Простота всегда скрывает за собой больше, может рассказать и показать больше, чем выставленное напоказ. Стоит лишь присмотреться, дождаться момента, и все простое, кажущееся непримечательным, начинает играть совсем другими красками. А они, в ответ на удивление – ведь не было ничего, и вдруг появилось, лишь негромко усмехнутся: «Ну да. Как-то так».

Выйдя на крыльцо, я подбил из пачки сигарету. Посмотрел на утопающие соседские участки и отблескивающую каплями траву и, так и не закурив, пошел по выложенной плитками дорожке, прислушиваясь. Если у соседей все плыло и грядки больше напоминали небольшие прямоугольные озера, на участке Симоновых последствия грозы выглядели иначе. Сильно иначе. Будто над их пятачком земли растянули огромный зонт и попасть под него смогли лишь редкие капли. Контраст, требующий найти ответ или подтверждение своей догадки о дренаже. Я бы сделал так, и еле слышное журчание воды услышанное у будочки, под которой скрывалась верхушка септика, растянуло губы в улыбке. Кажущаяся неважной и в то же время вызывающая уважение мелочь. Ещё вчера царапнуло, что в дачном доме на кухне стоит привычный кран и унитаз в туалете, а обнаруженный сегодня дренаж толкнул осмотреться внимательнее. Оголовок трубы скважины с уходящими в нее проводом и шлангом от погружного насоса, отсыпанная песком и выложенная все теми же плитками площадка под машиной, аккуратная поленница с ящиком под щепки для растопки – все на своем месте. Там, где должно быть, и так, как сделал бы сам.

– Здоров, сосед! А Палыч где?

Обернувшись на прозвучавшее приветствие, я махнул рукой в сторону дома:

– День добрый. В доме. Позвать?

– Зять что ли? – вместо ответа спросил мужчина, вкатывая за забор тележку. Поставил ее на дорожке, ведущей к сараю, оценивающе осмотрел меня, вытер о штанину ладонь и протянул, представляясь. – Сергеич.

– Назар.

– Осматриваешься?

– Вроде того.

– Ну-ну, – хмыкнул под нос мужчина и вскинул ладонь в приветствии уже отцу Эвридики. – Здоров, Палыч. Я его в баню зову, а он, значится, мало того, что не идёт, так ещё жмот и тихушник?

– Чего!? – оторопел от такого «приветствия» Василий Павлович. – Охренел, Сергеич!? Где и что я тебе зажал? Тележку, которую сам ни разу не пользовал? Или дрель, которую ты вторую неделю несёшь и никак донести не можешь?

– Палыч, ты дурачка-то не включай. Свадьбу замылил и не позвал – черт с ней, мы не гордые. Но на пузырь-то хотя бы мог позвать? С зятем, – кивнул в мою сторону сосед, – по-людски познакомить?

– С кем!? – окончательно оешил Василий Павлович. – С каким ещё зятем, Сергеич!? Ты вчера после бани своей бормотухи перепил или белены с утра успел обожраться!?

– Чего это сразу бормотуха!? – вскинулся Сергеич, размахивая руками. – Как на той неделе пробовали, так самогон, а как зять рядом и «Крузак» за забором, так бормотуха сразу!? Давай ещё скажи, что теперь здороваться перестанешь! Заважничал, смотрю… Цаца!

– Кто цаца!? Я!? – скрипнув зубами, отец Эвридики попер на соседа локомотивом, подтянул рукава и, сжав кулаки, по-хозяйски оттеснил меня в сторону, – Назар, отойди-ка, чтоб не зацепило… Цацу он тут нашел…

– Это не мой «Крузак», – едва сдерживая улыбку, произнес я. – Василий Павлович, давайте все успокоимся и не будем делать поспешных выводов, – попытался тормознуть «тестя», и он бы остановился, если в воздух не выстрелило насмешливое:

– Да у него ещё и машины нет!? Не пришей кобыле хвост, да!? Зять – неча взять!? А гонору-то гонору… Тьфу!

– Ах ты… халявщик! – проревел отец Эвридики и больше не слушая мои просьбы остановиться и разобраться, не доводя ситуацию до абсурда – было бы в чем разбираться, – полез на соседа врукопашную.

