Приоритетным пунктом в русской Польше, защищать который русские намеревались во что бы то ни стало, предполагалась польская столица – Варшава, рядом с которой располагался русский «Порт-Артур на Висле» – крепость Новогеоргиевск. Эта огромная крепость была построена еще императором Николаем I на месте бывшей прусской крепости Модлин, в качестве русского базиса в Польше на случай подавления восстаний польского населения. Близость русской крепости к польской столице означала, что карательные войска будут находиться на угрожающем для вероятного восстания расстоянии.

14 марта 1834г. Николай I повелел переименовать крепость Модлин (у слияния рек Нарев и Висла) в Новогеоргиевск (перед этим полтора месяца носила название крепости Святого Георгия). В 1841г. строительство крепости было завершено. Ю.Н. Данилов пишет: «в 1910г. при пересмотре системы инженерной подготовки нашей западно-пограничной полосы Новогеоргиевск был единственным пунктом на Висле и Нареве, за которым было решено сохранить значение крепости. Главным основанием к такому решению было стремление несколько успокоить общественное мнение нашей союзницы Франции и местного населения, взволновавшихся неправильным освещением вопроса о мерах, принимаемых в связи с новым планом войны, и видевших в упразднении некоторых крепостей доказательство оставления русской Польши в случае войны на произвол судьбы. Но независимо от этого мотива характера скорее политического, Новогеоргиевская крепость могла иметь также некоторое военное значение. Она заключала в себе постоянные мостовые переправы через Вислу и Нарев, удержание которых в первый период войны имело для нас существенное значение»[315].

Крепость Новогеоргиевск неоднократно перестраивалась, и к июлю 1914г. представляла собой вполне современную крепость, готовую выдержать оборону против надвигающегося с запада врага. Как ни странно, именно Новогеоргиевск стал камнем преткновения на пути реформы крепостей русского военного министерства перед войной. Тогда военный министр В.А. Сухомлинов распорядился отнести район развертывания и сосредоточения действующей армии на восток, после чего крепости Передового театра стали ненужными. Однако если Ивангород был заброшен, то отказаться от Новогеоргиевска не хватило духа. Сухомлинов намеревался упразднить варшавский укрепленный район с крепостями Варшава и Зегрж, но реорганизовать Новогеоргиевск «в обширную современную крепость, способную держаться в изолированном состоянии в начальный период войны до выручки армиями, закончившими свое сосредоточение и развертывание». Несмотря на то, что к началу войны вынесенная вперед крепости по плану 1912г. новая крепостная позиция из 10 фортов не была закончена, все же на каждом форту и опорном пункте были построены казематы, способные выдержать удары 420-мм снарядов, а значит крепость вполне «могла уже оказывать довольно упорное сопротивление».[316] За год войны велись дополнительные работы, передовые позиции выдвинулись вперед, и общее протяжение обвода передовых позиций крепости дошло до почти 70 км. К лету 1915 г. в Новогергиевске были сосредоточены около 1200 орудий (частью устаревших), обеспеченных достаточным количеством снарядов.

Как и прочие русские крепости, в течение войны Новогеоргиевск активно формировал для фронта полевые артиллерийские дивизионы и пехотные подразделения из ополченцев, последовательно присылаемых в крепость в качестве гарнизона, и сменявших друг друга по мере убытия в полевые войска. Например, 31 декабря 1914г. комендант Новогеоргиевска Н.П. Бобырь получил распоряжение организовать две 4-орудийные 6-дм батареи, отправив одну на Сохачев в 1-ю армию, и вторую – на Жирардов во 2-ю армию. Интересно, что командармы просили комендантов крепостей не просто давать им тяжелые орудия, но и переучивать офицерский состав присылаемых подразделений. Так, 8 октября 1914г. начальник штаба Северо-Западного фронта В.А. Орановский телеграфировал Бобырю, что «командиры тяжелых полевых батарей и дивизионов, будучи взяты преимущественно из крепостной артиллерии, применяют в полевой артиллерии те самые способы стрельбы и наблюдения, которые они усвоили в крепостной артиллерии, но которые малопригодны в полевой войне. Вследствие этого зачастую тяжелая полевая артиллерия не достигает тех результатов, которых она могла бы достигнуть, принимая во внимание ее высокие боевые качества, и сверх того, расход снарядов далеко превышает цену достигаемых результатов стрельбы тяжелой полевой артиллерии». Главнокомандующий требует «обратить внимание на правильность постановки начальниками задач тяжелой полевой артиллерии, потому что замечено, что тяжелая полевая артиллерия применялась во многих случаях совершенно так же, как и легкая, то есть оставались неиспользованными ее основные свойства – дальнобойность и большая разрушительная сила ее снарядов»[317].

