Падение Новогеоргиевска, Ковно и Осовца, по сути, предрешило оставление русскими и крепости Гродно – крепости на западном берегу реки Неман, защищавшей собственно город Гродно, расположенный преимущественно на восточном берегу, и главное – дорогу в Белоруссию. Гродно, на которую перед войной делался большой расчет, строилась по типу большой маневренной крепости, но совершенно не была закончена и играла лишь роль укрепленной переправы[464]. В связи с тем, что крепость только начинала строиться, форты не были готовы и наполовину, капониры и контрминные галереи также отсутствовали. По сути, «в Гродно фактически был подготовлен только каркас крепостной позиции, которая, однако, имела довольно сильные оборонительные возможности»[465].

Комендант отчитывался, что «из 13 фортов совершенно не были начаты работой 11-й и 12-й; на левом берегу Немана на всех фортах были закончены напольные фасы и производились кладка бетона на боковых фасах; происходила отрывка наружных рвов; из опорных были начаты только некоторые. На правом берегу Немана на фортах 10-м и 13-м была закончена отрывка котлованов и начата кладка бетона». Так как крепость находилась в процессе строительства, то в ней не было постоянного гарнизона, а располагавшийся в городе 2-й армейский корпус сразу вступил на фронт. В итоге комендант М.Н. Кайгородов, назначенный на этот пост в августе 1913г., мог располагать лишь воздухоплавательной ротой и крепостным авиационным отрядом: «В распоряжении коменданта крепости не было ни одной пехотной части, которой он мог бы воспользоваться для занятия фортовой линии и для работ по приведению крепости в состояние боевой готовности». Не было крепостной артиллерии, санитарного и интендантского управления, штаб в сокращенном составе. Между тем еще в предмобилизационный период, телеграммой начальника штаба Верховного главнокомандующего Н.Н. Янушкевича от 14 июля Гродно было повелено «считать крепостью»[466].

Выполняя поставленные задачи, комендант ревностно принялся за работу, благодаря чему сражавшиеся в Восточной Пруссии полевые армии, в принципе, могли считать Гродно более-менее надежной тыловой позицией, на которую можно было опираться при возможном отходе за линию Немана. В период 13–17 июля была выставлена охрана на всех фортах, опорных пунктах, мостах и основных крепостных сооружениях. Так как рабочих рук категорически не хватало, то к оборонительным работам было привлечено местное крестьянское и городское население, причем комендант постоянно увеличивал эти усилия. Если летом 1914г. на оборонительных объектах Гродно работало около 3тыс. чел. и 300 подвод, то в марте 1915-го – уже около 30тыс. чел. и 8350 подвод. В начале военных действий в Гродно прошла частичная эвакуация, прежде всего – в Слоним, куда ушла часть правительственных учреждений, но в сентябре – начале октября учреждения и жители стали возвращаться[467]. В довершение проделанных усилий по безопасности, 1 ноября 1914 г. Гродно впервые посетил император Николай II.

Местное население активно участвовало в укреплении крепости, сознавая, что тем самым будет сохранен от вторжения и город, и регион. Донесение гродненского губернатора В.Н. Шебеко от 27 сентября говорило, что «тревога, переживаемая населением в связи с военными событиями, носит характер беспокойства за вторжение неприятеля в родные пределы. И наряду с тем существует большое стремление жителей оказывать государству посильную помощь, которая активно проявляется в приносимых с охотой материальных пожертвованиях на военные нужды в пользу раненых воинов и семейств запасных. А также и в содействии военному делу личным трудом: привлеченное к работам в крепостях и к обслуживанию проходящих частей войск и обозов подводами население губернии несет эту повинность безропотно с глубоким сознанием важности этих работ на общую пользу отечества; усердие населения особенно усилилось после попытки неприятеля вторгнуться на территорию губернии»[468].

Гарнизон крепости стал формироваться достаточно быстро. Уже 15 июля прибыла брест-литовская крепостная артиллерийская рота для формирования прислуги артиллерии, а 16 июля – 1-я бригада 26-й пехотной дивизии для формирования ядра гарнизона. По одной роте личного состава артиллерии выделили Брест-Литовск, Новогеоргиевск, Осовец и Ковно. Из последней стали прибывать и сами пушки. Так как Гродно вошло в состав 2-й армии Северо-Западного фронта, крепость посетил командарм-2 А.В. Самсонов, перед тем как отправиться в центральные корпуса навстречу собственной гибели. По окончании Восточно-Прусской операции, когда 2-я армия была разгромлена под Танненбергом, а 1-я – отступала за Неман, 31 августа был создан совет обороны крепости. В него вошли сам комендант М.Н. Кайгородов, начальник штаба Н.А. Лащилин, строитель крепости Д.П. Колосовский, начальник инженеров В.А. Прейсфрейнд, начальник артиллерии В.М. Криштафович. Постепенно крепость усиливалась войсками и артиллерией, вплоть до того, что в октябре две батареи по четыре 6-дм орудия были отправлены на фронт[469].