А Сергеич, увидев, что «зять соседа» отводит в стороны кулаки «тестя», не давая его бить, разошелся не на шутку, то и дело подливая масла в огонь:

– Выпендрежник! Жлобина! Цаца! – летело в перерывах между попытками достать раздувающего ноздри отца Эвридики. – И тележка у тебя – говно! Даже навоз в ней возить стыдно!

– Что-о-о-!? Я тебе покажу говно!

– Глок!

При желании вырубить требующего расправы отца Эвридики и решившего выкопать себе могилу поглубже соседа можно было в пять секунд. Оба отказывались хоть что-то слушать и размахивали кулаками, как два не поделивших машинку ребенка в песочнице. Сыпали руганью, припоминая друг другу косяки, один другого глупее, и пытаясь достать «наглую морду» через меня. За ту минуту, которая потребовалась Глоку, чтобы выскочить из дома и сграбастать Василия Павловича, тот все же умудрился подсветить соседу глаз, вспомнить весь инструмент, который ему несут с прошлого года и даже обещанную, но видимо так и не принесенную бутылку бормотухи.

– Да чтобы я еще хоть раз у тебя что-нибудь попросил! – проорал Сергеич, трогая свежий бланш, после того как я вытурил его за забор и закрыл калитку. – Жлобина ты, Палыч!

– Да чтобы я хоть раз тебе что-нибудь дал! – не остался в долгу Василий Павлович. Стряхнул руки Глока и плюнул в сторону удаляющегося соседа. – Чтоб у тебя картошку колорад пожрал!

– В тебя столько не влезет! Лопнешь! – огрызнулся сосед, скрутив фигу. – Выкуси, Колорад!

– Что-о-о!?

– Что слышал, глухая тетеря! Тьфу на тебя! И тачка у тебя все равно говно! И сам ты…

– Заткнулись оба! – рявкнул я, и Сергеич, ойкнув и присев, рванул в сторону своего участка, а Василий Павлович сперва сверкнул глазами, но увидев скорость, набранную беглецом, сложил ладони рупором и проорал ему вдогонку:

– Выкусил? Знай наших! – сплюнул под ноги, посмотрел на нас с Глоком и качнувшиеся в двух окнах шторы и махнул рукой. – Черт с ним! Только руки марать. Пошли, мужики, завтракать. Мать там уже чайник вскипятила. Нет, ну ты подумай, а… Тележка ему говно… Цацу он нашел…

– Босс?

– Глок, лучше не спрашивай.

К десяти к дому Симоновых подкатило два «Урала». Первый, с бытовкой, выгрузил «шаражников» и поехал вставать на прикол в конец линии, а второй, с манипулятором, ювелирно втиснулся в проем снятых секций забора по подложенным под колеса доскам – бригада Семёновича, уже не первый год работающая одним составом, без ненужных окриков и команд знала кому что делать.

– Назар Георгиевич, Василий Павлович, – обменявшись рукопожатиями, Семёнович протянул охреневшему «тестю» лопату и попросил его копнуть землю в углу площадки. – Так сказать заложим первый камень, – пояснил он.

Стандартная процедура и развернувшийся вокруг муравейник поставили Василия Павловича в тупик, но увидев над соседским забором высунувшуюся голову Сергеича, мужчина хэкнул, поплевал на ладони и, срезав аккуратный квадрат дерновины, воткнул лопату в землю, говоря достаточно громко, чтобы любопытствующий сосед услышал благословение:

– С богом, мужики.

И мужики приступили. Минут двадцать Василий Павлович барином наблюдал за их работой, а потом отвёл меня в сторонку и шепотом спросил что происходит и точно ли в сумме, внесенной вчера в договор, не забыли поставить ещё один ноль.

– Василий Павлович, вы сказали, чтобы я делал как для себя? – спросил я.

– Ну было дело, – кивнул Василий Павлович.

– Сумма в договоре вас устроила?

– Ну да.

– Тогда не понимаю, что вас беспокоит.

– Назар, я вроде не слепой и далеко не дурак. У меня дом когда ставили, технику не пригоняли. Ну трактор только. И то яму выкопать под септик.

– Так это когда было, Василий Павлович? – улыбнулся я. – Сейчас уже так не работают. Оптимизация и грамотная организация работ. Зачем таскать то, что можно не таскать?

