Итак, при отступлении из Польши, Литвы и Западной Белоруссии русское командование пыталось опираться на крепостные районы, дабы приостановить атаки противника. Последней линией русских крепостей на реках Неман и Западный Буг были Ковно, Гродно и Брест-Литовск. К лету 1915 г. крепости последней линии обороны, на которой главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта М.В. Алексеев рассчитывал остановить неприятеля, не были в должной мере готовы к оборонительным действиям сами по себе. Исправить полностью недостатки укреплений также не было возможности. Поэтому крепости могли выполнять лишь функции усиленного участка обороны в связке с полевыми армиями. Следовательно, успех действий крепостей прежде всего зависел от общей обстановки на фронте.
Первой из перечисленных в бой вступила крепость Ковно, прикрываясь которой Алексеев рассчитывал образовать маневренную группу с целью мощного контрудара по немцам. Прекрасно сознававшее ситуацию германское командование – в середине июля М. Гофман записывал в дневнике, что рассчитывает через пару недель взять Ковно: «этим мы обеспечили бы наше левое крыло сильной позицией и имели бы возможность наступать на свободные русские фланги»[362], – нанесло одновременный удар по оставшимся в Польше крепостям. В ночь с 25 на 26 июля Новогеоргиевск был полностью блокирован, а 10-я германская армия начала осаду Ковно: «Ковно запирает Кенигсберг – Петербургскую железную дорогу, облегчает переброску значительных сил через Неман и Вилию, и представляет собой надежную опору для русских войск, действующих в Неманском районе»[363].
24 июля неприятель подошел к крепостным фортам, долженствовавшим прикрывать сосредоточение русских резервов у Вильно. На следующий день великий князь Николай Николаевич телеграфировал императору о начавшихся боях на фортах занеманского отдела обороны. Немцы подошли к Ковно на 5–6 верст, «батареи Ковны ведут непрерывный огонь»[364]. Невзирая на тот факт, что более тысячи орудий крепости в большей своей части были устаревшими, образца 1867 и 1877гг., в Ковно стояли и новые орудия, в том числе две 10-дюймовые пушки с дальностью стрельбы свыше 18 км.
В кампанию 1914г. крепость Ковно располагалась в относительном тылу армий Северо-Западного фронта и служила резервуаром сил и средств ведения боя для полевых войск. На всякий случай крепость готовилась к вероятной обороне – так, «ввиду возможности обложения крепости Ковно», 19 июля, в первый день войны, МВД перевело ковенскому губернатору 300тыс. руб. «на заготовку потребного для населения продовольствия». Через три дня были разосланы телеграммы киевскому генерал-губернатору и виленскому, лифляндскому, бессарабскому, ковенскому, курляндскому и эстляндскому губернаторам с разрешением «раздать населению общественные хлебные запасы» в случае вторжения неприятеля[365]. Весной 1915 г. крепость по-прежнему оставалась вне активных боевых действий. Казалось бы, что времени для дальнейшего ее укрепления было достаточно, однако комендант В.Н. Григорьев не предпринимал бурной деятельности, пустив дела на самотек.
Казалось, что бесславная эпопея Новогеоргиевска будет воспроизведена противником, также располагавшим могущественной артиллерией, однако здесь дело обстояло несколько иначе. Крепость Ковно, закрывавшая переправу через Неман, находилась в общем оборонительном фронте с полевыми войсками, откатившимися за рубеж Немана и готовившими контрнаступление. Если Новогеоргиевск оставался в изолированном положении, и максимум можно было рассчитывать лишь на то, что немцы притянут для его блокады какие-то резервные соединения, то Ковно являлось наиболее мощным участком русской обороны по Неману. Фронт 10-й армии Е.А. Радкевича, протягивавшийся по рубежу реки Неман на его западном берегу, упирался своим левым флангом в Ковно. Непосредственное прикрытие фланга 10-й армии в районе Ковно осуществлял 34-й армейский корпус Ф.М. Вебеля.
Таким образом, крепость находилась в общем оборонительном фронте с полевыми войсками, не могла быть окружена противником, а потому имела все шансы для успешной обороны. Именно в таких условиях в августе 1914 г. крепость Ивангород принял А.В. фон Шварц. Причем, в отличие от Ковно, в котором перед войной все же шло строительство фортификационных сооружений, Ивангород не был вообще заранее подготовлен к обороне. Комендант в сжатые сроки перебросил в крепость артиллерию, укрепил наиболее доступные участки и потому смог сделать значение обороны Ивангорода одним из ключевых эпизодов Варшавско-Ивангородской операции. Не сумев взять Ивангород, австро-германцы были вынуждены перенести удар на Варшаву, что позволило русским выиграть время для перегруппировки и перейти в контрнаступление.
В Ковно наличествовала только линия старых фортов, непосредственно располагавшаяся на городских окраинах – главная линия обороны (занеманский фронт крепости, форты №1–5, промежуточные укрепления №1–3 и участок обороны по реке Вилия, форты №6–7) была построена в 1883г. Согласно предположениям о перестройке крепостей, утвержденным в 1911г., укрепления должны были быть вынесены на 5–8км от города, но сделать этого не успели. Гарнизон называл старые крепостные форты, не могущие выдержать обстрела тяжелой артиллерией, «братскими могилами», а потому не особенно упорствовал в их защите. Слабость фортификационных сооружений сознавалась высшими штабами: «крепость эта совсем не была закончена перестройкой по плану 1911г. Фактически не было построено на намеченном обводе ни одного нового форта, а были созданы только группы окопов, и в нескольких местах имелись зачатки бетонных убежищ. Передовые позиции представляли собой незаконченные нагромождения окопов со слабыми проволочными препятствиями впереди, при отсутствии надлежащих убежищ и ходов сообщения с тылом»[366].