Зимой – весной 1915г. Новогеоргиевск активно поддерживал полевые операции армий Северо-Западного фронта, являясь как своеобразной тыловой базой, так и наиболее укрепленной точкой русской обороны в Польше. Например, телеграмма Орановского Бобырю от 6 января требовала подготовить во всех отношениях готовящееся наступление 10-й армии в Восточную Пруссию. А именно: «пополнение некомплекта в людях и лошадях, пополнение всякого рода подвижных запасов, приведение в порядок войсковых обозов, снабжение войск ручными гранатами, ножницами как ручными так и штыковыми для резки проволоки, приведение в порядок средств связи»[318]. А весной западнее крепости активно действовал сводный отряд Д.П. Троцкого, имевший своим костяком бригаду 79-й пехотной дивизии. Так, 3 апреля Н.П. Бобырь телеграфировал Троцкому, что необходимо брать пленных каждый день, дабы выявить перегруппировку противника, на чем настаивает штаб фронта[319]. Но лишь после Горлицкого прорыва «началась спешная постройка новых батарей, перемещения, появились новые молодые офицеры, только что окончившие училища». Главнейшая работа весны – лета 1915г.– это «постоянные непрерывные занятия с вновь прибывшими новобранцами»[320].

Лето 1915 г. поставило перед рускими крепостями новые вызовы – всемерно помочь отступающим полевым армиям. В ситуации попытки остановить неприятельское наступление и дать передышку измученным войскам на крепость Новогеоргиевск, которая являлась самой современной крепостью в Российской империи, возлагались наиболее высокие ожидания. Долгое время в русских верхах никто и подумать не желал о вероятности падения польской столицы, особенно после ее успешной обороны в ходе Варшавско-Ивангородской операции осени 1914 г. Однако в конце июня было принято решение оставить Вислу, а значит и Варшаву. Следовательно, вставал вопрос о Новогеоргиевске – а как быть с ним?

Весной 1915г., когда окончательно стали ясны масштабы кризиса вооружений, М.В. Алексеев распорядился провести проверку крепостей театра военных действий, дабы иметь представление о тех точках, что усилят оборонительный фронт полевых армий. В конце марта – начале апреля представители штаба Северо-Западного фронта М.Р. Ерофеев и Л.О. Сирелиус провели поверки крепостей. Выяснилось, что Гродно располагает 6-месячным интендантским запасом на гарнизон в 85тыс. чел. и 5тыс. лошадей. Крепость имела на вооружении 202 крепостных и 148 полевых орудий и дальнобойные: 2 – 10-дм и 4–6-дм системы Канэ. В Ковно находился 6-месячный запас муки, крупы и сена на 63тыс. чел., но в отношении воооружения «некомплект снарядов весьма значителен и в этом отношении положение очень опасное. К орудиям крепостных калибров недостает от 60 до 93 % положенного количества фугасных снарядов, а для 3-дм орудий в крепость снарядов совсем немного». Похожая ситуация в Осовце – меньше половины положенных снарядов и в Новогеоргиевске, в интендантском отношении располагавшим 8-месячными запасами продуктов на 65тыс. чел. и 4тыс. лошадей[321]. Таким образом, никакого миллиона снарядов в Новогеоргиевске, как порой считается в литературе, в крепости не было. Неудивительно, что летом 1915г. на пополнение артиллерийских запасов крепостей посылали снаряды из Кушки и Михайловской крепости в Батуме[322].

