния же дура – бьёт в самую высокую точку, а нас уже двое. Пока выбирать будет, пока измерит, уже и забудет, что шарахать собиралась.

– Это же бред, – хотела было произнести я, но запнулась на первом же слове, ощутив прикосновение пальцев Назара к моим губам.

Лёгкое, почти невесомое, оно оборвало, запечатало мою речь, а увидев отрицательное движение головы, кивнула раньше, чем услышала тихое:

– Эва, нет.

– А п-п-поч-чем-му б-б-был-ла? – проступала зубами Маня.

– Как почему? Удочерили ее. Такая красивая была, как куколка фарфоровая. Вот как ты. Чего ресницами хлопаешь, глазастая? – басовито рассмеялся Миша.

– П-п-прав-д-да?

– А что мне врать? Не веришь, вон у босса спроси.

– Все так и было, Мань, – кивнул Назар и улыбнулся, увидев мамино удивлённое лицо. – Галина Никитична, это мы так с Михой между собой. Он меня боссом, я его Глоком.

– А-а-а, – протянула мама, посмотрела на меня, будто искала подтверждения, и я кивнула, хотя вообще не имела понятия как между собой разговаривают Назар и Миша. – Может чайник поставить?

– Если вам будет не трудно, Галина Никитична. Глок ты как на это смотришь?

– Да я ж всегда за, босс.

И если первое «босс» вызвало у мамы удивление, то второе, прозвучавшее едва ли не как «Назар», успокоило. Захлопотав у плиты, она поставила чайник, вытащила из шкафа конфетницу и, осмотрев ее, убрала обратно, посчитав карамельки недостаточно хорошими для гостей. В соседнем шкафу мама хранила шоколадные конфеты, которые ей дарили на все праздники в детском саду, и, выбрав из них «самую-самую», она принялась колупать ногтем слюду, подцепляя хвостик ярлычка. И в ответ на это шелестящее шуршание из-под стола сперва стало тише, а потом и вовсе прекратилось доноситься отстукивание Манькиных зубов. То, что она безумная сладкоежка, я узнала ещё в первый день нашего совместного «съёма квартиры», а то, что один звук может полностью стереть ее панику, в жизнь не догадалась бы. Манька, словно маленький пугливый зверёк, осторожно высунулась из своего убежища, полыхнула голодными до сладостей глазами и, вздрогнув от раскатистого грома, юркнула обратно.

– Теть Галь, а можно я тут попью? – спросила она, когда мама принесла и поставила на стол чашки.

– Пей, конечно, – согласилась мама, взглядом попросила ей помочь и заулыбалась второму голосу из «антигрозового убежища»:

– Малая, если я с тобой тут попью, ничего?

– Нет, – привычно пискнула в ответ Манька.

– Миша, а тебе сахар класть?

– Нет, спасибо. Я так.

Две кружки и блюдце с половиной шоколадных конфет исчезли под столом, следом раздался глухой удар в столешницу и тихое ойканье – Манька видимо решила устроиться поудобнее, – а после, рядом с вытянутыми ногами в джинсах, показались две ступни и донеслось счастливое мурчание.

– Сладкое любишь, да?

– Угу.

– А я вот вообще никак. В армейке сгущенки пережрал.

– Вареной?

– Откуда в армейке вареная!? – рассмеялся Миша. – Обычной. Почти ящик в одно рыло умял.

– Ого! – удивлённо протянула Маня и стала сыпать вопросами, удивив меня и вогнав в немой ступор маму с папой.

Они смотрели на стол, под которым негромко хихикала моя подруга, в один момент позабывшая и про грозу, и свой страх перед большими людьми, и не могли поверить в это.

– Просто не обращайте внимания, – негромко произнес Назар, будто все происходящее для него так же привычно, как обычный разговор. Посмотрел на меня, потом на папу. – Василий Павлович, а где у вас можно курить?

– Что? Курить? – встрепенулся папа. Похлопал себя по карманам и махнул ладонью за спину, – Пойдем на веранду, Назар. Там у меня и кресло, и пепельница. Галь, ты пока наливай. Чего стоишь-то?

Бросив изумлённый взгляд на торчащие из-под стола ноги, папа хмыкнул себе под нос и пропустил Назара вперёд, а я… Я негромко выдохнула и засуетилась, расставляя по столу кружки, чтобы не смотреть на улыбающуюся маму.

Мне очень хочется пить. Чего-нибудь холодного. Желательно из холодильника. Я облизываю пересохшие губы, кошусь на дрыхнущую без задних ног Маньку, уснувшую под так и не прекратившуюся грозу. Миша каким-то невероятным образом умудрился «усыпить» мою подругу. Заболтал, поднялся с ней на чердак, где в крохотной комнатке практически вплотную стояли две кровати, а через пять минут спустился и показал Назару сложенные колечком пальцы.