Однако же Ивангород в 1914 г. находился в худшем положении. Да и гарнизон его по численности был слабее, не говоря уже о крепостной артиллерии. Поэтому, даже с подвозом германских тяжелых батарей, Ковно должна была продержаться какое-то время, обеспечивая подготовку запланированного штабом Северо-Западного фронта контрнаступления. Тем более, что крепость была расположена на обоих берегах Немана, а потому могла вести сопротивление от рубежа к рубежу. Другое дело, что прошел уже почти год войны, а комендант Ковно В.Н. Григорьев практически ничего не сделал для усиления ее боеспособности.
Ничего – для укрепления обороноспособности крепости, но в выполнении ненужных указаний Ставки комендант, напротив, усердствовал. Так, 13 мая В.Н. Григорьев телеграфировал генерал-квартирмейстеру штаба Северо-Западного фронта М.С. Пустовойтенко, что из города Ковно выселили около 30тыс. еврейского населения, после чего в нем осталось не более 18тыс., из коих при подходе противника будет выселено еще 8тыс. детей, женщин и нетрудоспособных. Так как продовольствия не хватает (хлеб есть, но нет мяса и сала, масла и сахара), требуется 400тыс. руб. на покупку запасов для города на полгода. Численность гарнизона – 62тыс. чел. и 3,4тыс. лошадей, которому также требуется запасов на полгода (считалось, что крепость продержится в осаде именно этот срок), почему следует подвозить живой скот, ибо консервов хватит лишь на 52 дня[367].
Действия военных властей подтверждались гражданскими. Ковенский губернатор Н.Д. Грязев 8 июня докладывал, что по приказу командарма-10 были «поголовно выселены евреи, проживавшие к западу от линии Рига – Бауск – Поневеж – Вилькомир – Ковна», «захваченные немцами местности разорены; в Россиенском и Шавельском уездах сожжено множество селений. Жители разоренных местностей испытывают нужду, но постигшее их бедствие переносят спокойно. Выселившееся из района боевых действий население ютится в селениях и лесах в тылу наших армий»[368]. Таким образом, вместо того, чтобы укреплять собственно саму крепость, совершенствовать ее оборону и готовить гарнизон, комендант больше концентрировался на организации принудительного беженства, тем самым якобы обеспечивая надежный тыл. Разумеется, когда враг подошел к Ковно, это не помогло.
Если крепость остается крепостью, то ее надо укреплять и обеспечивать боеспособным гарнизоном. Да, состав гарнизона зависел от Ставки и штаба Северо-Западного фронта, но все-таки крепость всегда имела какие-то подразделения – те же, к примеру, ополченские дружины, которые постепенно забирались на фронт. Казалось бы, что усилиями этих людей можно было бы озаботиться подготовкой крепости к обороне. Комендант же, очевидно, полагал, что до стен Ковно война не дойдет никогда. Офицер-эмигрант В. Кочубей вспоминал: «то, что в течение 11 месяцев от начала войны Ковно, которое за это время уже не раз могло быть втянуто событиями на фронте в район непосредственных боевых действий, не было еще приведено в оборонительное состояние, а также тот факт, что лежащие на непосредственных подступах к этой крепости Козловорудские леса совершенно не были приспособлены для обороны – это одно из величайших преступлений Главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта генерала Рузского, который за десять месяцев своего командования не потрудился даже заинтересоваться тем, в каком состоянии находится обороноспособность этой крепости и что, вообще, происходит в ее районе»[369]. Правда, Рузский командовал фронтом 6,5 месяцев, а затем его сменил Алексеев. И в любом случае, укреплять подступы к крепости должен ее комендант, а не командующий фронтом.
Пусть и с опозданием, но после доклада Ф.Ф. Палицына о неудовлетворительном состоянии обороноспособности Ковно уже новый главкосевзап М.В. Алексеев обратил свое внимание на крепость. Также внимание штаба фронта привлекли рапорты ряда строевых начальников, по достоинству оценивших полное отсутствие работы по организации обороны Ковно. Характер возведенных между фортами укреплений и окопов совершенно не отвечал опыту войны. Например, в крепости было совершенно безграмотное расположение артиллерии, вплоть до того, что батареи располагались перед оврагами и на опушках. Огонь велся наугад, по требованию пехотного начальства, чтобы «подбодрить пехоту». В итоге крепостная артиллерия, состоявшая из четырех с лишним сотен орудий, истратила огромное количество снарядов, до 300–400 выстрелов на пушку, но добилась минимальных результатов. Недаром после падения крепости судили коменданта, начальника штаба и начальника артиллерии крепости.
Перед двигавшимися к крепости Ковно германцами с боями откатывался кавалерийский Вилькомирский отряд М.С. Тюлина, костяк которого составляла 2-я кубанская казачья дивизия. Прямо на крепость отступала Отдельная Терская казачья бригада. В подчинении генерала Тюлина находились также 12 батальонов 2-й Финляндской дивизии. Эти войска должны были усилить фланговую оборону крепости, не допуская обхода ее выдвинутых на север и юг фортов.
Как и все прочие крепостные гарнизоны, ковенский гарнизон также являлся слабым по своему составу. Все лучшие войска уже давным-давно дрались в поле. В гарнизон крепости входили слабая 104-я пехотная дивизия (А.А. Цицович), полуразложившаяся 124-я пехотная дивизия (Н.Я. Лопушанский), собранная наспех Сводная пограничная дивизия (Ф.Н. Транковский) и 102-я ополченская бригада. Указанные пехотные дивизии были только в июле сформированы из ополченских дружин, а потому пока еще не представляли из себя должной силы. Для усиления обороноспособности 2 июня в район Ковно были переброшены еще 68-я пехотная дивизия (А.Н. Апрелев) из 5-й армии и полк офицерской стрелковой школы из 2-й армии. Эти войска напрямую подчинялись коменданту В.Н. Григорьеву. Сама же крепость из подчинения штабу 10-й армии переводилась в прямое подчинение штабу Северо-Западного фронта. Все-таки 4,5 дивизии, пусть и слабые, но опиравшиеся на поддержку крепостной артиллерии, должны были сцементировать русскую оборону по Неману.
