Пять.

Я чувствую как мерзко прилипает к коже пропитавшаяся потом ткань лифа. Чувствую едва уловимое и незаметное со стороны движение вниз, от которого тело пронзает холодом паника, и следом за ним боль. Пальцы Вовы впиваются в меня тисками – уже нет никакой поддержки, есть моя немая мольба и хрупкая надежда, что он меня все же удержит.

«Вытянуть носок, вытянуть носок! Эва! Эва, вытяни носок! Вова!»

Четыре.

Я не дышу. Я застыла. Выдохнула последний глоток кислорода. Не знаю сколько он весит и весит ли хоть сколько-нибудь, чтобы его можно было считать достаточным, но сейчас любой потерянный микрограмм увеличивает мой шанс удержаться.

Нет.

Не увеличивает.

Я чувствую, как медленно скольжу вниз в потных ладонях. Как бы Вова не силился, как бы не сжимал меня, я чувствую каждый микрон, каждую сотую миллиметра. Чувствую, как они вгрызаются в нервы, звуча внутри головы бряканьем упавших в тишине ножниц. Я неуклонно, микрорывками, сползаю все ниже и ниже, и уже не верю в обязательное совпадение цветов.

Три.

«Вова!!! Не трясись ты так!!! Вова!!! Я не хочу упасть!!! Мама!!!»

Медленно гаснут софиты. Проклятая задумка постановщика, целью которой было добавить воздушности и иллюзии полета, может стать одной из причин моего падения. А я падаю. Медленно, но падаю.

«Вова, тварь! Держи!!! Держи!!!»

Отзвучали финальные ноты музыки. Смолкла последняя скрипка. Еще чуть-чуть и все закончится. Наконец-то закончится. Снова микрорывок вниз и леденящий душу ужас.

«Вова, я тебя убью!»

Втянуть до позвоночника живот.

Искры из глаз от двух врезавшихся куда-то под ребра пальцев. Они, словно штыри арматуры, а я, пронзенная ими, боюсь поверить, что скольжение хоть немного, но замедлилось. Лучше так, чем упасть. Больно… Как же больно!!!

Два.

Еле слышный шелест опускающегося занавеса. Он ползет вниз слишком медленно. Мне кажется, что я соскальзываю быстрее. Все равно соскальзываю. Гаснет последний софит, погружая сцену в темноту. Я смаргиваю слезы и, наконец, могу не улыбаться, но все ещё не шевелюсь. Мне страшно, что малейшее мое движение закончится падением.

Один.

Взрыв аплодисментов, а у меня от недостатка кислорода взрываются лёгкие.

Больно сделать вдох. Я хватаю воздух едва ли не урывками, натягивая на лицо улыбку и давя тошнотворный позыв от вида протянутой ладони Вовы. Она поблескивает в полумраке закулисья – даже торопливо вытертая, она все равно поблескивает, нагоняя панику в свете вновь разгорающихся софитов – и мне едва удается пересилить себя и свою брезгливость. Я вкладываю свою ладонь в его, мечтая не выходить на поклон, а сбежать в раздевалку и там в душ.

Снова поднятый занавес. Аплодисменты.

Пара шагов. Аплодисменты. Реверанс. Аплодисменты.

И, наконец, занавес опускается до начала следующего сезона, а вся труппа выдыхает с облегчением.

– Это надо отметить!

– Обязательно! В клуб?

– Да! На полную катушку!

– Моя пушинка! Ты великолепна!

– Родиииик!

Гомон балетных сквозь пульсирующую боль под ребрами. Обойти Аниного Родика с корзиной цветов, на ходу выдирая шпильки из волос. Все, что сейчас хочется, – смыть с себя липкий пот Вовы и страх упасть, стереть их с кожи и сбежать подальше, спрятаться и забыть, как страшный сон.

Иду по коридорам в сторону раздевалки, с каждым шагом ускоряясь на бег, наплевав на то, что быстрые движения пропарывают что-то внутри. В душ. В душ. В душ! На повороте сшибаю забытое уборщицей ведро. Оно с грохотом падает, переворачиваясь, а я, увернувшись от швабры, застываю от бархатного:

– Осторожнее, Эвридика.