Главной же задачей по-прежнему стояло доведение крепости «до ума», раз перед войной этого сделать не успели. Этого требовала прежде всего Ставка, которая 12 августа телеграфировала штабам фронтов, что Верховный главнокомандующий, невзирая на русское наступление, считает, что крепости необходимо укреплять – «параллельно с работами мобилизационного характера необходимо в мере возможности, не нарушая боевой готовности укреплений, вести бетонные работы по имеющимся проектам». В разгар боев за Польшу, 10 октября Н.Н. Янушкевич вновь повторил телеграмму в штабы фронтов о крепостных работах: «продолжать в крепостях строительство… путем немедленного приступа к организации зимних бетонных работ, обращая при этом особое внимание на сохранение боевой готовности укреплений». Однако это было не так просто – одно дело усиливать уже имеющиеся укрепления, и совсем иное – строить с нуля. М.Н. Кайгородов 15 октября подал рапорт на имя командарма-10 Ф.В. Сиверса, которому подчинялась крепость, в котором говорилось, что «война застала строящуюся гродненскую крепость в разгаре бетонных работ», и только с началом войны форты стали очищать от бетонных заводов, эстакад и прочих сооружений строительного характера. Гродненский комендант полагал «совершенно невозможным приступить к продолжению проектных работ на фортах и укреплениях без явного ущерба боевой готовности крепости, так как это было бы связано с разрытием только что насыпанных валов, отрытием глубоких котлованов, возведением демаскирующих форт бетонных заводов и прочих связанных с работой сооружений». Кайгородов утверждал, что при условии сохранения постоянной боеспособности крепости возможны лишь работы временного характера. Великий князь Николай Николаевич согласился с этими доводами[470], благодаря чему крепость Гродно сыграла существенную роль на исходе проигранной Августовской операции начала 1915г., дав укрытие отступавшим измотанным войскам 10-й армии.

В течение весны 1915г. Гродно, подобно другим крепостям, периодически формировало полевые артиллерийские дивизионы для фронта, хотя артиллерии вообще-то не хватало – в начале 1915г. в Гродно находилось 163 крепостных и 65 полевых пушек образца 1877г., чего полагалось недостаточным для 64-км обороны крепости[471]. Разумеется, продолжались работы по укреплению фортов; периодически сменялись войска гарнизона, по мере их подготовки уходившие в полевую армию. Крепость делилась на четыре отдела обороны, из которых 4-й находился на правом берегу Немана – от реки у деревни Щучиново до участка реки против усадьбы Балля-Ковнацка. Первый отдел обороны – левый берег от Немана до опорного пункта литеры Е. 2-й отдел – от пункта Е до линии варшавской железной дороги у пересечения ее с рекой Каменкой. 3-й отдел – от этого пересечения снова до реки Неман[472]. В целом Гродно в начале августа – крепкая цитадель, в которой «царила поразительная тишина». Но, как добавляет британская медсестра, уже было известно, что крепость будет оставлена[473].

Действительно, после падения крепости Ковно и, следовательно, срыва образования контрударной группировки за линией Немана, согласно замыслу штаба Северо-Западного фронта, удерживать крепость Гродно было бессмысленно. Телеграмма главкосевзапа М.В. Алексеева от 7 августа говорила, что теперь крепость следует считать «сильно укрепленным участком общей армейской позиции на Немане и на линии Гродно – Брест». Здесь же Алексеев приказал начать эвакуацию Гродно, распределив интендантские запасы между полевыми войсками и «оставив из артиллерийского вооружения лишь необходимое для упорной обороны гродненской укрепленной позиции теми полевыми войсками, которые ее займут». Алексеев оговаривался, что если «обстановка вынудит оставить общеармейскую позицию, то должна быть оставлена и гродненская укрепленная позиция». Считая, что крепость должна прикрыть отход фронта, М.Н. Кайгородов решил оставить 74 крепостных орудия, но М.В. Алексеев 14 августа приказал оставить минимум. В итоге для последнего боя в Гродно было оставлено всего 12 крепостных пушек, в том числе две 9-дм мортиры – на правом берегу: 10-дм пушка, дальнобойная пушка системы Канэ, четыре 6-дм гаубицы и четыре 42-лин. пушки[474].

Впоследствии комендант отчитывался, что «удержание Гродно обуславливалось главным образом обеспечением требуемой эвакуации, а таковая в указанных размерах была почти закончена». Главное – было эвакуировано 748 орудий. В крепости осталось лишь 3тыс. японских снарядов, 550тыс. пудов муки и крупы, 60тыс. пудов гороху, 40тыс. пудов овса и ячменя и 94тыс. пудов сена, которые были уничтожены при отступлении. Однако было брошено и немало прочего имущества – малоценного, но все-таки. Так, согласно отчету главного инженера крепости Д.П. Колосовского, «эвакуация производилась в течение только 9 дней – с 11 по 19 августа, что было совершенно недостаточно ввиду громадного количества грузов, их громоздкости и отдаленности крепостных участков от разгрузочных платформ железной дороги. Так как ⅚ вагонов было отведено для артиллерии, то часть малоценного инженерного имущества вывезти не удалось»[475].

К 16 августа гарнизон составлял 12 ополченских дружин. Находившиеся в крепости 53 крепостных пулемета были переданы в 57-ю пехотную дивизию и 1-й армейский корпус. Начальником наиболее ответственных 1-го и 2-го отделов обороны был назначен состоявший в распоряжении коменданта начальник 8-й бригады государственного ополчения А.Г. Безруков[476].