Слабость гарнизона сознавалась в Ставке, а потому штаб Северо-Западного фронта получил приказ усилить крепость еще и 2-й Финляндской стрелковой дивизией. Это было сделать тем проще, что финляндцы и без того отходили к крепостным фортам в составе Вилькомирского отряда генерала Тюлина. Однако как раз накануне принимаемого решения комендант, воспользовавшись тем, что на одном из участков крепостной позиции были отогнаны неприятельские авангарды, прислал великому князю Николаю Николаевичу хвалебную телеграмму, где расписывалась высокая боеготовность крепости. Этот бой по случайности совпал с одним из семейных праздников Верховного главнокомандующего, и генерал Григорьев поспешил с выражением верноподданнических чувств. В Ставке решили, что гарнизон боеспособен, непосредственная помощь ему не требуется, а потому 2-я Финляндская стрелковая дивизия была отправлена в состав 34-го армейского корпуса с задачей удержания Вилькомира, чтобы отразить угрозу обхода Ковно с южного фланга.
Таким образом, вследствие действий коменданта В.Н. Григорьева, крепость не только не была укреплена, но даже и не получила надлежащего пехотного усиления. Личные качества коменданта оцениваются современниками не то чтобы невысоко, а до положения «ниже некуда». Например, командир 6-го финляндского стрелкового полка (то есть он также мог бы попасть в гарнизон Ковно) А.А. Свечин откровенно называет В.Н. Григорьева «кретином»: «генерал Григорьев иногда выступал в печати со статьями совершено скандальной глупости, недостатки его мышления были общеизвестны. Но почему-то… создалось убеждение, что человек определенно глупый должен быть упорным; поэтому его держали комендантом важной крепости, с массой технических средств»[370].
Эти качества проявились и в период штурма. Когда немцы уже обстреливали Ковно, комендант даже и не пытался организовывать оборону, предпочитая вместо присутствия на атакуемых участках оставаться в своем доме. Об этом рассказывает полковник Генерального штаба В.Н. фон Дрейер, отправленный начальником Терской бригады генералом В.М. Хитрово для выяснения обстановки в крепости. Дрейер говорит, что когда он прибыл в Ковно, то комендант и начальник артиллерии крепости мирно беседовали в особняке коменданта. Попутно высокопоставленные чины, несущие ответственность не только за успешную оборону крепости, но и за успех перегруппировки полевых армий, выгоняли из цветника кошку, чтобы она не испортила цветы[371]. Наверное, все-таки в момент штурма комендант и начальник крепостной артиллерии должны заниматься чем-то другим, нежели кошками и цветниками?
Вдобавок ко всему, офицеры введенных в Ковно в качестве гарнизона частей и соединений не успели даже ознакомиться с планами крепости и подступами к оборонительным участкам. Комендант не сделал ничего, чтобы познакомить офицерский состав подчиненных ему почти четырех дивизий с общим планом обороны. Войска были просто распределены по участкам, и о положении соседей ничего не знали. Вероятнее всего, что никакого плана обороны вообще не существовало. О беспорядке и хаосе в организации обороны в штаб Северо-Западного фронта доносили многие командиры проходивших мимо ковенского крепостного района частей, но Григорьев так и не был смещен до самого конца.
Правда, противника все эти сложности не волновали. После 8-дневной артиллерийской подготовки и двух неудачных штурмов (28 июля и 1 августа), 3-го числа немцы все-таки прорвались сквозь линию фортов, защищаемых резервными ополченскими дивизиями. Телеграмма Николая Николаевича императору от 28 июля сообщила, что неприятельская осадная артиллерия начала бомбардировку после полуночи, около 3.00 ночи – немцы начали штурм, который к 5.00 был полностью отбит. Утром противник вновь перешел к ураганной бомбардировке. С наступлением темноты – новый штурм, который был отбит контратакой резервов[372]. Но упорство немцев оказалось вознаграждено.
Во главе штурмующих германских войск стоял К. фон Литцман – командир 40-го резервного корпуса. Именно его соединение – 3-я гвардейская резервная дивизия – шла на острие прорыва группы Р. фон Шеффер-Бояделя из «лодзинского мешка» в ходе Лодзинской операции ноября 1914г. Как и под Льежем и Новогеоргиевском, немцы сосредоточили свою тяжелую артиллерию против части фортов и ворвались туда, а также в самый город Ковно. Германская артиллерия простреливала весь периметр обороны, так как укрепления и форты были прижаты к Неману и самому городу, а потому часть снарядов неизбежно попадала и по гражданским объектам. Например – награждение шоферов Е. Меркулова, С Кузнецова и Ф. Коровацкого за Ковно: «под сильным действительным неприятельским огнем во время бомбардировки крепости Ковно вывозили на автомобилях раненых из линии боя с центральной ограды на перевязочные пункты и по госпиталям в городе»[373].
О ходе боевых действий за крепость говорит Журнал военных действий Ковно. В час ночи 26 июля «противник открыл артиллерийский огонь по позициям северного участка 1-го отдела обороны, доведя его к двум часам ночи до ураганного». В 3.00 немцы пошли на штурм передовых позиций; контратака 490-й дружины восстановила положение, но в 4.00 утра немцы ворвались в передовые окопы, откуда вновь были выбиты. Днем 26 июля немцы вновь открыли ураганный огонь, разрушив передовые окопы. 14,5-дм пушки стали бить по 3-му форту и центральной ограде. Ответный огонь крепостной артиллерии к вечеру 26 июля тоже «был доведен до степени ураганного». В 20.00 – новый штурм, причем бой шел и ночью. В целом с 3.00 ночи 27 июля штурм был отбит. Получив известие об отбитии штурма, М.В. Алексеев телеграфировал: «Благодарю гарнизон крепости за стойкий достойный отпор немцам ночью 26 июля»[374].