Осознав гибельность удержания Польского выступа, так как в случае ненужного упорства четырем русским армиям грозил гигантский «котел», ибо немцы сумели сбить русские фланговые армии и медленно продвигались вперед, на совещании в Седлеце (штаб Северо-Западного фронта) 22 июня великий князь Николай Николаевич предоставил М.В. Алексееву право отвести армии фронта до линии р. Бобр – р. Верхний Нарев – крепость Брест-Литовск – Ковель, спрямив фронт. Тем самым Алексееву было предоставлено право очистить Польшу и выбирать позиции в процессе отхода, что «обеспечило стратегическое руководство войсками. От армий требовалось упорно держаться в течение 3–4 недель, а затем медленно отходить на приготовленные промежуточные рубежи», так как было нужно время для эвакуации Варшавы[323]. Только теперь генерал Алексеев смог перейти от пассивной обороны к маневренным действиям, пусть и в условиях стратегического отступления. Главнокомандующий Северо-Западным фронтом получил право самостоятельно руководствоваться обстановкой, не запрашивая разрешения Ставки на каждый отход вглубь Российской империи.

Признавая приоритет полевой армии во всем, М.В. Алексеев предложил предварительно эвакуировать крепость Новогеоргиевск, в которой находилось громадное количество орудий и боеприпасов. Но такое решение означало бы, что для эвакуации Варшавы могло не хватить ни времени, ни эшелонов. Окончательное решение принадлежало Ставке, где было решено защищать Новогеоргиевск, так как в Ставке полагали, что сдача этой крепости без боя надломит дух войск и неблагоприятно отразится на настроениях в тылу. Мощь крепости представлялась несомненной, и хотя ее утрата вполне допускалась, считалось, что она сумеет задержать врага на определенное время. В войсках это настроение вполне разделялось – например, в письме с фронта в 1914г. отмечалось: «Мы пробыли в Новогеоргиевске три дня: грандиозная крепость и трудно себе представить, что ее можно взять. Какая это прелесть, какая сила и как она оборудована»[324].

Перед войной казалось, что ощетинившийся крепостями русский Передовой театр сможет выстоять перед любым натиском неприятеля. К началу войны часть крепостей была заброшена, еще несколько – модернизировалась, однако их совокупность позволяла предположить, что под прикрытием крепостных районов русские армии, отошедшие в Польшу, смогут перевести дух и собраться с силами. Все эти ожидания оказались напрасным блефом. Германская тяжелая артиллерия и павший дух русских защитников не смогли достойно противостоять друг другу: немцы всегда оставались в выигрыше.

Эвакуируя Передовой театр и готовясь отступать далее на восток, русское командование должно было задуматься над тем, что теперь делать с крепостями. Плацдармы на левом берегу Вислы не могли быть удержаны и, как только войска 2-й и 4-й армий были выведены из предполья, были очищены и крепость Ивангород и столица русской Польши – Варшава. 22 июля немцы вступили в Ивангород, 23-го числа – в Варшаву. Великий князь Николай Николаевич телеграфировал императору: «Против Новогеоргиевска неприятель сильно укрепляет линию обложения с севера и запада. На левом берегу Вислы мы заняли линию варшавских фортов… стратегическая обстановка привела к необходимости тяжелого решения оставить Варшаву»; 5-й Сибирский корпус ушел за Вислу и взорвал за собой мосты[325].

Русские армии Северо-Западного фронта отходили на восток. Ясно, что внутри страны истинные причины поражений и оставления западных губерний должны были быть как-то обоснованы. Крепости, предназначенные к эвакуации и оставлению, стали именоваться в сводках «укрепленными позициями», так как в Ставке и штабе Северо-Западного фронта полагали, что в моральном отношении сообщение о сдаче «крепости» или «укрепленной позиции» суть вещи несравнимые. Однако Новогеоргиевск ни при каком раскладе не мог бы считаться укрепленной позицией – все знали, что это – сильнейшая крепость Российской империи.

