Наверное, просыпаться под чертыхание Маньки – далеко не самый лучший способ начинать утро. Но я, после почти двухчасовой переписки с Назаром, вчера вырубилась со счастливой улыбкой на губах и проснулась с ней же. Правда засыпала под сытое посапывание хомячка, а проснулась под звуки больше похожие на шипение гадюки.

– Мань? – спросила я, прозевавшись и усевшись на своей кровати, потерла ноющее, видимо от неудобной позы, в которой спала без задних ног, колено и захохотала, когда подруга злобно выдохнула в никуда:

– Гад!

– Кто?

– Он! – не сильно-то прояснила причину своей злости Манька. Ударила кулачком подушку и плюхнулась на нее, скрестив руки на груди. – Жмот!

– Да кто «он», Мань? – протянула, но в ответ услышала еще несколько не очень лестных эпитетов в сторону уже жмота и гада. Пересела к ней и мягко подтолкнула к стенке, чтобы пристроиться сбоку. – Ты чего такая с самого утра?

– Да так! – фыркнула она, развернулась ко мне лицом и скривилась. – На новом месте, приснись жених невесте… Сволочь!

– Да кто? – прыснула я и затормошила подругу. – Маня, расскажи. Манюнечка, рассказывай. Манька!

– Гоблин – вот кто! А тот, кто придумал эту фигню – вдвойне гоблин! – припечатала она, поджав губы. – Получше что ли не могли приснить? Обязательно этого идиота?

– Ма-а-ань? А ты давно стала верить во все это? – рукой изобразив эфемерное «это», захохотала на дернувшиеся в ответ плечи подруги и пихнула ее в бок с обидой в голосе. – Ну и не рассказывай. Не очень-то и хотелось

Полежав минуту, Манька с вздохом перевернулась на спину и сложила ладони над животом:

– Эв, ну вот как можно взять и такой сон испоганить?

– Какой? – аккуратно спросила я.

– Такой! – снова вздохнула подруга и, перевернувшись на бок, наставила на меня палец. – Чур не ржать!

– Клянусь!

– Ладно. Заржешь – огрею подушкой!

– Мань, да я уже пообещала! Долго будешь кругами ходить?

– Нет! И все равно он гад!

– Конечно, гад! – поддакнула я. – И еще жмот и хамло!

– А я про что говорю! Взять, припереться в мой сон с коробенью эклеров и сожрать их практически в одну харю!

– Вот же… гоблин, – заперхала я, пряча улыбку в кулаке. – Вообще все сожрал?

– Почти, – кивнула Манька. – Я ведь ему, главное, говорю, что сейчас чайник вскипит, подожди, а он, рожа гоблинская, все жрет и жрет. Жрет и жрет. Я себе два успела отложить, а потом чувствую, что нет – не поможет. И давай с ним наперегонки давиться.

– И-и-и?

– А он… вонючка… в последний вцепился и не отдал!

– Даже половинку не отломил?

– Какую половинку, Эв!? Этот-то гоблин? Как же! Сожрал и даже не подавился! А потом еще и говорит: «Приятного, блядь, аппетита!» Вот же свинота!

– Чего-о-о!? – подскочив на кровати, я уставилась на Маньку ошалевшими глазами. – Тебе что, этот доставщик приснился!? Это хамло!?

– Прикинь! – Манька тоже решила сесть и с надеждой посмотрела на меня. – Это же все фигня, да!? Эвуль, скажи, что все это фигня!

– Ну-у-у-у…

– Эвка!!! Только попробуй ляпнуть, что нет!

– Да, конечно, фигня, Мань! Нашла тоже во что верить, – поторопилась успокоить подругу. – Тебе просто хотелось эклеров, вот они и приснились. А доставщик этот гоблинский… взял и всю малину тебе обломал.

– Да! – резко кивнула Манька, а потом, хихикнув, вкрадчиво спросила. – А тебе? Назар снился?

– Нет!

Видимо я ответила слишком поспешно и категорично, потому что Манька расплылась в улыбке, которая могла означать только одно – «да-да-да, кому ты заливаешь?»

– Маня!

Покраснев до самых корней волос, что только убедило подругу в правильности своего «да», я подскочила с кровати и не нашла ничего лучшего, чем взять подушку и запустить в хихикающую мордашку. А Манька, взвизгнув, увернулась от прилетевшей плюхи и стала прыгать по кровати, повторяя, как заведённая:

– А Эвка влюбилась! Влюбилась! Влюбилась!

– Маня!

– Влюбилась! Влюбилась!

– Манька!

Сколько раз она повторила, почти проорала, эту истину, а я ее пыталась опровергнуть, не знаю. Только в какой-то момент, Маня не подпрыгнула, а наоборот плюхнулась на кровать и шепотом спросила:

– А вы уже целовались?