В ходе боев 26–27 июля крепость израсходовала свои пехотные резервы, о чем Григорьев доложил в штаб фронта. Алексеев поручил командарму-10 Е.А. Радкевичу, которому подчинялся район обороны Ковно, образовать резерв из состава своей армии и усилить гарнизон двумя сибирскими стрелковыми полками и вторым полком 104-й пехотной дивизии – «нужно отстоять во что бы то ни стало крепостные позиции». Комендант также телеграфировал начальнику штаба фронта А.А. Гулевичу, что гарнизон сильно пострадал и необходима атака 10-й армии в тыл германскому осадному корпусу, чтобы вынудить немцев оттащить свою тяжелую артиллерию и тем обеспечить успех обороны. Григорьев просил и о присылке в крепость «полевых стойких войск». В частности, было отмечено, что наиболее сильно пострадал 1-й пограничный полк: в 1-м батальоне осталось 14 солдат, во 2-м – 230, в 3-м – 123. В целом же гарнизон 1-го отдела обороны потерял половину состава. Вдобавок, прибывшие в крепость на помощь 415-й Бахмутский и 416-й Верхне-Днепровский пехотные полки имели японские винтовки по 315 патронов, а запаса таких патронов не было. Вечером 29 июля Григорьев сообщил в штаб 10-й армии, что нужна первоочередная пехотная дивизия в гарнизон и атака войсками армии немцев во фланг, так как потери большие, смены и резервов нет. Также он просил дать 2,5млн японских патронов для прибывших полков. Отвечая на запрос коменданта, начальник штаба 10-й армии И.И. Попов сообщил, что армия готовит атаку в тыл немцам, дабы ослабить давление на крепость[375].
Очевидно, что ситуация с обороной Ковно складывалась тяжелая, невзирая на отражение первых штурмов, а крепость была необходима Алексееву, напомним, для организации контрудара, на что требовалось время. Поэтому по поручению Алексеева 30 июля в Ковно прибыли из 10-й армии генерал для поручений при командарме-10 Г.М. Некрашевич и из штаба фронта генерал для поручений при главкосевзапе А.-А. Шихлинский. Они должны были ознакомиться с обстановкой и узнать, чем может помочь крепости 10-я армия[376]. В 11.00 началась новая бомбардировка крепости, и через полтора часа немцы пошли на новый штурм. Посланцы сами убедились, что войска гарнизона 1-го отдела обороны бились без отдыха и замены несколько дней, а «артиллерия наша и противника вела огонь наибольшего напряжения. Боем руководил сам комендант крепости». За ночь были отбиты 4 попытки штурма. Телеграмма В.Н. Григорьева Е.А. Радкевичу утром 31 июля надрывалась о поддержке: «Непрерывными боями гарнизон крепости страшно утомлен, сменить усталых и измученных людей некем, так как ¾ всего гарнизона находится в 1-м отделе обороны… Необходима спешная присылка бригады пехоты на усиление гарнизона… чтобы часть людей могла отдыхать. Иначе напряжение может превзойти напряжение человеческих сил»[377].
Сражающиеся перемешались, а почти все офицеры и унтер-офицеры погибли, что вызвало падение дисциплины, бегство в тыл и необоснованную сдачу в плен[378]. Часть личного состава бросала оружие, сдаваясь противнику при первых выстрелах, а некоторые форты, напротив, дрались до последнего патрона. Например, одна из ополченских дружин (7-я ковенская) была брошена в контратаку, но, дойдя до противника, она в полном составе бросила винтовки и сдалась. Что и неудивительно: необстрелянные войска никоим образом не смогут прорвать насыщенную пулеметами оборону. В то же время часть отделов крепости еще продолжала сопротивление. Упорство того или иного соединения в плотном бою показывают цифры потерь. А.А. Свечин заметил, что Пограничная дивизия потеряла слишком мало людей в бою за Ковно – около тысячи человек при том, что насчитывала 9тыс. Правда, ⅘ состава – это были необученные новобранцы: «пограничная дивизия комплектовалась непосредственно новобранцами, а не людьми, прошедшими хотя бы некоторый курс обучения в запасных батальонах». Напротив, 124-я пехотная дивизия из ополченцев сильно пострадала, потеряв массу людей пленными – на 7 батальонов в ней осталось лишь 3,5тыс. солдат при 7 пулеметах и 18 орудиях[379]. Неудивительно, что первоначально командовавший 1-м отделом обороны начальник Сводной пограничной пехотной дивизии Ф.Н. Транковский 3 августа был смещен. В этот день был контужен энергичный и деятельный командир 1-й бригады Пограничной дивизии – А.К. Кренке, после чего несостоятельность Транковского как руководителя 1-го отдела обороны стала явной, и его заменили командиром 104-й пехотной дивизии А.А. Цицовичем.
Как бы то ни было, сражение в районе Ковно было общим, и помощи крепости не дали. Около 19.00 2 августа И.И. Попов сообщил начальнику штаба Ковенской крепости В.К. Бурковскому: «Прошу верить, что вся 10-я армия горит желанием помочь вам всем, чем только может, но к сожалению, громадный фронт, который приходится удерживать, не давал до сих пор возможности притянуть значительные силы для помощи крепости». В итоге в ночь с 1 на 2 августа противник занял часть позиций 1-го отдела обороны, «нанеся громадные потери гарнизону крепости». От полка стрелковой школы осталась одна 6-я рота, бывшая в резерве, а от прочих пяти рот – 150 солдат и 4 офицера. С утра 2 августа противник обстреливал район старого города, в том числе крепостной госпиталь, где были погибшие. Журнал военных действий Ковно отмечает, что «около 6 часов вечера неприятель стал прорываться к 2-му форту, нанося гарнизону огромные потери артиллерийским огнем. Много снарядов стало попадать в город, и положение стало критическим», так как после 9-дневного обстрела 1, 2 и 3-й форты пришли в полную негодность[380].
В 23.00 2 августа Бурковский телеграфировал Попову, что войска отошли на линию фортов – «положение с каждым часом ухудшается, необходима скорейшая помощь извне». В 3.00 ночи Григорьев сообщил, что неприятельский штурм отбит, но гарнизон оттеснен вглубь крепости; причина неуспеха – «страшная артиллерия противника и неустойчивость ополченцев и пограничников». Противник меж тем лишь усилиливал натиск, дожимая обороняющихся, тем более, что стало понятно, что в крепости нет резервов, а имеющиеся войска до крайности измотаны, раз некоторые подразделения стали сдаваться в плен. До 11.00 утра 3 августа немцы обстреливали крепость, а затем опять пошли на штурм; линия разрушенных фортов переходила из рук в руки. В шесть вечера В.К. Бурковский телеграфировал в штаб Северо-Западного фронта, что форты переходят из рук в руки, на северном участке 1-го отдела противник прорвал центральную ограду; мосты подготовлены к взрыву[381].