Поднять глаза.

Вдохнуть.

Выдохнуть.

Пузырьки по венам и слабеющие ноги.

Между мной и Назаром три метра коридора и… огромный букет. Безумно-огромный, больше похожий на нежное пушистое облако, чем на цветы. И это облако, неторопливо покачиваясь в руках Назара, плывет ко мне, заполняя собой все вокруг. Стирает стены, глушит тихим шелестом бутонов звуки, доносящиеся из-за спины, проникает в легкие своим ароматом и ласкает душу бархатом голоса. Правда я не слышу слов, не могу их разобрать. Чувствую их, разливающимся по телу теплом, но только «Эвридика» проникает куда-то гораздо глубже, лаская и окутывая нежностью, а что было до и после нее – шелест бутонов и робкий удар сердца в груди, когда это облако оказывается в моих руках.

– Я почту за честь, если вы позволите подвезти вас до дома, Эвридика Васильевна, – широкая улыбка и просьба, которой невозможно отказать.

– Я… я быстро. Я сейчас! – распахнув двери в раздевалку, влетаю в нее, как на крыльях, и зарываюсь лицом в цветы, задыхаясь от разгорающегося со скоростью света пожара в груди.

Вынимаю из волос оставшиеся шпильки и бросаю их в сумку. Торопливо развязываю ленты пуант, улыбаясь все шире от букета, который осторожно опустила рядом. Боже, он невероятно огромен. Безумно огромен! И при всем моем желании донести цветы до дома в целости и сохранности я не смогу.

– Оу, у кого-то появился поклонник?

– Лорчик, помоги, пожалуйста, – разворачиваюсь к вошедшей Ларисе спиной, чтобы она расстегнула мне крючки, и поворачиваю голову, когда за спиной раздается хмыканье. – Лор?

– Неслабый букетик отхватила, Симонова. Не хуже Анькиного. А то и получше.

– Лор, помоги, пожалуйста, меня ждут.

– Ждут? Уже? – выгнув бровь, Лариса подходит и, нервно хохотнув, все же расстегивает крючки, а на последнем хмыкает себе под нос.

– Что? – спрашиваю, оборачиваясь.

– Да так. Быстро ты с Крыма на Мальдивы нацелилась, Симонова.

– Я никуда не нацелилась, Лор. Ты чего?

– Я? Ничего. За тебя радуюсь. Очень радуюсь.

Посмотрев на странную улыбку Ларисы, поднимающую мой букет, отмахиваюсь от ее непонятных намеков и, сунув ноги в сланцы, лечу в душевую под восторженные возгласы девчонок, входящих в раздевалку. У них сегодня клуб и танцы, а у меня свидание, и эта мысль ускоряет, расцветая счастливой улыбкой на моих губах. Одно слово, и по телу легкий мандраж и ворох разрозненных мыслей в голове, перебивающих друг друга. Кажется, я никогда так не торопилась. Кажется, я ни к кому так не спешила, только все равно выскочила из душа не первой.

– Анечка, можно я возьму твой фен первой? – прошу, суетливо вытираясь полотенцем.

– Эвка, прости, но у меня Родик нервничает.

Анька тоже торопится, а я, услышав ее отказ, уже не в первый раз пинаю себя за то, что столько откладывала покупку фена. Дооткладывалась, блин. Мне не хочется заставлять Назара ждать. Догадываюсь, что он подождёт и не будет «нервничать», как Родик, только по тому, что он ни разу не Родик. Он вообще на него не похож. Ничем. Назар лучше, и сравнивать его с каким-то Родиком с пивным животом глупо, но выйти к нему с сырой головой? Под шум Анькиного фена, сушу волосы полотенцем, чуть не плача от несправедливости и своей собственной глупости – ну ведь могла купить новый, могла! Один раз зайти в магазин и все – не пришлось бы больше просить и запинывать себя. Особенно сейчас, когда так хочется побыстрее выскочить на улицу и с головой окунуться в свидание, снова почувствовать эти лопающиеся пузырьки внутри…

– Эв, возьми мой.