– Нет! – выпалила в ответ и опустила глаза в пол.

– Эвуль?

– Отстань.

В одну секунду злость на Манькино детство в заднице испарилось в неизвестном направлении, и на его место прилетела щемящая тоска и жгучая обида. Я опустилась на край своей кровати, подтянула колени и, глянув на притихшую подругу, неожиданно для нее и себя разревелась.

– Эвка, ну ты чего? Эвулечка? Эвчик? – обняв меня, Манька и сама скоро зашмыгала носом. – Что, совсем-совсем ни разу?

– Нет, – всхлипнула я. – Даже не пол разика. Мань? Может, со мной что-то не так?

– В смысле? – насторожилась Манька.

– Ну я не знаю, – пожав плечами, я посмотрела на свою вытянутую, но от этого не ставшую менее удобной, домашнюю ночнушку и захлюпала громче. – Может, я страшная?

– Совсем сбрендила? В каком месте ты страшная?

И лучше бы Маньке не пришло в голову это уточнять. Я оттянула ворот ночнушки, скосила взгляд вниз, туда где у Лорки красовалась эффектная ложбинка, и закусила губы, чтобы не разреветься в голос. Все доводы, которыми успокаивала себя, разом потеряли вес и объем… Как и чья-то грудь, никогда ими особо и не отличавшаяся. Маечки и топики и до этого казались жалким оправданием и плюсом, а сейчас… Меня буквально разрывало на части от того, что недодвоечка с по-детски розовыми пуговками сосков скорее отпугивала, чем подталкивала Назара к чему-то большему. К чему? Не знаю, я не задумывалась об этом, но своя собственная «не дрыгающаяся грудь» заранее поставила на всем большой и жирный крест. Ни поцелуев, ни того, что приснилось, мне не светило, а все из-за нее. Мелькнувшая хныкающая мысль шарахнула у меня в голове, разом перекрывая поток слез: «Я что, хочу вот того? Вот прям такого? Вот прям-прям на столе!?»

Оторопев от удивления на Манькино лице – нет, это ведь абсолютно нормальное явление, когда ревущая подруга резко затихает и начинает хлопать ресницами, – я прислушалась к своим ощущениям и испугалась уверенного на все сто процентов: «Да!» Если бы вдруг, случайно или неслучайно Назар это начал… Я бы… Я бы…

Подскочив на ноги, я понеслась в ванную, пугаясь вспыхнувшего в ответ осмелевшим мыслям низа живота. Там все ощутимее полыхало, наполняясь перекатывающимся огнем, который нашептывал, что мне не просто понравится оказаться на столе и почувствовать блуждающие по ногам изучающие прикосновения. Мне захочется попробовать ещё что-нибудь большее. Гораздо большее.

Захлопнув за собой дверь и закрывшись на замок, я задрала вверх край ночнушки, стянула вниз трусы и увидела как от невыносимо зудящих губок вслед за тканью протянулась тонкая поблескивающая ниточка. Ещё совсем не тот потоп, с которым проснулась после того безумно откровенного и яркого сна, но уже далеко не привычное мне состояние. И, кажется, я, наконец, смогла состыковать и уловить вполне логичную связь – сон с Назаром или чуть более смелые мысли о нем автоматически отзывались такими проявлениями собственного… Желания? Возбуждения? Вспыхнувшие уши подсказали, что последнее – самое точное и правильное определение происходящему. И видимо окончательно ошалев от «гениальности» открытия, я прижала пальцы к все сильнее увлажняющимся губкам, и замычала, когда по позвоночнику покатилась приятная до ужаса волна, от которой на мгновение расфокусировалось зрение.

– Эва? – вопросительно протянула Манька из-за двери, постучав в нее пару раз, и я торопливо отдернула руку и крикнула:

– Кто первый встал, того и тапки!

Включила воду, чтобы создать видимость того, что залезла в душ, и потерла оставшиеся следы, почему-то глупо улыбаясь скользящему ощущению между пальцев.