К 17.00 немцы заняли 1-й и 2-й форты, и подошли к центральной ограде, начав обстреливать сам город Ковно. В 19.00 начальник артиллерии центральной ограды 1-го отдела обороны штабс-капитан Войцедский был ранен и взят в плен, люди перебиты и противник прорвался за центральную ограду. Григорьев отдал приказ эвакуировать раненых (успели вывезти 6тыс. чел.). В этой ситуации комендант потерял голову, и с вечера 3 августа почти до утра метался по крепости, собирая пехотные части для организации контратаки. Не сумев наскрести резервов, В.Н. Григорьев совершил главную ошибку – без приказа бросил все еще дравшуюся в локальных очагах крепость и рано утром еще в темноте выехал в тыл на 25 верст в местечко Кошедары для личных переговоров по телеграфу с командармом-10 Е.А. Радкевичем[382].
С отъездом коменданта оборона окончательно посыпалась, пехотные подразделения стали спешно отступать, а артиллеристы по возможности взрывали пушки и беспорядочно отходили вместе с пехотой. Крепостные начальники выехали за ее пределы, к 18.00 собравшись в местечке Жижморы, куда подходили остатки войск, артиллерии, большое количество обозов. По сведениям Ставки, из двух дивизий гарнизона уцелело не более 3тыс. чел.[383], что было не совсем верным. Временным начальником этих войск стал командир 102-й бригады государственного ополчения С.З. Верховский, затем командование остатками гарнизона принял командир 124-й пехотной дивизии Н.Я. Лопушанский. Комендант В.Н. Григорьев и начальник штаба В.К. Бурковский прибыли в Жижморы в 21.00, а уже в час ночи Григорьев был арестован инспектором артиллерии 34-го армейского корпуса Г.Ф. Чепурновым.
Действительно, в момент, когда дело, возможно, было еще поправимо, а на поддержку спешили полевые войска (например, 4-я Финляндская стрелковая дивизия), исход борьбы за крепость Ковно решился действиями ее коменданта, бросившего крепость. Как впоследствии он сам объяснял ситуацию следственной комиссии, якобы для того, чтобы «собрать войска». Какие войска он хотел собрать, если учитывать, что три дивизии продолжали сопротивление, неизвестно. Только комендант имел информацию об общих условиях обороны, и именно он должен был организовать слаженные оборонительные действия частей гарнизона. «Собирать войска» мог бы кто-либо из его помощников. Разумеется, о бегстве стало немедленно известно, и Главковерх телеграфировал Николаю II, что «комендант Ковно, генерал Григорьев бежал из Ковно. Бывший гарнизон в беспорядке отступает. Приказал Григорьева арестовать, судить полевым судом. Принимаются сверхэкстренные меры соответственно создавшейся обстановке»[384].
Командир 15-го финляндского стрелкового полка А.Н. Чеховский лично видел генерала Григорьева на станции Кошедары, и оставил свои впечатления о происходящем: «сильное раздражение, негодование по случаю позорной сдачи крепости. Все единогласно обвиняют коменданта крепости, который еще вчера вечером покинул крепость со своим штабом и переехал в деревню Жижморы, находящуюся от крепости в расстоянии около 30 верст… еще за два дня до падения крепости уже была потеряна всякая связь со штабом: телефоны не работали, никаких распоряжений или приказаний оттуда никто не получал». Все разговоры на вокзале в Кошедарах «сводятся к следующему: крепость могла бы еще очень долго держаться, но главной причиной сдачи ее называли выезд коменданта из крепости со своим штабом и позорное бегство оттуда пехоты и пограничной стражи… Начали бегство из крепости ополченцы и ратники… Бегство было постыдное, позорное, беспорядочное; большинство бросало свое оружие, патроны и рассеивалось по позади расположенной местности… все сходились во мнении, что произошло неслыханное, позорное событие!»[385].
Противник же не стал даром терять время, закрепляя успех, вызванный неразберихой в русском командовании и паникой в оборонявшихся войсках. 4 августа немцы начали переправляться на правый берег Немана, а русские отходили, очищая 3-й и 4-й отделы обороны (104-я пехотная дивизия). Потери войск генерала Цицовича были огромны – в 413-м Порховском, 414-м Торопецком и 416-м Верхне-Днепровском полках осталось по 500–600чел., а в 415-м Бахмутском – 140. Штаб крепости по распоряжению комкора-34 выехал в Вильно. Здесь он находился с 7 августа по 4 сентября, после чего выехал в Минск, прибыв туда 8 сентября[386].
Дело дошло до того, что противнику были сданы мосты через Неман. Именно поэтому крепость не смогла получить поддержки от полевых войск, так как оставшиеся на западном берегу русские соединения оказались обреченными. Командарм-10 попытался переломить ситуацию 5–6 августа вводом в бой помимо гарнизона 13-го, 15-го и 16-го финляндских полков, но потерпел неудачу. Сравнивая падение Новогеоргиевска и Ковно, Ю.Н. Данилов указывает: «Общественное мнение привыкло в течение минувшей войны по опыту Западного фронта к бессилию крепостей и довольно быстрому переходу их в руки неприятеля; поэтому оно не обратило особого внимания на падение [Ковно]. Едва ли была даже усмотрена разница в положении и условиях обороны Ковно и Новогеоргиевска, перешедших в руки германцев почти одновременно. На самом деле различие было весьма и весьма существенное. Новогеоргиевск сдался по оставлении нашими полевыми войсками линии р. Вислы и Нижнего Нарева, т.е. в условиях, так сказать, „изолированной“ обороны. Ковенская же крепость была расположена на линии общего фронта и не была окружена неприятелем, сохранив, таким образом, боевую связь с полевыми войсками, от которых при лучшем управлении должна была бы получить помощь… Даже с падением западных отделов обороны, располагавшихся на левом берегу Немана, Ковенская крепость имела, в сущности, возможность продолжать сопротивление, сомкнувшись укреплениями на правом берегу той же реки!»[387]
Тем не менее оборона была раздроблена, а комендант и его штаб своим бегством обрекли гарнизон на бессмысленность борьбы. 4 августа немецкие части вступили в крепость, взяв до 20тыс. пленных и более 400 орудий. Как и в Новогеоргиевске, немногочисленными спасшимися стали летчики, которые «вылетели вечером в темноте, когда на аэродроме уже были цепи противника, так что при взлете все были обстреляны. Все запасные аппараты отряда частью сожгли, частью бросили, сняв только несколько моторов»[388]. Последние форты, на восточном берегу Немана, были оставлены русскими в ночь на 5 августа. Уходя, русские взорвали уцелевшие мосты через Неман.