К Гродно отступали, одновременно прикрывая ее с флангов, 1-я и 10-я армии, причем крепость подчинялась командарму-1 А.И. Литвинову. Дабы усилить сопротивление крепости, 16 августа Литвинов подчинил Кайгородову сводный Осовецкий корпус Н.А. Бржозовского (57-я и 111-я пехотные дивизии) и 1-й армейский корпус А.А. Душкевича (22-я и 24-я пехотные дивизии). Эти войска были существенно ослаблены предшествующими боями. Так, в 111-й дивизии насчитывалось 9,5тыс. чел., 16 поршневых орудий, 6 легких орудий, 2 японские пушки, 2 крепостные пушки. В 57-й дивизии – 12,5тыс. чел., 28 орудий, 4 крепостные пушки. Весь 1-й армейский корпус насчитывал всего 10,5тыс. чел. при 67 орудиях, 10 гаубицах, 2 – 42-лин. пушках и 6 крепостных пушках. Дабы максимально использовать ополченцев, три дружины были переданы в 57-ю дивизию и четыре – в 24-ю; резерв Кайгородова составили 226-й пехотный Землянский полк, 521-я ополченская дружина и три сотни пограничной стражи[477].

Располагая могущественной артиллерией и воодушевленные взятием Новогеоргиевска и Ковно, немцы действовали, с одной стороны, методично, а с другой – активно и даже нахраписто. В ночь с 16 на 17 августа противник атаковал и взял находящийся в 34км западнее Гродно небольшой городок Липск, в 14.00 17 августа немцы начали атаки на 1-й армейский корпус, и на следующий день немцы сбили войска Душкевича на линию крепостного обвода, вынудив его отойти с передовой позиции. Этим по сути предрешалось падение 4-го форта. Поддержка крепостной артиллерии отсутствовала (в то время как германские атаки, напротив, предварялись артподготовкой тяжелых батарей), так как она почти вся уже была эвакуирована, рогачевская позиция была слабо укреплена, и Кайгородов не требовал ее категорического удержания, ибо крепость должна была быть покинута – то позиция «была оставлена в общем слишком легко». Н.А. Бржозовский вспоминал, что «артиллерийская защита Гродно состояла из нескольких умышленно брошенных негодных тяжелых орудий, дать отпор артиллерии противника не могла, и форты безнаказанно засыпались неприятельскими снарядами. Помощь усталыми соседними частями оказывалась слабо, и дело защиты крепости, далее и города, само собой растаяло»[478].

Как впоследствии докладывал Бржозовский командарму-1, оставленные шесть крепостных орудий не оказали всей помощи, «частью благодаря своей негодности, а частью неопытности оставленных гродненской крепостной артиллерией офицеров». Рапорт начальника инженеров 1-го отдела обороны Гродненской крепости подполковника А.В. Модраха от 24 августа подтверждает решающую роль артиллерии: «вообще положение войск было крайне тяжелое, вследствие отсутствия артиллерийской поддержки с нашей стороны, и это было какое-то безнаказанное для немцев избиение наших героев солдат». В ходе ожесточенного боя к вечеру 19 августа немцы взяли форт №4, а командир гарнизона капитан Н.С. Наркевич пробился к своим с горстью уцелевших защитников в 20 бойцов. Поздним вечером Кайгородов провел совещание с Бржозовским и Душкевичем, и было выяснено, что вследствие нехватки сил и снарядов, и отсутствия резервов, отбить ночью форт №4 вряд ли получится, а без этого «дальнейшая оборона левобережных позиций не давала никаких надежд на успех». Командиры верно посчитали, что отход войск днем 20 августа по трем мостам через реку под ударами германской артиллерии мог привести к катастрофе, и поэтому было принято решение отступить ночью за Неман. На запрос совещания взвесивший вероятные расклады командарм-1 разрешил отход[479].

К 7.00 утра 20 августа все оборонявшиеся на левом берегу соединения благополучно перешли реку, взорвав за собой мосты. Как доносил комендант в рапорте императору, все укрепления левого берега, кроме занятого противником форта №4, были при отходе взорваны. На правом берегу все укрепления были разрушены ранее, и лишь 13-й форт был взорван 21 августа при отходе от линии реки Неман.

Разумеется, противник не мог удовлетвориться взятием только крепостных сооружений на западном берегу Немана, и 20 августа немцы начали обстрел самого города, который в нескольких местах загорелся, после чего они форсировали реку и захватили в городе плацдарм. Рапорт инженера капитана Батюшкина от 25 августа сообщал, что бой начался в городе с раннего утра, причем русские контратаковали и даже взяли 200 пленных. Однако устоять перед артиллерией не удалось: «от усиленного безнаказанного артиллерийского огня, от массового пулеметного и ружейного, наши войска несли большие потери, ослабевали и начали уступать захваченное пространство немцам»[480]. 21-го числа русские войска отступили от линии реки Неман в районе Гродно, оставив город.