– Ты мне зубы не заговаривай этими своими оптимизациями. То я не знаю сколько соляры «Уралы» жрут. Сам на таком ездил, – вперив суровый взгляд, Василий Павлович наставил на меня палец и произнес, – Давай, архитектор, выкладывай правду-матку пока я в отказ не пошел и не погнал всех ссаными тряпками!

– Хорошо, – кивнул я. – У Семёновича первый объект в сезоне всегда идёт по сниженному ценнику. На удачу. А я его ещё немного сбил.

– Немного это сколько? Ну!? – поторопил меня отец Эвридики.

– Василий Павлович, мы взрослые люди.

– По ушам мне не ездь, архитектор! Сколько?

– Десять процентов, – не моргнув, ответил я, немного переиграв суммы в договорах. – Это нормальная практика. Я подкидываю ребятам работу, они идут мне навстречу.

Насупившись и пожевав губу, Василий Павлович, посмотрел на шаражников, на меня, снова на шаражников и кивнул, соглашаясь:

– Добро… Кормить их надо или продукты там возить?

– Нет. Покажете где воду брать и туалет, этого достаточно.

– А с этим делом что? – щёлкнул он себя по горлу. – Я пьянь не потерплю.

– До сдачи объекта – нет, после – на ваше усмотрение.

– Добро, – протянул Василий Павлович, хэкнул и хлопнул меня по плечу. – Ну ты даёшь, архитектор…

Три банки соленых огурцов, квашеная капуста, варенье, компоты, две авоськи картошки – багажник «Крузака» Глока медленно, но верно заполнялся гостинцами, и не притормози Эвридика своих родителей они бы забили его под завязку:

– Мама, ну хватит уже! Мы поехали! – заливаясь румянцем больше на произнесённое «мы», чем на протянутый Мишеньке пакет «бутербродов в дорожку», торопливо клюнула в щеки родителей и пошла к машине.

– Эвка, подожди меня!

Манька, помахав ладошкой Симоновым, поскакала следом, мы с Глоком пожали руку Василию Павловичу и пообещали не гнать Галине Никитичне. Проводы, затянувшиеся на час. Неловкие для Эвридики и неожиданно теплые для меня.

– Всех по домам? – спросил Глок, пристегиваясь.

– Эвридику с Маней завезём, меня к Карине, – ляпнул, затылком почувствовал тревожный взгляд и, выматерившись про себя, запоздало добавил, – документы по дому надо завезти.

– Продала? – заулыбался Глок, немногим разряжая возникшую неловкость.

– Да.

Я пожалел, что не сел за руль. Сейчас мне хотелось посмотреть в зеркало заднего вида, в которое чаще чем нужно поглядывал, давясь от смеха, Глок. Ни черта не понятно, что его так развеселило, но сзади явно что-то происходило. Прикрыв глаза, прислушался – тихое перешептывание, звуки какой-то возни и шелест, лёгкий хлопок, ойканье и чуть громче:

– Маня!

– Так я один всего.

– Это не один!

– А если так?

– Маня!

Не выдержав, я повернул голову и составил компанию Глоку, пытаясь удержать рвущийся хохот. Манька явно не заморачивалась, что пакет на заднем сиденье собрали не для нее, и с упоением вгрызалась в два сложенных колбасой внутрь бутерброда, забывая прожевывать до конца. Лицо девушки больше напоминало мордочку счастливого хомяка, дорвавшегося до халявы, а урчание, сопровождающее каждый укус, только дополняло это сравнение. Достав из подстаканника бутылку с водой, я передал ее назад, не оборачиваясь, чтобы не отвлекать и не смущать Маньку:

– Эва, возьми. Вдруг вам захочется пить.

– Угу. Фпафибо.

Бутылка исчезла, а Глок прижал кулак к губам и помотал головой – его разрывало все больше и больше.