Не веря, поднимаю голову и обнимаю Настю, протягивающую мне свой фен:

– Настюша! Спасибо!

– Да не за что.

– Сука! – Лорка шипит себе под нос, грохает дверью шкафчика и идёт в душ босиком.

– Эв? – Настя взглядом провожает злющую Ларису, потом смотрит на меня с вопросом, а я жму плечами в ответ.

Не знаю, что за муха ее сегодня укусила, но лезть с распросами не хочется, как и строить догадки. Пристроиться рядом с Анькой, улыбнуться ее подмигиванию, высушить волосы и вернуть фен Насте. Возвращаюсь к шкафчику, не глядя кладу расчёску и тянусь за туалетной водой, только пальцы вместо пузатого стеклянного шарика хватают пустоту. Удивлённо смотрю на полочку, где рядом с расчёской всегда стояла моя туалетка, но от этого ничего не меняется. Расчёску я только что положила сама, сломавшийся фен все так же лежит в углу, а несколько резинок для волос и три тампона при всем желании не смогли бы спрятать за собой довольно таки немаленькую склянку.

– Девочки? А никто не брал мою туалетку?

– Зачем, Эв? – Анька, уже собравшаяся уходить, останавливается и заглядывает в мой шкафчик. – У всех своя. Может домой унесла?

– Да вроде нет, – жму плечами, зачем-то сдвигаю фен и перекладываю резинки. – У меня дома целая стоит.

– Ну я не знаю. У меня «Шанель». Прости, Эв, но мне твоя точно не нужна, – взбив волосы, Анька бросает взгляд на свои часики и ойкает. – Все, я убежала! Всем пока!

– Пока, Ань, – машу ей вслед и, перевернув весь шкафчик, но так и не найдя туалетную воду, закрываю его. Ещё один повод зайти в магазин. – Всем пока!

Меня сдувает из раздевалки раньше, чем раздастся ответное «пока». Я лечу по школе, обнимая свой букет, киваю какому-то парню, решившему помочь мне открыть дверь и, выскочив на улицу, застываю найдя глазами глаза Назара. В одну секунду мои ноги слабеют и в крови не остаётся ничего, кроме пузырьков шоколадного мусса. Назар делает шаг навстречу, второй, третий, протягивает ладонь, и мое сердце ахает от негромкого:

– Эвридика Васильевна, вы позволите?

Отдаю сумку, кладу ладонь на сгиб локтя, иду к машине и сажусь в нее. Боже… Это какой-то сон. Нереальный сон…

– Осторожнее, Эвридика Васильевна. Ещё немного и мне придется остановиться.

– Почему?

– Я смотрю на твою улыбку чаще, чем на дорогу.

Я невольно улыбаюсь шире и взвизгиваю, когда Назар резко осаживает машину и затем снова ее ускоряет. Сзади доносятся раздраженные гудки клаксонов, а мне смешно от наигранности недовольного бурчания слева:

– Ох, не доедем, Эвридика Васильевна.

– Назар Георгиевич, смотрите на дорогу! – в моем тоне нет даже намека на строгость, я едва не хохочу, но срываюсь от тихого и огорченного:

– Блин.

Меня разрывает от смеха, из глаз текут слезы, а щеки и живот вот-вот лопнут, а Назар, улыбнувшись, достает из внутреннего кармана пиджака платок, протягивает его мне:

– Эвридика.

Хлоп-хлоп-хлоп. Пузырьки взрываются один за другим, и я запинаюсь, шумно вдохнув воздух, пропитанный бархатной нежностью.

– Спасибо, – осторожно беру платок и, промокнув им слезы, возвращаю обратно. – Вы настоящий джентльмен, Назар Георгиевич.

– Да? Никогда бы не подумал.

Мне нравится его улыбка. Я ловлю себя на том, что смотрю на губы Назара уже слишком долго. Жду, когда он снова улыбнется и краснею, отводя взгляд в сторону, после негромкого покашливания и внезапно хриплого:

– Эвридика Васильевна, осторожнее… Перед нами автобус.