Столь недолгая оборона – два с небольшим дня – пусть уже и было решено оставить крепость, возмутила М.В. Алексеева, считавшего, что Гродно вполне могло обороняться еще несколько дней, улучшив возможности полевых армий по закреплению на линии Немана. Во-первых, была преждевременно оставлена рогачевская позиция, так как оборону держали не знавшие местности полевые корпуса 1-й армии, а комендант не указал важности ее удержания. Потери русских составили всего 2тыс. чел. из не менее чем 35тыс., а потому очевидно, что оборона не была упорной. Немцы же атаковали лишь половиной сил из пяти дивизий: 1-я и 2-я ландверные, 37-я пехотная, 75-я и 58-я резервные, что не давало противнику численного перевеса. Во-вторых, Алексеев считал, что следовало оставить побольше крепостной артиллерии, «а не переходить от 74 оставленных орудий прямо к 12». Ведь именно отсутствие артиллерии и позволило меньшему в численности противнику получить успех. Помимо того, артиллерийские офицеры крепости должны были быть посланы в корпуса в качестве наблюдателей, так как местность весьма пересеченная, и для успеха артиллерийской обороны нужны были знакомые с местностью люди[481].

Для расследования оставления крепости Гродно М.В. Алексеев создал специальную комиссию во главе с Л.О. Сирелиусом. Главкосевзап признавал трудность обстановки, что у генерала Кайгородова не было своего гарнизона, а с полевыми войсками он не был знаком, но считал, что комендант все-таки должен был оставить опытных артиллеристов и создать резерв, чтобы удержать Гродно еще на пару суток. Резолюция Алексеева на рапорте Сирелиуса от 19 августа показывает мнение главкосевзапа по вопросу оставления Гродно: «…действительно была такая обстановка, при которой приходилось отвести войска на правый берег Немана, но эту обстановку при надлежащей распорядительности можно было отдалить. Во-первых, не следовало вливать все войска в боевую линию, а необходимо было составить сильный резерв; не сделав этого, лишились возможности своевременно подать поддержки к месту главной атаки в районе 4-го форта, и в бою участвовали главным образом 95-й и 225-й полки, остальные имели дело лишь с передовыми частями. Потери во всех частях были незначительны, всего 2000 на два корпуса; 2) при расположении на позиции вновь прибывших частей комендантом не было указано относительно важности занимаемых участков, и даже командир корпуса не придавал значения позиции у Рогачи, с занятием которой противник мог подавить огнем район форта №4; 3) артиллерийская оборона этих участков была до крайности слаба: всего два и притом никуда негодных орудия, из которых, по словам инженера П. Мудрах, стрелять было нельзя; 4) командирам полевых батарей не придали крепостных артиллеристов, знавших местность, а следовательно имевших возможность дать необходимые указания при ведении обстрела; 5) наблюдателей у батарей у деревни Лабно не было; 6) на важной позиции у Рогачи укрепления не были закончены, и ходов сообщения не было; 7) старших артиллеристов крепостных уволили, и при оставшейся артиллерии оставили неопытную молодежь. Считаю, что при надлежащей распорядительности гродненские позиции можно было бы оборонять 1–2 суток, заставить противника развернуть все направленные силы 5–6 дивизий, не передав только 1–2 дивизии». Главное – дополнительное время для полной эвакуации крепостного имущества и города, которого не хватило[482].

Тем не менее особенных претензий к М.Н. Кайгородову не было, и он продолжил службу в качестве коменданта уже упраздненной крепости, отвечая за надлежащее использование ее эвакуированного имущества. В рапорте уже главнокомандующему армиями Западного фронта А.Е. Эверту от 21 сентября генерал Кайгородов указал, что основной причиной отхода на линию фортов стало отсутствие резервов. Для обороны всего крепостного обвода необходимо 45тыс. чел., а у коменданта было всего 22тыс., поэтому корпуса должны были иметь «местные резервы на занятых ими участках гродненской укрепленной позиции». Комендант признавал, что «укрепление Рогачевской позиции действительно не было вполне закончено, так же как не были в должной мере оборудованы и другие намеченные передовые позиции и даже некоторые из участков крепостного обвода», так как не хватало инженеров и рабочих. Соответственно, Рогачевская позиция могла быть удержана лишь при достаточных силах и артиллерийской крепостной поддержке, а согласно указаниям Алексеева, орудия спешно эвакуировались. В ответ на алексеевский упрек о малом количестве оставленных пушек Кайгородов справедливо заметил, что в указаниях командарма-1 приводился в пример Осовец, где на прикрытие отхода оставили всего 4 орудия, потому и он оставил 12 орудий из первоначально предполагавшихся 74[483].

В отличие от всех прочих русских крепостей Восточного фронта Брест-Литовск – ворота в Белоруссию – стал единственным, что был оставлен вообще без боя – оборона этой заблаговременно подготовленной крепости так и не была испытана в сражении. Фортификация крепости Брест-Литовск состояла из 40 долговременных и полудолговременных укреплений, в том числе 14 фортов, 9 из которых были вынесены вперед, а прочие составили крепостное ядро. Обвод крепости – 28 верст. Крепость являлась важнейшим узлом коммуникаций, так как сюда сходились железные и шоссейные дороги со всех наиболее важных направлений Польши и Белоруссии.

К началу войны Брест состоял из пяти старых фортов второй линии (кирпичных, но усиленных бетонной кладкой) – 5, 6, 7, 8 и 10-й, и одного законченного форта Ж первой линии. Также были закончены строительством три земляных люнета и два кирпичных форта (4-й и 9-й), и старое кирпичное укрепление «Граф Берг». Пять фортов первой линии В, Г, Н, М, И даже не были начаты постройкой, прочие только строились – «эти форты представляли собой груды камней и разрытой земли». Крепость делилась на три отдела, разделенных реками Западный Буг и Мухавец – Тереспольский, Волынский, Кобринский, каждый из которых имел по две линии обороны[484].