Львиную часть дороги мы проехали в тишине. Сперва сморило сытого хомячка, а потом и Эвридику. Я несколько раз оборачивался проверить все ли в порядке. Смотрел на лёгкую, блуждающую улыбку и нехотя возвращал голову в нормальное положение. Пытался сконцентрироваться на тексте двух договоров, составленных Кариной, и не видел букв. Единственное, что хоть как-то отпечаталось за несколько попыток дочитать до конца – по одному договору я продавал только дом, а по второму новому владельцу он доставался вместе с мебелью и одной из машин. Какую именно хотел Корепалов, я не разобрал. Дальше, сколько бы не вчитывался, все плыло, и перед глазами появлялись распахнувшиеся после моего прикосновения к губам фиалковые глаза. Шарахнувшая по мозгам нежность и тепло, сорвавшийся выдох – все в разы ярче самых смелых фантазий. А вместе с тем, как секундное прикосновение отозвалось внутри… Безумие и клокочущее: «Мое! Только мое!» Я откладываю бумаги – один черт ничего не увижу, – поворачиваюсь и никак не могу насмотреться. Мне мало. Хочется протянуть ладонь, прикоснуться снова. Увидеть какими бездонными становятся ее глаза, почувствовать срывающееся дыхание и вдохнуть его. Попробовать выжить в ревущем огне и вдохнуть снова. Мне мало. Мне катастрофически мало. Мало…

– Эва… Эва, мы приехали.

Осторожно бужу, жалея о том, что делаю это. Только увидев сонный взгляд и улыбку, внутри расплескивается что-то до одури опьяняющее и теплое. Оно не поддается описанию. Оно новое, непривычное, но приятное. Улыбаюсь, прикрытому ладонью зевку. Черт! Черт! Черт!!! Даже в такой момент она великолепна, и хочется повторить его снова. А потом ещё и ещё, и ещё.

До трепета долгий взгляд. Я тону в ее просыпающихся глазах, вижу как в них вспыхивает смущение от того, что моя ладонь все ещё лежит на колене. Убрать. Рычащее чудовище внутри требует вернуть руку обратно, но нет, нельзя. Что-то подсказывает, что стоит отвести взгляд первым, затем выйти из машины и достать сумки. Манька спит на ходу, трет осоловелые глаза.

– Пока, Мань.

– Угу.

Донести сумки до подъезда… Черт! Не хочу отдавать и прощаться, но и стоять истуканом глупо.

– Эва?

– Да?

– Спасибо за прекрасные выходные.

Вспыхивает. У меня внутри горит огнем. Ее смущение опаляет и меня. Черт! Отдать сумку. Сказать: «До свидания, Эвридика Васильевна». Свести к шутке, чтобы не сорваться, дойти до машины и обернуться на негромкое:

– Назар.

– Да?

– Я… я… – Эва заливается румянцем, кусает губы, отводит глаза.

Сделать три шага назад – больше нельзя, чувствую, что ее колотит. Вижу это по алеющим ушам и отчаянно пульсирующей венке на шее. Пальцы одной руки мнут ручки сумки, второй сжимают что-то. И стоит мне коснуться их взглядом, Эва выдыхает и протягивает ладонь, раскрывая ее и окончательно теряясь:

– Это… это тебе. Увидела и… Подумала…

Еле слышный шепот бьёт куда-то вглубь, вышибая воздух из лёгких. Небольшая баночка монпансье с машинкой на крышке, а я не знаю, не могу подобрать слов. Их нет. Они исчезли из моей головы, оставляя лишь банальное «спасибо». Произнести вслух. Коснуться баночки, поддерживая дрожащие пальцы Эвридики. Взять её, словно она сделана не из жести, а из тончайшего хрусталя.

– Спасибо, Эва.

Нет, не удержусь.

Целую раскрытую ладонь. Пожар. Мало! Мне мало этого поцелуя! Но дернувшаяся в моей руке ладошка – похлеще любого строгого ошейника.

– Я позвоню?

– Да.

– Спасибо, Эва. Поморгаешь, как дойдешь?

– Да.

Улыбка. Черт, я улыбаюсь в ответ, открываю дверь подъезда и до третьего этажа слушаю звук шагов. Потом отхожу к машине, поднимаю голову вверх. В окнах темно. Снова темно. Опять темно.

– Глок!

Даю команду, а сам не свожу глаз с все ещё темных окон. Убираю монпансье в карман, а протянутый ствол прикрываю футболкой, но услышав ультразвуковой визг, срываюсь в подъезд, на ходу досылая патрон.

УБЬЮ!!!