Растерявшаяся от неожиданности падения крепости Ставка распорядилась отбить Ковно, но предназначенные для этого 34-й армейский и 3-й Сибирский корпуса не смогли даже должным образом сосредоточиться. Чтобы прикрыть оголившийся фланг 10-й армии, М.В. Алексеев был вынужден послать на Средний Неман свои резервы. Это были 5-й армейский (П.С. Балуев), 2-й Кавказский (С. Бек Мехмендаров) и Гвардейский (В.М. Безобразов) корпуса. Соответственно, подготавливавшийся Алексеевым контрудар был сорван еще до окончания сосредоточения, так как собираемая группировка оказалась раздерганной на «затыкание дыры» во фронте, вызванной падением Ковно. Напротив, противник получил в свое распоряжение постоянную мостовую переправу с железнодорожной веткой. Людендорф вспоминал, что восстановление железнодорожного моста у крепости Ковно в сентябре 1915г. имело громадное значение, так как «долгое время это был единственный путь подвоза для 10-й и 12-й армий и для правого крыла армейской группы Шольца».
Как видно, генерал Данилов ведущей причиной падения Ковно называет качество (слабость войск гарнизона в качестве личного состава) и нехватку (неоказание своевременной помощи крепости полевыми подразделениями) пехоты. Здесь, наверное, наиболее ярко сказался факт упразднения постоянных крепостных гарнизонов перед войной. Командарм-4 А.Е. Эверта 8 августа писал домой: «Новогеоргиевск и Ковно пали. Когда я был начальником Главного Штаба, я всеми силами отстаивал крепостные войска, которые намеревались упразднить, считая, что в крепость в случае надобности можно ввести первые попавшиеся войска. Я доказывал, что крепостная война – война своеобразная, что крепостные войска должны получить особенную подготовку, знать каждый уголок крепости, назначение каждого укрепления и т.п.»[389].
Основные причины падения крепости Ковно, равно как и прочих русских крепостей на театре войны, были названы уже в 1915–1916 гг. соответствующими комиссиями, создаваемыми по свежим следам сражений. В.А. Лайминг, бывший в годы Первой мировой войны комендантом крепости Брест-Литовск, и возглавивший после падения крепости Ковно комиссию по расследованию причин падения крепости, называет в числе основных причин падения крепостей на фронтах войны, следующие:
«1. Отсутствие в крепостях соответственного по качеству гарнизона – этой основы всякой обороны, без которой мертвые валы крепостей, разумеется, оказываются совершенно бессмысленными (Ковно, Новогеоргиевск);
2. Несоответствие верков современным требованиям; в России война застигла крепости в период перестройки их усиления, а в Бельгии сама фортификация была на ложном пути;
3. Несоответствие командного состава (Ковно, Новогеоргиевск);
4. Плохо разработанный план обороны (Ковно);
5. Неправильное расположение и употребление артиллерии (Ковно);
6. Неправильная оборона передовых позиций или отсутствие этих позиций (Ковно);
7.Плохая телеграфная и телефонная связь, отсутствие подземной проводки (Ковно)»[390].
Как видим, почти все пункты упоминают в себе крепость Ковно.
Однако из всех комендантов пострадал именно В.Н. Григорьев – потому что он в принципе покинул крепость без приказа свыше в условиях еще продолжающегося сопротивления. Комендант должен оставаться в крепости до конца, и уйти из нее либо последним, либо выполняя приказ. Своеобразной иронией прозвучала телеграмма великого князя Николая Николаевича генералу Григорьеву от 27 июля, когда крепость отразила первые германские атаки: «Уверен, что гарнизон с честью будет отстаивать крепость и с помощью Божией отразит все штурмы. Твердо на вас надеюсь, что вы проявите необходимую твердость, спокойствие и энергию и, когда нужно, личным примером будете поддерживать в войсках гарнизона геройский дух». Однако все вышло наоборот. Ранним утром 4 августа В.Н. Григорьев выехал из крепости, в 9.00 утра Е.А. Радкевич телеграфировал М.В. Алексееву, что гарнизон Ковно бежит, а Григорьева нашли в тылу в 12 верстах от крепости. Днем же Главковерх повелел Алексееву коменданта Ковны «арестовать и предать полевому суду»[391]. Алексеев приказал командарму-10 арестовать Григорьева и отправить в Вильно. Для производства дознания прибыл заведующий судной частью при полевом управлении Северо-Западного фронта А.Н. Абдулов.