В начале войны гарнизон первоначально составляла 38-я пехотная дивизия, по окончании мобилизации ушедшая на фронт, затем ее сменила второочередная 81-я пехотная дивизия, также вскоре отправленная в полевую армию, и, наконец, 22-я и 23-я бригады ополчения. Комендант Брест-Литовска В.А. Лайминг, сообразивший, что ополченские подразделения все равно будут забирать на фронт и текучка войск пехотного гарнизона станет обычным делом, при помощи начальника инженеров И.А. Лидерса сформировал крепостной ополченский полк из 15 рабочих рот. Действительно, указанные ополченские бригады уже в феврале 1915г. участвовали в полевых боях, на смену им прислали 87-ю ополченскую бригаду, которую пришлось вначале обучать. К лету 1915г. генерал Лайминг шесть раз готовил новый гарнизон из переданных ему ополченских дружин, после чего Ставка забирала его в поле. Ко времени оставления крепости в августе Лайминг успел подготовить седьмой гарнизон из новых частей. Разумеется – тоже ополченских, так как получить какие-либо иные подразделения в 1915г. крепость не могла. Военный инженер В.М. Догадин, занимавшийся строительством тыловых укреплений, вспоминал о начале августа, что «в Брест-Литовске в качестве гарнизона были одни ополченцы. Почти все военные инженеры крепости находились на постройке полевых позиций. Значительная часть вооружения крепости была отправлена в действующую полевую армию. А самому Брест-Литовску предстояла скорая осада»[485]. Но вот крепостной полк, утвержденный в штате штабом фронта, все время оставался костяком гарнизона.

На вооружении ополченцев, ввиду нехватки оружия, находились берданки, австрийские винтовки и японские ружья. В связи с тем, что Брест-Литовск к началу войны являлся штатной крепостью, он располагал немалым количеством артиллерии. Часть ее была передана в другие крепости (например, в Ивангрод и Гродно), из части были сформированы полевые дивизионы – две осадные бригады тяжелой артиллерии (в октябре 1914 и апреле 1915), 3-й осадный артиллерийский полк (февраль 1915), 1, 2 и 3-й брест-литовские дивизионы тяжелой артиллерии (весна 1915г.). Помимо того, крепость передала фронту образованные здесь два саперных батальона, семь полевых воздухоплавательных рот, были перевооружены три кронштадтских тяжелых дивизиона. В эти части уходили лучшие артиллерийские офицеры, а половина инженеров осенью 1914г. была отправлена в Ивангород[486].

Однако к августу 1915 г. ситуация несколько выправилась. Во-первых, сюда эвакуировали часть крепостной артиллерии оставленных крепостей; во-вторых, вернулась часть артиллерийского состава. В итоге крепостная артиллерия Бреста насчитывала около 1500 орудий различных систем, в том числе и вывезенные из других крепостей и даже из Варшавы. Количество существенное, даже невзирая на пожар 5 ноября 1914 г., в котором пострадало более 200 орудий. Иной вопрос, что почти все эти орудия являлись сильно устаревшими, так как современные пушки состояли на вооружении полевых войск.

По мере приближения боевых действий к Белоруссии командование Северо-Западного фронта задумалось о составлении гарнизона Брест-Литовска, дабы эти войска успели познакомиться с местностью и не повторилась бы ситуация Новогеоргиевска. Первоначально позиции в Бресте были заняты 14-м армейским корпусом И.П. Войшин-Мурдас-Жилинского; затем решили оставить в качестве гарнизона второочередные 77-ю (Л.С. Барановский) и 81-ю (А.С. Савич) пехотные дивизии. Правда, укрепления являлись не просто слабыми, а заброшенными. Б.В. Геруа вспоминал: «поражало при проходе через линию брустверов и через внутренность крепости, старомодность сооружений и преимущество, отдаваемое дереву и кирпичу для усиления насыпей и убежищ. Убогими выглядели почерневшие и начинающие разлагаться мосты. Пробивающиеся без всякого контроля трава и даже дикие кусты довершали общее впечатление заброшенной господской усадьбы»[487].

Еще в июне, когда главнокомандование Северо-Западного фронта не было уверено в том, что Польша все же будет сдана противнику, М.В. Алексеев рассчитывал в своих оперативных предположениях опираться на тыловые крепости. Поэтому Брест-Литовск стали укреплять даже и в расчете на осаду, тем более что комендант В.А. Лайминг, подобно коменданту Ивангорода А.В. фон Шварцу, был настроен решительно. В середине июля Брест спешно укреплялся войсками, создававшими новые линии обороны перед крепостью[488]. Гарнизон составляли крепостной ополченский полк и 87-я бригада государственного ополчения. План генерала Лайминга по борьбе за крепость заключался в концепции активной обороны: вся резервная артиллерия выставлялась на второй линии оборонительных сооружений, чтобы всегда поддерживать войска первой линии и не допустить ее прорыва. На случай проникновения противника на том или ином участке предполагались контратаки со стороны постоянного гарнизона – крепостного полка.