Действительно, автобус. И я, уставившись на его давно не мытую корму, молчу минуту или две. Вот только желание увидеть улыбку накатывает с каким-то непреодолимым постоянством. Скользнув глазами по номеру маршрута автобуса, улыбаюсь и говорю:

– Гуси-лебеди.

– Извини?

– Двадцать второй, – показываю Назару на табличку, закрепленную за стеклом автобуса. – Когда я только поступила в школу, очень боялась заблудиться и придумала себе напоминалку: «Гуси-лебеди летят, в школу нас везти хотят».

– Забавно, – он улыбается, запускает руку в карман пиджака и вытаскивает жестянку монпансье. – Я перед выпускными экзаменами подсел на леденцы. Мне казалось, что так легче учить билеты. Даже на экзамены с ними пришел. Правда меня чуть с них не выгнали, но это совсем другая история. Хочешь? Угощайся.

– Из-за конфет? – беру коробочку, и сунув в рот пару леденцов, возвращаю ее обратно.

– Ай-ай-ай, Эвридика Васильевна. Это страшная тайна.

– Расскажи, и я расскажу какую-нибудь свою.

– Да? – посмотрев на меня и увидев мой кивок, улыбается и вздыхает. – Ладно. Давай попробуем. Не совсем из-за леденцов. Скажем так, я последние годы в школе немного конфликтовал с директоршей, и она искала любую возможность, чтобы можно было мне подгадить, а ещё лучше – исключить.

– О-о-о! Назар Георгиевич, да вы, похоже, были далеко не паинькой? – спрашиваю и смеюсь его удивленному:

– Эвридика Васильевна, да как вы могли так обо мне подумать? Какой позор на мою репутацию джентльмена. Как это я и не был паинькой? – повернув голову, несколько секунд смотрит мне в глаза и сокрушенно вздыхает. – Нет, не был. А если и был, то точно не паинькой.

– Да? А что ты такого натворил?

– И ответ на этот вопрос вы получите исключительно после того, как озвучите свою тайну, покрытую семью печатями. Прошу, Эвридика Васильевна. Ваша тайна в обмен на мою. Кажется, у нас был такой уговор.

Рассмеявшись, Назар делает приглашающий жест ладонью и я, покусывая губу, вспоминаю что-нибудь более-менее подходящее. Совсем уж детские шалости вроде подложенной учителю на стул кнопки или натертой свечкой доски, к которым имела отношение только тем, что стояла у дверей, вряд ли можно считать тайной, достойной для «обмена». А ту, которую действительно можно выменять, рассказывать стыдно.

– Ладно. Только не смейся, – несколько секунд собираюсь с силами, а потом, выдохнув, признаюсь. – В третьем классе я поймала таракана и бросила его в компот однокласснице, а она не заметила и выпила.

– Зачем?

– Она рассказала всем девчонкам, что я после уроков целовалась с Женей Кисляковым, а он был самым толстым и жутко прыщавым.

– У-у-у, – покачал головой Назар. – Месть за ложь или все же любовь зла?

– А ты как думаешь? – вспыхнула я. – Конечно, я ни с кем не целовалась. Тем более с Кисляковым. Райка просто влюбилась в Соломонова, а он ее в упор не видел.

– Верю. Верю, Эвридика Васильевна, – бросил на меня быстрый взгляд и захохотал. – Таракан в компот. Эвридика Васильевна, да вы просто сама опасность!

– Я была глупая и жутко обиженная, а вы, Назар Георгиевич, обещали не смеяться и снова меня обманули самым наглым образом, – прошептала я, демонстративно отворачиваясь к окну. – Джентльмены так не поступают.

– Не обижайся, Эвридика, – примирительно произнес он и тронул меня за плечо. – Эва?

– Да ну тебя, – улыбнулась я, тая свечкой от его прикосновения. – Рассказывайте вашу тайну, Назар Георгиевич.