Суд Двинского военно-окружного суда за бездействие и оставление во время боя крепости Ковно приговорил бывшего коменданта к каторжным работам на 15 лет. Это был, наверное, единственный случай тяжелого приговора по отношению к бездарному начальнику, проявившему трусость, что повлекло для того тяжкие последствия. В первую голову комендант Ковно был осужден за неприведение крепости в боеспособное состояние и бегство от войск, которые еще оборонялись. Сдачу крепости пришлось объяснять войскам. Согласно приказу по Западному фронту от 27 августа, «бездействие власти» коменданта выразилось в: «передовые позиции крепости, сооруженные наскоро, оказались слабой профили, частью без проволочных заграждений, с горящими от неприятельских снарядов защитными козырьками, без ходов сообщений и без укрытий, в должной мере предохраняющих от огня современной артиллерии, а долговременные профили сооруженных фортов линии – с запущенными, оплывшими брустверами, выпученными контрэскарповыми стенками, плохо установленными проволочными заграждениями, и без достаточного количества бетонных и других убежищ и укрытий, способных охранить их гарнизон от огня даже осадных орудий средних калибров. Не озаботился оборудовать крепость сетью подземной телефонной связи; не озаботился вовремя снести постройки перед укреплениями, устроить оборону оврагов и срубить леса, мешавшие обстрелу подступов к оборонительным сооружениям крепости и дававшие укрытие неприятелю. Допустил размещение крепостных орудий на фортовой линии столь скученно, что это способствовало успешному обстрелу артиллерии крепости и быстрому приведению ее к молчанию, и вместе с тем не озаботился снабжением охранительной и передовой линии укреплений достаточным количеством артиллерии и пулеметов».
Сам В.Н. Григорьев, будучи уже арестованным, 5 августа телеграфировал начальнику штаба Верховного главнокомандующего Н.Н. Янушкевичу: «Как особой милости прошу умолить его императорское высочество после снятия с меня допроса явиться Верховному главнокомандующему доложить лично, так как я ни в чем не виноват, все это ряд недоразумений и сложившихся обстоятельств». Тем не менее, 25 августа император одобрил передать бывшего ковенского коменданта особому присутствию Двинского военно-окружного суда, который находился в Витебске. Теперь все это дело переходило в ведение А.Е. Эверта, назначенного главнокомандующим армиями Западного фронта, который считал, что Григорьева надо судить не военно-полевым, а военно-окружным судом – более способным «при участии юридического элемента, разобраться в сложных вопросах настоящего дела и постановить более обоснованное и твердое решение». Председателем суда был назначен постоянный член Главного военного суда Н.Ф. Дорошевский, которого затем сменил председатель Двинского военно-окружного суда М.И. Толубаев. Члены – Л.А. Сирелиус, В.А. Лайминг, М.В. Макеев, А.В. Шварц (то есть из 4 членов суда двое – сами коменданты крепостей). Суд состоялся в Витебске 19 сентября, приговор 26-го числа – лишение воинского звания и каторга на 15 лет: «признан виновным в особо важном бездействии власти и самовольном оставлении во время боя своего места по причинам, не вызываемым исполнением долга службы»[392].
Эверт на следующий день писал супруге, что предал суду ковенского коменданта Григорьева: «Сегодня получил от него телеграмму с просьбой исходатайствовать помилование и дать по возможности вновь служить». Но солдаты за побег расстреливаются, так что такой приговор – это «милостиво»[393]. О неоходимости сурового наказания в крепостной борьбе еще перед войной, в 1910г. писал бывший военный министр А.Н. Куропаткин: «закон о крепостях должен быть пересмотрен, и из него надлежит вовсе выкинуть случаи, когда оправдывается сдача крепости. Крепости могут быть взяты, но сдаваться не должны ни при каких условиях. Коменданты крепостей, сдавших крепости, командиры судов, сдавших суда, начальники частей войск, положивших оружие, должны признаваться лишенными всех прав состояния и приговоренными к расстрелу без суда. Все сдавшиеся в плен не ранеными должны считаться со дня сдачи в плен лишенными воинского звания»[394].
Разумеется, подсудимый имеет право на высшую апелляцию, и в день вынесения приговора 26 сентября Григорьев телеграфировал в Ставку с просьбой о помиловании и дарования «возможности кончить жизнь в борьбе с врагом России… я помышлял лишь о пользе дела и, собирая ушедшие самовольно части гарнизона, надеялся вновь бросить их на Ковно. Не свою жизнь, а крепость стремился я спасти». По настоянию своего начальника штаба М.В. Алексеева – «общественная совесть Родины требует в данном случае применения к виновному заслуженного наказания», а посему «полагалось бы ходатайство осужденного в помиловании его – отклонить»,– Верховный главнокомандующий император Николай II 3 октября отклонил просьбу. Семья В.Н. Григорьева – супруга Евдокия Николаевна и сын Георгий Владимирович (и.д. начальника штаба 48-й пехотной дивизии) в прошении от 24 октября просила «даровать ему свободу, чтобы тот остаток дней его жизни, который Господу Богу упорно будет послать ему, он мог бы прожить на свободе и пользоваться тем уходом, в котором нуждается его здоровье, подорванное пережитыми им несчастиями»[395]. Но, как верно подметил Эверт, солдат за такое расстреливают, так что просьбы не возымели действия. Расследование о сдаче Новогеоргиевска не проводилось вообще.
По инициативе А.Е. Эверта, следственная комиссия проверяла и действия начальника штаба крепости В.К. Бурковского, также крепость покинувшего, причем расследование затянулось на весь 1916г. На дознании Бурковский показал, что «вся оборона крепости велась комендантом единолично, причем он, как начальник штаба, и все остальные чины штаба являлись лишь строгими исполнителями по передаче приказаний коменданта крепости». Любые замечания воспринимались «как личное оскорбление, так как комендант, прослужив около 15 лет в крепостях, считал себя непогрешимым учителем крепостного дела и не терпел возражений». Ставка запросила мнение начальника штаба 10-й армии И.И. Попова, который показал, что служба В.К. Бурковского «видимо и в мирное время не отличалась ни продуктивностью, ни усердием, не изменился характер ее и во время войны. А затем поведение генерала Бурковского в дни осады и особенно падения крепости, было вполне отрицательным». Со слов Попова, Бурковский не наладил связь между боевыми участками, вследствие чего «все отделы обороны, действуя вразброд, без связи и общего управления, легко были взяты противником». Тем не менее ничего преступного в действиях начальника штаба Ковенской крепости установить не удалось. Резолюция А.Е. Эверта подытоживала: «Бурковский службе Генерального штаба не соответствует. Человек безвольный, он был скорее адъютант штаба, чем его начальник»; сведения штаба были всегда неточны, и вообще он боялся коменданта Григорьева[396]. В конечном счете, дело Бурковского резолюцией Эверта от 29 декабря 1916 г. было прекращено, после чего накануе Февральской революции генерал Бурковский был назначен начальником Ванского округа на занятой турецкой территории в тылу Кавказского фронта.