Я бы соврала, если сказала, что такое открытие меня испугало. Нет. Скорее обрадовало. И то недоразумение, которое произошло между мной и Вовой, в это утро окончательно и бесповоротно закрепило за собой название ошибки. Да, я жалела о том, что натворила, но ни разу не задумывалась так ли все должно было быть и как оно могло быть, если бы Вова удосужился не просто дернуться несколько раз, причиняя одну сплошную боль, а хотя бы немного постараться. Стоя в душе и обдумывая событие двухлетней давности, мне все явственнее рисовалась удручающая картинка – я пьяненькая и наивная, и Вова-Леголас… Не удержавшись, сплюнула – нет, ну пришло же в голову сравнение, – и ради смеха попыталась представить рядом с собой Назара. Вот только почему-то в голове он возник не в той комнате общежития, куда мы «спрятались» с подобием эльфа, а сзади. Вот прямиком за мной. В ванной родительской квартиры. Я даже прикрыла глаза, чтобы фантазия стала ярче, и покатившиеся по телу струи воды тут же стали ласкать мою кожу своими, вернее Назара, пальцами и губами. Низ живота, уже не пугая, вспыхнул, а я отставила ногу в сторону, чтобы сбегающие вниз ручейки могли целовать шею, грудь, живот, лобок и бедра. И чем ниже опускались эти воображаемые, но безумно нежные губы, тем сильнее палило внутри. Я была готова поклясться, что слышу дыхание Назара, хотя и понимала, что его нет в квартире и тем более в ванной. Окажись он рядом, я бы сгорела от стыда, но сейчас, зная что стою совершенно одна, провела пальцами по шее, пытаясь повторить приснившееся прикосновение, опустила их ниже и отдернула, уперевшись обеими ладонями в кафель. Тело буквально взбеленилось и наполнилось гудением, сконцентрировавшимся внизу живота. Ещё и вода на мгновение стала горячее – видимо мама открыла кран на кухне… Меня пришпарило снаружи и изнутри, а вместо мыслей, рассыпавшихся на крохотные хрусталики, осталось повторяющееся «хочу». Хочу поцелуев, прикосновений. Хочу почувствовать все то, что мне снилось. Хочу. Хочу. Хочу. Как снежный ком, летящий с верхушки горы, мое проснувшееся «хочу» все раздувалось и увеличивалось в размерах, подкидывало услышанное от девчонок в раздевалке и увиденное в фильмах. Калейдоскоп сменяющихся картинок, в которых действующими лицами была я и Назар. И этот стол… Он, словно наваждение, возник в идеально ровном пятачке тусклого света, а я на нем… и Назар между моих ног… Ведёт по ним пальцами… О боже…

– Эвка, блин! Сколько можно там устраивать заплывы? У вас в городе воду что ли отключили? Час уже там плещешься!

Дернувшись от папиного окрика, я едва не поскользнулась и чудом удержала равновесие, правда при этом оборвала половину душевой шторки с пластиковых колец.

– Я уже выхожу, па!

– Давай уже шустрее… лебедь, блин, растудыть твою… Галь! Где у нас анальгин? Мало того, что башка гудит, так ещё и эта там в водоплавающее решила окуклиться!

– Дядь Вась, так-то окукливаются гусеницы, – опрометчиво решила вклиниться в папину тираду Манька. За что и поплатилась не менее гневным:

– Манька! Давай без этих своих… Галь! У нас минералка есть? Понарожали гениев, чихнуть некуда… Ещё и сумки эти с рыбой выволокла раньше времени… Галюнь, лапусечка…

– Господи ты боже мой! – отозвалась мама. – Держи уже, фанат. Знала бы, как ты наотмечаешься… Девчонки-то при чем? Чего взъелся с утра?

– А чего она там? – поникшим голосом спросил папа и жадно забулькал водой. – Спасибо, Галюнь. Что там ещё надо? Давай я хоть в машину потихоньку таскать начну? Народили красоту… Скоро мусор выкинуть два часа собираться будет, что уж про дачу говорить.

Побурчав себе под нос, папа звякнул ключами и, хэкнув, пошел загружать машину, а я торопливо выскользнула из ванной, насухо вытерлась и, завернувшись в оставленный с вечера халат, освободила место Маньке. Собралась идти на кухню, но решила для начала проверить телефон, который порадовал меня моргающим индикатором.

Назар: С добрым утром, Эвридика Васильевна. Так как вас нет в городе, пришлось отказаться от идеи насладиться панкейками с кленовым сиропом… Ээээх… :(

Не раздумывая ни секунды, я отбила ответное сообщение. Перечитав, удалила большую часть, потом, задумавшись, вернула стертое обратно и добавила к получившемуся подмигивающие смайлики, чтобы поделиться своим хорошим настроением.

Эвридика: С добрым утром, Назар Георгиевич. К счастью мама решила испечь оладьи. Кленового сиропа у нас нет, зато есть сгущенка. Обещаю съесть пару штук за Вас, Назар.;););):*;););)

От маленькой проказы в виде «случайно» попавшего в середину подмигивающего отряда смайлов одного другого, целующего, у меня заалели щеки, но почему-то душа потребовала оставить этого диверсанта, и пока я не передумала палец сам опустился на кнопку отправки сообщения. Галочка доставки. Две галочки о прочтении. Я застыла, увидев скачущий карандаш, и выдохнула, прочитав ответ.