– Хорошо. Я правда не уверен, что она сможет конкурировать с тараканом в компоте, но все же… Я закусился с директором из-за формы, а потом планомерно доводил ее своими выходками, которые она очень хотела, но не смогла подтянуть ни под один пункт устава школы. Если что-то не было четко прописано в запретах, я это делал.

– Например? – спросила я, поворачиваясь к нему лицом.

– Например, приезжал в школу на мотоцикле с прямоточным выхлопом и глушил двигатель за пару минут до звонка. Угадаешь, под чьими окнами я парковался?

– А ответ на этот вопрос вы услышите только после того, как озвучите свою тайну, Назар Георгиевич, – улыбнулась я, возвращая ему его же слова. – Кажется, у нас был такой уговор?

– Абсолютно верно, Эвридика Васильевна. Абсолютно верно.

– Ну если это так, то, может, вы раскроете мне секрет такого странного выбора одежды на сегодняшний вечер?

– Нет, – помотал он головой. – Если хочешь узнать, то просто переоденься и спустись. Я помогу тебе с вещами и подожду в машине.

Сперва я не поняла почему Назар не отводит взгляд, а сзади никто не гудит. И лишь посмотрев сквозь стекло, увидела, что мы стоим рядом с моим подъездом.

Переодеться в заранее приготовленное у меня заняло не больше двух минут. Дольше я раздумывала стоит ли забирать волосы или оставить их так, как есть, и в итоге выбрала второе – после гульки и шпилек даже банальный хвост вызывал дикое отвращение и протест. Написать Маньке записку, чтобы не волновалась за меня и не ломала голову по поводу ведра с букетом роз. Сунуть ноги в кроссовки, накинуть куртку и, пролетев четыре этажа, снова устроиться на переднем сиденье внедорожника. Я не имела ни малейшего представления куда мы поедем и зачем, но, если честно, этот вопрос волновал меня в разы меньше того же костюма Назара. Крохотное несоответствие буквально не давало мне спокойно сидеть и лишь услышав, что сперва мы заедем к Назару и только после этого отправимся в одно место, которое мне понравится, я перестала дергаться и снова с головой провалилась в «обмен тайнами». Шутливое «Эвридика Васильевна», бархатное «Эвридика», пьянящее, но почему-то безумно редкое «Эва». За все время, пока мы ехали от школы до моей квартиры и потом от нее к Назару, он произнес его всего дважды. А мне до одурения нравилось как звучали три буквы моего имени именно в его произношении и хотелось услышать их снова. Странно. Эвой меня называли практически все, кого я знала, но только Назар умудрялся произнести «Эва» так, что у меня подкашивались ноги, а мысли в голове туманило, оставляя нетронутой одну: «Не важно где, важно с кем». Вот только она немного изменилась в: «Не важно как, важно кто».

Я снова не заметила как мы доехали, снова поймала себя на том, что Назар смотрит мне в глаза, а не на дорогу. И не сомневалась, когда ответила на вопрос:

– Хочешь посмотреть на логово архитектора?

– Хочу.

Хотела ли я увидеть квартиру Назара? Очень. Зачем? Не знаю. Я не могла себе объяснить, что мной двигало: интерес, любопытство или что-то другое. Но «логово архитектора» и загадочная улыбка – слишком интригующее сочетание, чтобы отказаться от него и остаться в машине.

Лифт.

Пластиковая карточка, поднесенная к одной из кнопок.

И мандраж. Ведь все же логово. Хоть и архитектора.

– Эвридика Васильевна, я вас покину буквально на несколько минут. Если захочешь кофе, не стесняйся. Молоко и сливки в холодильнике. Сахар во втором шкафу на нижней полке справа. Кружки в соседнем, ложки в ящике под столешницей.

Щёлкнув несколькими выключателями, Назар обвел ладонью свое «логово», намекая осмотреться, а сам пошел к лестнице, ведущей на второй ярус. Логово? Логово!? Серьезно!?