В результате генерал Лайминг получил приказ довести запасы крепости с шестимесячной нормы до восьмимесячной, чтобы сражаться даже и в условиях полного окружения, если фронт откатится вглубь Белоруссии, после чего в Брест пошли различные грузы, прежде всего – интендантские. Но после падения Новогеоргиевска стало ясно, что изолированные крепости долго не продержатся. Потому прежний приказ М.В. Алексеева был переменен на противоположный, то есть – на срочную эвакуацию. Главный начальник снабжений Северо-Западного фронта отмечал: «легко себе представить, в какое положение это приказание поставило железные дороги, набивавшие Брест-Литовск в срочном порядке дополнительными запасами. Теперь нужно было подавать в адрес этой крепости уже не груженые составы, двигавшиеся туда с полной интенсивностью, а порожняк»[489]. В результате эвакуация Бреста началась, когда противник был уже совсем недалеко от крепости, и полевым войскам пришлось сдерживать его натиск, дабы завершить эту самую эвакуацию.

Эвакуация началась буквально за неделю до оставления крепости, подчинявшейся штабу 3-й армии Л.В. Леша, причем – с самого города, а не с крепости. 5 августа начальник штаба 3-й армии А.К. Байов прислал В.А. Лаймингу телеграмму о полном выселении населения Бреста и его направлении вглубь страны. Дабы выполнить это условие, телеграмма требовала от коменданта обратно «никого не пускать»[490]. Позднее, 31 января 1916г., отчитываясь за эвакуацию западной части Белоруссии, главкозап А.Е. Эверт сообщал М.В. Алексееву об организации эвакуационных мероприятий: «В период отхода армии к Брест-Литовску и далее, через Беловежскую пущу на восток, чины городской и уездной полиции эвакуируемых местностей были прикомандированы к штабам армий и корпусов для своевременного выполнения мероприятий по устройству и направлению беженцев, по сбору различных сведений и вообще, в распоряжение военных властей. Позднее распоряжением округов были командированы чины городской и уездной полиции не эвакуируемых местностей для выполнения полицейских обязанностей в местах, где производились и производятся фортификационные работы». Общее руководство за порядком в тылу в Минской и Смоленской губерниях осуществлял состоявший в резерве чинов при штабе Минского военного округа В.К. Паландер[491].

Через два дня пришел черед самой крепости – 7 августа к Лаймингу прибыл помощник генерал-квартирмейстера Северо-Западного фронта П.П. Лебедев с известием об эвакуации. Очевидно, что М.В. Алексеева еще одолевали сомнения, и вообще было жалко бросать подготовленную крепость, потому что Лебедев передал коменданту вопрос главкосевзапа – возможна ли оборона в окружении? Лайминг вспоминал: «могу ли я поручиться за то, что крепость Брест-Литовск выдержит осаду в течение нескольких месяцев. На это я высказал, что могу поручиться только за одно, что не сдам крепости, но не могу поручиться за то, сколько времени крепость выдержит осаду», так как гарнизон постоянно менялся. Стало ясно, что крепость все равно будет обречена. Доверенным лицом Алексеева по эвакуации крепости стал начальник военно-хозяйственного отдела штаба 3-й армии В.Л. Коллонтай, прибывший вечером 7 августа. Было решено, что штаб крепости (прежде всего начальник штаба Н.Г. Филимонов) отвечает за вывоз крепостного имущества, а Коллонтай – военного. В этот же день было прислано повеление «эвакуировать крепость, взорвать и уничтожить все, что не будет вывезено», для чего дополнительно выделялись 28 рабочих рот. Предполагавший подобное развитие событий комендант был готов к эвакуации, и вечером того же дня в Гомель был отправлен первый эшелон с артиллерийским имуществом – 38 вагонов и платформ[492].

Телеграмма М.В. Алексеева коменданту В.А. Лаймингу, командарму-4 А.Е. Эверту и командарму-3 Л.В. Лешу от 8 августа предписывала порядок действий: «Верховный главнокомандующий повелел держать линию Бреста, пользуясь крепостью насколько обстановка позволит. Армии по обе стороны крепости должны содействовать всеми силами ее удержанию, но когда обстановка вынудит их отход, то в крепость Брест не запирать гарнизон, а по мере отхода взрывать форты». На первом месте стоит эвакуация боеприпасов, причем в случае необходимости их можно раздавать войскам 3-й и 4-й армий. Так как крепость находится в сфере ответственности 3-й армии, то именно Леш должен оказать «самое энергичное содействие эвакуации крепости всеми своими перевозочными средствами, имея в виду, что важно отвезти имущество хотя бы на несколько переходов от крепости, дабы там погрузить его на железную дорогу». В свою очередь, Леш телеграфировал Лаймингу: «ввиду того, что отход соседней 4-й армии может заставить отойти и нашу армию, предписываю: 1). Немедленно подготовить к взрыву все форты и опорные пункты, особенно находящиеся на правом берегу Буга… 2). Батареи восточных фортов снять, на остальных же сперва снять лучшие орудия, подготовив оставшиеся к порче, если снять их не будет времени… кроме эвакуации крепости, следует позаботиться о подготовке к приведению всего оставшегося в негодность»[493].