Новогеоргиевск был построен по типу современной большой маневренной крепости. Передовая линия обороны Новогеоргиевска – 80км в окружности, линия главного сопротивления – 50км[326]. Крепость запирает Вислу и железную дорогу Млава – Варшава, прикрывая Варшавский укрепленный район от атаки с севера и северо-востока. Из современных укреплений насчитывалось 14 фортов, каждый из которых имел на вооружении несколько постоянных батарей крепостных орудий, а также 33 долговременных укрепления. Северный отдел обороны, по которому немцы ударили первым, находился на правом берегу Вислы, южный – на левом берегу; Новодворский отдел – между Вислой и Наревом. Каждый отдел был разбит на сектора, те – на группы, последние – на участки по артиллерийскому обстрелу. Между цитаделью, в которой расположился городок гарнизона, и фортами в мирное время были польские и немецкие поселки, но последние с началом войны были выселены. Внутри фортовой линии находился городок Новый Двор, на ¾ с еврейским населением, которое выселили перед осадой. Только с началом войны начались учения, срытие различных построек и поселков, практические стрельбы[327].

В 1915г. в силу Новогеоргиевска среди офицеров уже не особенно верили, а от них неверие распространялось и в солдатский состав. Считалось, что в случае германского наступления крепость не устоит – слишком уж велико было несоответствие между ее размерами и потенциальной мощью. Более того – уже с конца 1914г. как в тылах, так и среди фронтовиков распространялись слухи о неизбежности падения Новогеоргиевска, основной причиной чего станет личность ее коменданта[328]. А некий киевлянин писал в частном письме, ссылаясь на рассказ адъютанта Верховного главнокомандующего: «Дошли до него [великого князя Николая Николаевича] агентские слухи, что комендант хочет сдать крепость Новогеоргиевск (одна из лучших у нас – первоклассная), сейчас переоделся, на автомобиле промчался между своим и неприятельским фронтом, является в крепость и моментально собственноручно убивает его наповал из револьвера»[329]. Так создавался культ Верховного главнокомандующего. Но так закладывалась и база для предстоящей сдачи крепости.

Решение о защите Новогеоргиевска вызвало наибольшие споры среди высшего генералитета. Специально для того, чтобы посоветоваться с Алексеевым о судьбе Варшавы и Новогеоргиевска, 2 июня в Седлец прибыл Верховный главнокомандующий. Опыт войны неопровержимо показал: изолированная крепость обречена на сдачу. Рано или поздно, но если крепость не имеет надежды на помощь, противник возьмет ее. Оборона австро-венграми крепости Перемышль в течение зимы 1914/15 г. затянулась надолго лишь потому, что русская Блокадная армия А.Н. Селиванова не имела тяжелой артиллерии. Однако наступавшие в Польшу в 1915 г. германцы эту артиллерию имели.

Главкосевзап М.В. Алексеев получил твердую директиву Ставки о необходимости обороны Новогеоргиевска, да и сам он, в конечном счете, был вынужден согласиться с этим решением. Одна из причин решения оборонять Новогеоргиевск заключалась в ее политическом значении: «Важность крепости в это время не ограничивалась только военным ее значением. Часто она была символом силы или слабости государства, его способности или неспособности продолжать борьбу. Иногда такое символическое значение укрепленного пункта превосходит важность его удержания с военной точки зрения. История Первой и Второй мировых войн изобилует такого рода примерами». Вторая причина – невозможность вывезти громадные запасы крепости, так как все свободные эшелоны были отданы под эвакуацию Варшавы. Третья причина – подготовка флангового контрудара по нацеленному на обход русских флангу противника – со стороны Немана. Для этого требовалось время, и генерал Алексеев надеялся, что Новогеоргиевск вместе с Ковно поможет сдержать врага на какое-то время, чтобы получить это время. При этом Новогеоргиевск выигрывал время, а Ковно прикрывало сосредоточение, закрыв железнодорожный мост через Неман[330].

Этот пункт особенно важен, так как показывает, что Алексеев питал некоторые надежды все-таки подать Новогеоргиевску помощь, в случае успеха замышляемого контрудара. Это означает, что крепость не просто окажется в окружении с туманной перспективой оттянуть на себя сколько-то войск противника, после чего неизбежно капитулирует, но, в случае удачи, будет деблокирована, после чего и будет принято окончательное решение об эвакуации либо продолжении обороны в зависимости от ситуации на фронте. Следовательно, Новогеоргиевск должен был не просто упорно драться с наседавшим противником, но и продержаться некоторое время, возможно, несколько недель, пока полевые армии не смогут вновь выйти в этот район.