Назар: Премного благодарен!!!*!!!

Не заметил.

Обыкновенно дорога от дома до дачи занимала у нас немногим больше сорока минут, но после нашего вчерашнего «купим девочкам трески» она растянулась в два часа. Пока объехали всех маминых подружек и раздали им пакеты с начавшей таять рыбой – день выдался на удивление солнечный, как мое настроение; пока завернули на заправку – папа ни разу в жизни не выезжал из города, не заправив бак под горлышко; пока доехали… К моменту, когда мы с Манькой выбрались из машины и поскакали открывать ворота, чтобы папа смог заехать на участок, солнце успело подняться ещё выше и начало припекать с такой силой, что, перенеся в два захода оставшиеся пакеты с продуктами, единственное желание, которое посетило наши «дурные головы», встретило папино фырканье и мамино:

– Девочки, давайте только без фанатизма.

Естественно мама увидела частое кивание и услышала обещание дичать исключительно в меру, вот только выскочив на улицу с прихваченным с собой гамаком нам в спину прилетело:

– Эва, Манька! Почки простудите, я вас жалеть не стану!

Каким образом можно было застудиться, если по нашим меркам наступило лето, а гамак можно натянуть в месте, где не было даже намека на ветерок, мы не поняли. Зато пятиминутное валяние с постоянно прищуренными глазами подкинуло действительно здравую мысль – нам срочно нужны шляпки. Пара соломенных головных уборов, привезенных маме в подарок одной из подруг, негромкое поскрипывание гамака, солнышко и хихиканье Маньки, не донесшей до морозильника ведёрко с пломбиром – счастье, да и только. Мы уплетали мороженое, болтая ни о чем, взрывались от хохота, вспоминая, как Манька впервые согласилась составить мне компанию и ее смущенный шепот в ответ на любой вопрос моих родителей. Казалось бы это было уже давно, а мы помнили все, как будто это случилось вчера.

– Привет, соседи! Палыч, я у тебя тачку возьму?

– Добро. В сарае в углу глянь.

– Галь, привет. Вы с ночёвкой?

– Скорее всего.

– Тогда давайте вечером к нам в баньку? Своей-то нет.

– А вот это мы, Сергеич, посмотрим! Как бы кто слюной не захлебнулся.

– Ой, Палыч, не смеши. Уже третий год твои сказки слушаю, а что-то никак не захлебнусь. Все завтраками кормишь.

– Давай-давай… Взял тачку? Вот и шуруй свой навоз возить! Помыть после не забудь!

– А мы не гордые – возьмём и помоем. И с баней я ж от чистого сердца, а ты, Палыч, все как всегда… Через навоз.

– Сергеич, иди уже. За приглашение спасибо, конечно. Надумаем, так придем.

– Вот и подумай.

Шум приезжающих машин, приветствия, вопросы про картошку и удобрения, теплицы и что у кого уже взошло, а у кого нет – привычные, почти фоновые для дачи звуки и разговоры. Среди которых чаще всего звучало тревожное: «Погода для черемухи уж больно жаркая. Как бы не вдарило и не поморозило.» Я откинула голову назад, почти свесившись с гамака, посмотрела на раскидистое дерево, усыпанное белыми цветами, и чуть не совершила сальто назад с переломом всего и вся, когда негромко хлопнула калитка и раздался голос:

– Добрый день. Василий Павлович, Галина Никитична. Надеюсь, мы не помешаем?

– Мама, – пискнула Манька.

Она дернулась, сдвигаясь на край, где я и так едва балансировала в нечеловеческой позе, пытаясь вцепиться пальцами в гамак, выронила из рук ложку с мороженым, и оно, по закону подлости, упало не куда-нибудь, а мне на голый живот. Взвизгнув больше от холода, чем от потери равновесия, я взмахнула рукой, ища хоть какую-то опору и вместе с ней, сорвавшейся в ультразвук, растянулась на земле.

– Тук-тук-тук, Эвридика Васильевна, а я вас вижу, – раздалось через мгновение у меня над головой. – Что-то ищете или прячетесь?

– Сажаю, Назар Георгиевич, – ляпнула я в ответ первое пришедшее в голову и сорвалась в хохот от веселого и озадаченного вопроса:

– И как? Растет?

– Не очень.

– Позволите? Глок… Миш, помоги Мане.

Он подал мне руку, помогая подняться на ноги, широко улыбнулся, заглядывая в глаза, а потом, выдернув из моих волос какую-то травинку, оглядел ее и поцокал языком:

– Кажется, Эвридика Васильевна, оно уже больше не вырастет. Привет, Эва.

– Привет.