На следующий день гарнизон приступил к активным эвакуационным мероприятиям, отправляя первыми в тыл важнейшие грузы и различные службы, так как население Бреста уже было эвакуировано и в доступности не было ни продовольствия, ни предметов первой необходимости. Днем генерал Леш сам приехал в Брест, оценил хаотичность эвакуации и приказал грузить только военное имущество, бросая ненужное: «сам видел, как погружали разный хлам вроде старых верстаков и т. п… видел как на погрузке, так и на пути к железной дороге целые возы с мебелью, пианино и т.п. домашними вещами. Нижние чины тоже загромождают вагоны своими сундуками. Предписываю безжалостно мебель и тому подобные домашние вещи сбрасывать с возов и погрузочных платформ и даже уничтожать». Артиллерийские грузы направлялись в Москву, инженерные – в Бобруйск, интендантские – в Барановичи, Лунинец и Гомель; «поезда со смешанным грузом и даже без провожатых» также отправлялись в Москву. При эвакуации были вывезены крепостной штандарт, крепостной флаг, почетные ключи и части знамени 151-го Пятигорского пехотного полка, которые были сданы на хранение коменданту Москвы[494].

Немцы ставили взятие Брест-Литовска важной задачей для себя, и потому эвакуация Тереспольского отдела производилась уже в условиях артиллерийского боя с противником. Руководивший неприятелькими войсками на данном направлении А. фон Макензен записывал в дневнике: «двигаться дальше вглубь России я считаю нецелесообразным». И далее – «взятие Брест-Литовска создает прекрасную базу для оборонительной войны на востоке и одновременно отнимет у русских фундамент, который они создали для продолжения войны против нас»[495]. Соответственно, комендант должен был одновременно и вывозить артиллерию, и поддерживать дравшиеся с наседавшими немцами войска 3-й армии. Лайминг принял нетривиальное решение: по его распоряжению снимались по три орудия с каждой батареи, а одно оставалось «до последнего дня», тем самым имитируя сопротивление всей крепости. До самого конца оставалась одна 10-дм пушка и противоштурмовые орудия, которые обрекались на уничтожение. Одновременно минировались крепостные укрепления и мосты, подрывом которых занимался командир Морского полка особого назначения Г.Н. Мазуров, взрывавший мосты в Ивангороде. Русским не удалось вывезти часть варшавского артиллерийского склада (о его вывозе Лайминг ходатайствовал еще до начала эвакуации) и часть черного артиллерийского пороха, который был затоплен в реке Мухавец.

Крепостные форты, укрепления и мосты были взорваны в ночь с 12 на 13 августа; остававшиеся постройки, равно как и сам город Брест-Литовск – были сожжены. Великий князь Николай Николаевич 15 августа телеграфировал императору, что, по донесению Л.В. Леша, «отход войск из Бреста совершился благополучно»; осталось «значительное количество чугунных снарядов, пироксилина и черного пороха». Интендантские запасы были частью розданы войскам и частью сожжены[496]. Сам В.А. Лайминг в рапорте на имя Николая II от 18 августа подытоживал: «город, ранее очищенный от жителей, сгорел в ночь с 12 на 13 августа». В период эвакуации «всеми чинами крепости были употреблены сверхчеловеческие усилия для того, чтобы в течение пяти дней вывезти из крепости все ценное имущество, которое свозилось в первоклассную крепость годами и даже десятилетиями»[497].

Противник сознавал, что оставление Брест-Литовска было неизбежным, ввиду невозможности сопротивления в полной осаде. Генерал-квартирмейстер штаба Гинденбурга М. Гофман впоследствии писал: «русское командование сильно преувеличивало, должно быть, ценность таких устарелых крепостей, как Новогеоргиевск, если оно решило оборонять ее и оставить в ней гарнизон в 80тыс. человек. Горькие уроки, полученные русскими в Новогеоргиевске и Ковно, привели, очевидно, к тому, что русскими не было сделано даже попытки защищать более сильный Брест-Литовск»[498]. Однако Макензен считал, что русским следовало бы побороться в районе крепости, использовав ее возможности для сражения, а не просто бросать и отступать. Побывав в захваченном Бресте, Макензен заметил, что «крепостные сооружения почти не повреждены. Трудно понять, почему русские так быстро и почти без серьезного сопротивления отдали так долго и основательно обустраиваемую для длительного сопротивления крепость». Брест-Литовск был абсолютно пуст и разрушен: «Город представляет собой огромные, еще горящие и дымящиеся руины»; выжжены были и окрестные деревни[499].

Эвакуированное из крепостей имущество преимущественно перевозилось в Минский военный округ и в Москву и Московскую губернию, в том числе и то, что только шло в крепости, которые уже были оставлены. Например, во второй декаде августа в Москву прибыл эшелон 11-дм орудий для крепости Гродно – 4 пушки из Севастополя с оборудованием и боеприпасами. К 20 августа в районе Бобруйска скопилось более 2тыс. вагонов артиллерийского крепостного имущества. Разгрузка шла в Можайске – сюда пришло имущество прежде всего из Бреста – в конце августа в Москву прибыла брестская крепостная артиллерия: 250 офицеров, 20 000 солдат, 1000 лошадей, 1000 орудий и 11 поездов со снарядами. Наплыв крепостного имущества перегружал возможности Московского региона по хранению, что фиксировалось не только военными, но и гражданскими властями. Например, телеграмма московского губернатора Н.Л. Муравьева в МВД от 12 сентября указала, что в Москву прибыла артиллерия из Бреста, Ковно, Ивангорода, Осовца, Гродно – это свыше 40тыс. чел. личного состава, свыше миллиона снарядов, порох, взрывчатка и проч.[500]