М.В. Алексеев заявил, что он «не может взять на себя решение бросить крепость, над которой в мирное время так много работали». Состоявший в распоряжении Ставки бывший начальник Генерального штаба Ф.Ф. Палицын писал о Новогеоргиевске: «с разрушением Вислянской организации в 10-м году, Новогеоргиевск, как крепость, потерял чрезвычайно в своем значении, в общем, и в частности, как ключ Варшавских укреплений и ее плацдарма. Сам он несколько усиленный, но недоконченный, не был устроен и подготовлен для обороны. Его значение теперь исключительно тактического характера и то, главным образом, как помощь при более чем вероятном вынужденном отступлении. Но в массах народных это была твердыня, простое очищение которой было бы понято неблагоприятно»[331].

Если учесть, что вывезти крепостное имущество все равно не успевали, то было решено оставить крепость в блокаде, надеясь на силу укреплений и благоприятный исход замышлявшегося штабом Северо-Западного фронта контрнаступления на северном фасе. Простое уничтожение материальной части и крепостных сооружений представлялось русским военачальникам как неправильное решение. Поэтому было решено, что крепость будет драться: то есть теперь предполагалась потеря не только артиллерии и запасов, но и какого-то количества живой силы (гарнизон), но зато – после сопротивления.

Иными словами, Новогеоргиевск должен был обороняться не в совместном с полевыми армиями фронте, как диктовалось условиями современной войны, но в изоляции от полевых армий, что, как показал опыт войны, вело к сравнительно быстрому падению крепости. Единственным исключением здесь стал австрийский Перемышль, но и тот продержался несколько месяцев лишь потому, что русские не имели мощной осадной артиллерии. О германских артиллерийских возможностях после взлома бельгийской крепостной системы 420-мм орудиями, было прекрасно известно.

Такие ожидания являлись вполне оправданными, если, отбросив моральный фактор войск, рассчитывать лишь на материальные факторы. Например, советский редактор переводной работы по крепостной борьбе указывает: «по сравнению с Ковно, конечно, Новогеоргиевск был оборудован полнее. И многие укрепления имели бетонные убежища новейшей конструкции, выдержавшие огонь 42- и 30,5-см германских орудий»[332]. Правда, можно встретить и противоположное мнение. А именно – убеждение в том, что форты Новогеоргиевска не смогли противостоять разрушительной силе германской тяжелой артиллерии. Так, сын начальника артиллерии южного сектора обороны Новогеоргиевска Чеботарева (П.Г. Чеботарев по должности являлся командиром 58-й артиллерийской бригады) вспоминал: «Если даже считать, что гарнизоном крепости решено было пожертвовать из стратегических соображений, жертва эта – если вспомнить недавний опыт бельгийских крепостей, которым удалось продержаться всего по нескольку дней – выглядела совершенно бессмысленной»[333]. Причина такой точки зрения – как раз германская тяжелая артиллерия 42-см (16,8-дм) калибра.

Русское командование рассчитывало, что Новогеоргиевск, прикрывающий переправы через Нарев и Вислу, сумеет своей активной обороной приковать к себе значительные силы германцев, дабы хоть немного облегчить положение отступающих полевых армий. Во имя исполнения данной задачи с восточной части крепости продолжали прибывать военные грузы даже в тот момент, когда германские авангарды подходили с запада к передовым укреплениям. В Новогеоргиевск, когда он уже охватывался противником, на автомобилях, под прикрытием кавалерии, доставили два миллиона ружейных патронов; Алексеев предписывал в экстренном порядке довести запасы крепости с 6-месячной пропорции до 8-месячной[334]. То есть из Варшавы в тыл шли поезда с грузами, а обратно – не порожняк под новые грузы, а с грузами для крепости.