Перевожу взгляд на тумбочку и полный воды старый графин с узким горлышком, прикрытым перевёрнутым стаканом – тоже из какого-то прошлого. Я до ужаса хочу пить, но не хочу брякать. Уже не первый раз порываюсь спуститься вниз и боюсь пошевелиться. Страшно, что под ногами скрипнет пол и проснется папа – он не особо обрадовался тому, что в нашем домике на ночь осталось два мужчины. Один из которых Назар. Не обрадовался, только и гнать в такую непогоду гостей, чтобы потом сидеть и дёргаться (доехали или нет – все же дорога не близкая), не смог. И я прекрасно понимала почему Назар настаивал и убеждал папу, что ничего с ними не случится. Он как и я видел, как папа мечется между двух огней, готовый согласиться и уступить. И была безумно рада тому, что один все же рубанул ладонью и упёрся рогом – никто никуда не поедет в дождь, тем более в ночь. Нет, и точка. А второй уступил. Тем более, что мама уже втихушку вытащила подушки с простынями и пару одеял и отнесла их на веранду, где помимо кресел стоял раскладывающийся диван. Узкий даже в разложенном состоянии для Миши, а для двоих так и вовсе. Я сама предложила уступить чердак. Скорее, собралась предложить и запнулась, увидев глаза Назара. Он почему-то был против. Догадался, о чем я собралась говорить, и красноречиво помотал головой, не дав открыть рта. Мне даже показалось, что Назар раньше встанет и уйдет спать в машину, чем позволит мне хотя бы наполовину озвучить вполне логичное предложение, – ведь мы с Манькой смогли бы уместиться на диване. Вот только прочитала во взгляде, что если я хочу, чтобы он остался, то лучше промолчать. И я промолчала. Мне не хватило смелости настоять, а потом, уже лёжа в кровати под частый перестук тяжёлых капель и сопение Маньки, поняла, что сегодня не смогу уснуть. Зная насколько близко Назар, не я могла закрыть глаза, успокоить колошматящееся сердце и выдохнуть. Сколько бы не крутилась, никак не получалось прилежаться и избавиться от ощущения будто лежу не в кровати, а на ворохе иголок – на спине неудобно, на боку колется, на животе душно. И хочется пить. До ужаса, нестерпимо хочется пить. Обязательно из холодильника. Хотя бы глоточек.

Опустив ноги на пол и по инерции сунув их в тапочки, я подтянула к себе халат и завернулась в него, задрапировавшись так, чтобы нигде не выглядывала ночнушка с кудрявыми барашками – почему-то она показалась мне до ужаса детской и глупой. Встала, прислушиваясь к собственному дыханию и грохоту сердца, шагнула в сторону лестницы и застыла от еле слышного скрипа из-под ноги. В любой другой момент, я не обратила бы на него внимания, но сейчас он прозвучал так громко, будто собирался проорать на весь дом, что кто-то решил пошарахаться по ночам. Вернув ногу обратно и потоптавшись в нерешительности, осторожно ступила чуть в сторону от подлого места и аккуратно перенесла вес. Посмотрела на темный проем, ведущий вниз, и, словно сапёр на минном поле, начала прощупывать безопасную дорожку. Наступить, чуть надавить, перенести вес, если не скрипнуло. Скрипнуло – выбрать другое место, наступить, чуть надавить. Наверное, я добиралась до лестницы раз в сто дольше, чем обычно. И только собралась порадоваться, что скрипучий пол остался позади, как вспомнила о ступеньках – они ведь вроде тоже скрипели. Или нет? Я взорвала себе голову, пытаясь вспомнить какие именно ступеньки скрипели и скрипели ли они вообще, а жажда все жгла, жгла, жгла. Она палила губы, глотку, горло, желудок. Практически высушила меня до состояния мумии, а я все никак не могла решиться шагнуть или вернуться назад. Не могла, но шагнула. Стараясь ступать ближе к стене, я спускалась ниже и ниже, а сердце колошматилось всё сильнее и сильнее. Оно пыталось выскочить из груди, пробить ее и понестись туда, где Он совсем не один. Мне бы хватило одного быстрого взгляда – просто убедиться, что Назар спит, – и тогда бы я смогла вернуться и уснуть. А он не спал. Застыв на последней ступеньке, я услышала как приоткрылась форточка на веранде, чиркнула зажигалка и через несколько безумно долгих секунд голос. Его голос.

– Глок, посмотри на черемуху.

– У?

– Я говорю посмотри на черемуху, – повторил Назар, и следом скрипнул диван. – Смотри. Вернее представь, что это не цветы, а тонкое кружево. Представил?

– Угу, – сонное и явно не понимающее чего от него хотят.

– Она похожа на девушку в платье. Прогнувшуюся назад балерину. Она вытянула руки. Встала на носки. А вспышки молнии – софиты. Подсвечивают ее. Слепит тебя, чтобы ты не смог разглядеть лица, но уловил движение, почувствовал музыку. Слышишь?

– Что?

– Ничего, Глок. Спи… И темнота вокруг. Чтобы белое было ярче… Черт… Да подвинься ты.

– У? Угу.

– «Милю» дочитал?

– Почти, босс. Даже диск с фильмом купил, чтобы посмотреть.

– Сперва дочитай.

– Я помню, босс.

– Она невероятна, Глок.

– Черемуха?

– Конечно, черемуха! Спи уже.

– Угу.

Так и не спустившись, не дойдя до холодильника, я развернулась и пошла обратно, улыбаясь, наверное самой глупой улыбкой на свете. Невероятна… Невероятна… Мама…