Из всех слов, которые хотя бы приблизительно могли быть применимы к пентхаусу, даже не знаю каких размеров, логово звучало просто насмешкой или странной шуткой. Я несколько секунд стояла с открытым от удивления ртом от одного только вида города, раскинувшегося за полностью прозрачной стеной.

Логово?

Стянув кроссовки и поставив сумочку на невысокую тумбу, я едва ли не с опаской сделала шаг вперёд, а затем опустила взгляд на пол. Идеально гладкий и теплый, он завораживал своими дымчато-серыми переливами, похожими на грозовые облака, едва ли не больше, чем вид вечернего города, а небольшие рваные росчерки на нем только усиливали сравнение. Я медленно прошла к дивану, села на него, пытаясь совместить свои мысли и реальность, разворачивающуюся вокруг. Только она с каждой новой увиденной деталью все больше подтверждала, что это действительно логово. Место обитания одного человека, где все обустроено так, как ему удобно и так, как ему нравится. Большая кухонно-обеденная зона перетекала в гостевую, где стоял диван и небольшой столик с книгой на нем. Дальше рабочая зона или кабинет, в которой стол, уже гораздо больших размеров, соседствовал со стеллажами и креслом. И цветовая гамма всех трёх зон не отделяла их друг от друга, а объединяла в одно целое. Оттенки серого – от бело-пепельного до антрацитово-черного, – и, словно акцентом, корзинка с зелёными яблоками на рабочей поверхности кухни, красная закладка в книге. Лишь на столе кабинета я не увидела ничего цветного. Кажущаяся пустота с одной стороны стеклянной стены-окна и буйство разноцветных огней с другой. Странное и непонятное сочетание. Но ещё больше непонятное умиротворение, тишина и покой. Я даже прикрыла глаза, чтобы почувствовать это острее. Вдохнула воздух, растворяясь в своих ощущениях, и они накрыли меня с головой. Тепло. Уютно. Спокойно. Здесь можно выдохнуть, расслабиться на диване, подумать или просто смотреть в окно на суету города. Тепло. Спокойно. Уютно. И вокруг успокаивающий запах. Щекочущий ноздри цитрус, нотка кориандра, кордамона и тот самый знакомый аромат зелёных яблок, который не смогла уловить, когда нюхала шарф Назара. Тепло… Спокойно… Тепло…

Что-то новое. В воздухе появилось что-то новое, и оно дразнит. Вдохнув чуть глубже, сглатываю слюну, но это новое один раз пощекотав язык, уже не отпускает его и, я сглатываю снова под негромкий перестук колес вагона на стыках рельс.

Я куда-то еду.

Куда?

Не помню, чтобы куда-то собиралась.

Домой не надо ехать на поезде.

А в автобусе не так удобно.

Папа?

Наверное.

Почему стучит, как на поезде?

Надо спросить.

А пахнет как дома, когда я приезжаю.

Мама?

Приоткрыв один глаз, закрываю его обратно и переворачиваюсь на другой бок, подтягивая одеяло под самый подбородок, но через секунду распахиваю оба и не понимаю где я и почему лежу.

Ещё и в одежде.

На диване.

Укрытая пледом.

Проморгавшись, разворачиваюсь от спинки дивана и радуюсь тому, что лежу. Если бы я стояла, то точно упала.

Я не дома. Вернее, дома, но не у себя. И даже не на квартире, в которой живём с Манькой. Ни там, ни там не может быть Назара, а он есть. Стоит ко мне спиной, подсвеченный светом пары ламп, и негромко что-то режет.

«Боже…»

Мне хочется влупить себе по лицу и потом добавить ещё раз, но стоит только подняться, Назар оборачивается и улыбается.

– Если вы думали, что так сможете снова упрекнуть меня в обмане, то вынужден вас разочаровать, Эвридика Васильевна. Ванная комната на втором этаже налево.

– Я уснула?

– Да.

– Почему ты меня не разбудил?

– Зачем?

– А как же… ведь мы…

Я стесняюсь спросить про свидание, которое сама же и загубила, и виновато опускаю глаза.

– Эва. Просто поднимись на второй этаж, зайди в ванную и спустись вниз, а остальное оставь мне.