По приказу М.В. Алексеева именно комендант Брест-Литовска В.А. Лайминг, занявший должность командующего крепостными и осадными артиллериями, расположенными в г. Москве и ее окрестностях, возглавил неблагодарную на первый взгляд работу по созданию полевых батарей тяжелой артиллерии из эвакуированных крепостных орудий. Фронт отчаянно нуждался в тяжелой артиллерии, современные тяжелые гаубицы в России не производились, поставки из-за рубежа были минимальны. Поэтому, следовало самим создать парк тяжелых орудий, пусть и устаревших, но все-таки способных усиливать оборонительный фронт полевых армий. Примечательно, что использовать предполагалось максимум крепостных пушек, благо что крепостей на Восточном фронте уже не осталось, а значит предстояла лишь полевая борьба. Доклад генерала для поручений по артиллерийской части при штабе Юго-Западного фронта А.А. Шихлинского от 17 августа отметил, что осадные артиллерийские бригады слишком громоздки для действий в поле. Поэтому будущие соединения тяжелой артиллерии следует разделить на две группы: 1. Позиционная (осадная) артиллерия, двигающаяся по железным дорогам и шоссе, 2. Полевая тяжелая артиллерия, возимая на лошадях[501].

Телеграмма дежурного генерала Ставки П.К. Кондзеровского в Генеральный штаб сообщала, что Лаймингу сделано распоряжение сформировать 7 тяжелых артиллерийских бригад по 3 дивизиона (три 4-орудийные батареи), 6 осадных артиллерийских дивизионов, каждый из двух 4-орудийных батарей из 6-дм пушек, одну 2-орудийную батарею системы Канэ. Более современные 6-дм гаубицы должны быть разосланы в полевые войска на замену вышедшим из строя орудиям. Для выполнения задачи требовалась не только надлежащая организация и распорядительность, но и поддержка оборонных предприятий. 23 ноября Лайминг сообщал, что «готовность формируемых им в Москве артиллерийских частей зависит главным образом от снабжения этих частей приспособлениями для стрельбы из осадных орудий без платформ». Они были заказаны петроградскому Арсеналу в количестве 500 комплектов[502].

Всего же при эвакуации Бреста вывезли 1144 орудия. В том числе: 2 – 10-дм береговые пушки, 4–6-дм пушки Канэ, 20 – 6-дм пушек в 200 пудов, 64 – 6-дм пушек в 190 пудов, 200 – 6-дм пушек в 120 пудов, 100 – 42-лин орудий образца 1877г., 24 – 3-дм противоаэропланных пушки, 32 – 3-дм противоштурмовых орудий образца 1910г., 480 легких пушек образца 1877 и 1895гг., 58 капонирных пушек образца 1877г., 60–57-мм капонирных пушек, 16 – 6-дм гаубиц образца 1910г., 24–48-лин. пушки образца 1910г., 16 – 8-дм мортир образца 1877г., 20 – 6-дм медных мортир, 24 – 6-дм полевые мортиры образца 1866г.[503]

11 февраля 1916г. В.А. Лайминг вступил в исполнение обязанностей главного руководителя ликвидации крепостных управлений эвакуированных крепостей. В этой должности ему подчинялись другие коменданты, пока не получившие назначения на фронт, а занимавшиеся выполнением тыловых задач по разбору и оптимизации крепостного имущества. В подчинение Лайминга вошли комендант Гродно М.Н. Кайгородов, и.д. коменданта Ковно Н.Я. Лопушанский, и.д. коменданта Ивангорода Е.И. Попов. Интересно, что весной 1916г. по приказу Ставки В.А. Лайминг формировал в Чернигове военно-голубиное депо из Брест-Литовской, Варшавской, Ивангородской и Барановичской военно-голубиных станций. Костяк структуры составила возглавляемая подполковником П.Н. Насоновым Брестская станция из почти 2тыс. голубей[504].

Оставление «мускулов» обороны невероятно оголило и русские «нервы» войны – железнодорожную инфраструктуру. Помимо своего назначения в качестве крепости Брест-Литовск, как и другие эвакуируемые укрепления восточной части Польши, являлся узлом коммуникаций. Ведь в чем заключалось дополнительное значение этих пунктов, кроме того, что они являлись крепостями? Дело в том, что именно на данном рубеже обрывалась русская стратегическая железнодорожная сеть: Белосток – Брест – Ковель: «Брест и Белосток – это были последние ворота перед выходом из Польши»[505]. Оставляя все эти географические пункты, русские армии отталкивались в инфраструктурное бездорожье, что до предела затрудняло перегруппировки войск между фронтами и даже отдельными армиями одного и того же фронта.

Переброски же грузов и людей вокруг Полесья вообще становились непосильной задачей, что отчетливо сказалось в следующем 1916г., в ходе Брусиловского прорыва. Единственной рокадной железнодорожной магистралью после потери Бреста и Ковеля оставалось направление через Барановичи – Вильно. Начальник военных сообщений Ставки С.А. Ронжин впоследствии писал: «восточнее линии крепостей Ковно – Гродно – Брест-Литовск, театр военных действий в отношении путей сообщения подготовки не получил»[506]. Таким образом, падение русских крепостей имело своим прямым следствием критическую бедность русской стороны в железнодорожных коммуникациях. На войне одно всегда тянет за собой другое, все взаимозависимо. Крепости и железные дороги настолько зависели друг от друга, что, теряя одно, непременно теряешь и другое.