Падение мощных крепостей стало сильным ударом по обороноспособности войск русской действующей армии и их моральному состоянию. Гвардеец вспоминал: «Падение Ново-Георгиевска и Ковно – двух крепостей, считавшихся наиболее сильными, произвело тягостное впечатление. Говорили, что причины падения – недостаточность вооружения их, плохие боевые качества гарнизонов и многое другое, еще более грустное. Как бы то ни было, но германцы быстро продвигались на Вильно, и поредевшим усталым частям гвардии с минимальным запасом снарядов надлежало преградить им дорогу»[397]. Как считал участник войны, профессор Николаевской инженерной академии, в падении Ковно и Новогеоргиевска решающими причинами стали «плохие качества командования в лице комендантов этих крепостей» и моральный фактор оборонявшихся войск[398].
Новогеоргиевск и Ковно пали почти одновременно, но их роль резко разнится. Оборона Новогеоргиевска была навязана главкосевзапу М.В. Алексееву Ставкой, и эта оборона предполагалась именно как борьба в окружении. Зная, что выручить крепость войска, вероятнее всего, не смогут, Алексеев понимал, что рано или поздно Новогеоргиевск падет. Вся разница лишь – в сроках сопротивления, дабы сковать какую-либо сильную войсковую группу германцев. Ведь выручить их последующей деблокадой русские все равно бы не смогли. Поэтому даже и немецкий автор отмечает, что решение об очищении крепостей, «наверное, было необыкновенно тяжелым, но, при создавшихся условиях, оно было единственно правильным. Забота о крепостях не должна никогда останавливать решения командования»[399]. С другой стороны, наличие у немцев тяжелой артиллерии означало, что длительного сопротивления не будет. В свое время А.В. Шварц настаивал на борьбе Ивангорода в окружении, но Ивангород не имел укреплений с восточной стороны Вислы, и потому был обречен на быструю капитуляцию, невзирая даже на энергию коменданта и высокий дух войск. Именно поэтому в скором времени без боя сдали Брест-Литовск.
Зная, что Новогеоргиевск обречен, М.В. Алексеев и вывел оттуда все лучшие войска, направив в качестве гарнизона плохие части, которые даже не собирались особенно драться. Конечно, генерал Бобырь сдался, велел капитулировать, и вина его огромна, но оборона была обречена еще и вследствие отсутствия промежуточных батарей между фортами, на силе которых строится вся крепостная система. Наверное, поэтому в России никто не осудил Н.П. Бобыря в жестокой форме, так как было ясно, что крепость обречена. Но вот Ковно должно было прикрыть маневр армий, замышляемый М.В. Алексеевым, следовательно, крепость должна была участвовать в борьбе вместе с полевыми войсками, наподобие Вердена. Трусость и некомпетентность генерала Григорьева во многом отдала немцам крепость, а маневр был сорван в корне, что позволило немцам отбросить русских вглубь Литвы. Именно поэтому В.Н. Григорьев и был осужден.
Неудача борьбы за современные крепости, оценка их быстрого крушения коренным образом повлияли на политическое руководство Российской империи. Например, французы считали, что именно падение Новогеоргиевска и Ковно побудило царя заменить Верховного главнокомандующего самим собой. Кроме того, пассивное сопротивление русских крепостей позволило союзникам указывать русским на то, что никакая помощь Западного (Французского) фронта все равно не помогла бы Восточному фронту. Ссылаясь на сведения из Петрограда, французский президент Р. Пуанкаре пишет 15 августа: «наше бездействие строго осуждается русским народом и русской армией. Нас обвиняют в том, что мы предоставили русских своей судьбе, нас обвиняют чуть ли не в измене, а между тем защитники Ковно и Новогеоргиевска дрались из рук вон плохо, и отступление было повальным бегством. Но чем больше упреков приходится делать самим себе, тем больше обрушивается на нас»[400].
Падение русских крепостей в Польше, помимо разочарования внутри страны, имело и международный резонанс. Например, англичане полагали, что Великое отступление русских армий в августе уже дало все основания думать, будто бы Россия проиграла войну. В частности, такое мнение повлияло на позицию болгарского военно-политического руководства. С первых же выстрелов болгарское правительство и царь Фердинанд I сочувствовали немцам. Но вступить в войну болгары не решались, так как вполне справедливо опасались разгрома. Война затягивалась, чаша весов колебалась, и летом показалось, что наконец-то создался благоприятный момент для вступления в войну на стороне Центральных держав: «в Софии не забыли о позиции, которую занимала Россия во время 2-й Балканской войны, а после падения Варшавы и Ковно сложилось впечатление, что для союзников все кончено. Царь Фердинанд, который и до того заигрывал с Центральными державами, был не такой человек, чтобы связываться с побежденной стороной, особенно после того, как Германия обещала ему цену в два раза большую, чем та, что давала за сотрудничество Болгарии Антанта»[401].
После сдачи крепости Ковно стало окончательно ясно, что русская система крепостей на Передовом театре пала. Общие потери русских в Новогеоргиевске и Ковно – более 100тыс. пленных и 1600 орудий (пусть даже многие из них и были устаревшими). Теперь пришлось сдавать крепости Усть-Двинск и Гродно, не готовые к обороне, и бросать укрепленный Брест-Литовск. На все крепости хороших комендантов не хватило: «если крепости, такие как Ивангород и Осовец, сыграли выдающуюся роль, то, главным образом, не по воле высшего командования, а по воле энергичных и талантливых комендантов. Там же, где таковых не было (Новогеоргиевск и Ковно), крепости никакой роли не сыграли. Притом, со стороны высшего командования комендантам ни одной из крепостей не давалось приказами твердых директив, и не внушалось волевых импульсов к победе»[402].