Вопрос о гарнизоне Новогеоргиевска являлся едва ли не ключевым, если помнить, что крепости, подготовив те или иные соединения из опоченцев и резервистов, вскоре отправляли их на фронт. Постоянным составом была разве что артиллерия: «гарнизон фортов составляли артиллеристы, находившиеся там бессменно, и пехотные части, проходившие через крепость и временно в ней задерживавшиеся, то есть беспрерывно сменявшиеся»[335]. Еще 21 июня М.В. Алексеев докладывал в Ставку, что теперь же необходимо образовать гарнизоны для защиты семи крепостей. Для этого главкосевзап требовал 156 батальонов, в том числе 48 из них – для Новогеоргиевска[336]. Так как свободных войск нет, то надо выделять их из действующих частей. Дилемма: либо фронт лишится пяти армейских корпусов, либо создаст крепостные гарнизоны из четвертых батальонов пехотных полков, сохраняя, таким образом, все боевые организмы. По заключению Алексеева, «решение это не допускает промедления»[337]. Однако толкового решения так и не было найдено. Большую часть крепостей пришлось оставить (Варшава, Ивангород, Гродно, Брест-Литовск), Осовец был включен в состав оборонительного фронта, а в Новогеоргиевск и Ковно были отправлены ополченские дивизии, что стало главной причиной их быстрого падения.

Алексеев превосходно сознавал, что оставшиеся в крепости люди обречены на гибель или плен – рано или поздно крепость будет вынуждена капитулировать. Исследователи полагают, что это Ставка, в противовес мнению Алексеева, настояла на обороне крепости[338], а главкосевзап, получается, стремился к минимизации ущерба. Поэтому он вывел из Новогеоргиевска хорошие войска (27-й армейский корпус Д.В. Баланина) и отправил в крепость новосформированные из ополченских дружин пехотные дивизии – 114-ю (Г.Г. Лилиенталь) и 119-ю (В.П. Прасалов). При этом два полка (453-й и 454-й) даже не успели получить именного названия. Прочие же шесть пехотных полков двух дивизий получили названия только через 15 дней после своей гибели в крепости: 455-й Понеховский, 456-й Новодворский, 473-й Бирючский, 474-й Иртышский, 475-й Касимовский, 476-й Змеиногорский пехотные полки. Также гарнизону были приданы составленные почти из одних новобранцев 58-я (Л.В. Де-Витт) и 63-я (В.Б. Кольшмидт) пехотные дивизии. Плюс несколько разрозненных полков, сильно потрепанных в предшествовавших боях. Все эти начдивы были только-только назначены на свои посты, и потому уровень их руководства этими войсками, более чем на 90 % составленных из новобранцев и ополченцев, должен был стремиться к нулю. Вдобавок более половины гарнизона не имели винтовок, так как вооружить новосформированные дивизии было нечем, а запасы крепости были исчерпаны еще ранее отправкой винтовок на фронт.

Понятно, что данный подход еще более уменьшал сроки сопротивления крепости. В 1904г. Порт-Артур, имея отборный гарнизон, продержался 155 дней. В 1915г. о таких сроках речи, конечно, не могло быть, в связи с усилившейся мощью артиллерии и географическими условиями местности. Однако и гарнизоны русских крепостей, «составленные из слабых резервных и ополченских формирований, и отдаленно не напоминали по своей боеспособности прекрасную порт-артурскую пехоту и моряков. И в той сфере концентрированного применения самой ужасной техники, каковой является крепостная борьба, эти сильные числом, но слабые духом и обучением гарнизоны были обречены разлагаться и капитулировать в немногие дни»[339].

Можно понять и Алексеева. Ведь после громадных потерь в поле хороших войск вообще было мало, а тут еще оставить подразделения, которые все равно погибнут, вне зависимости от времени своего сопротивления. Впоследствии главкосевзап и Главковерх расстроились не потому, что крепость пала в принципе, это было и так ясно, а оттого, что она продержалась так мало, не сумев выполнить своей главной задачи: сковать хоть сколько-нибудь неприятельских войск. Тем более, что эвакуировать крепость все равно не успевали, так следовало сначала расстрелять по врагу все снаряды, а уже потом сдаваться. Другое дело, что в кратчайшие сроки исход обороны решился личной трусостью коменданта.

Ясно, что ни местности, ни фортов, ни тактики крепостной обороны не знали ни войска, назначенные главнокомандованием Северо-Западного фронта в гарнизон, ни их командиры (например, накануне обложения был сменен начальник штаба Новогеоргиевска А.Г. Елчанинов). Ситуация усугубилась и трагическими случайностями. В ночь с 4 на 5 июля в районе северного сектора обороны германский кавалерийский разъезд обстрелял случайно оказавшийся за пределами крепости автомобиль начальника инженеров крепости Н.В. Короткевич-Ночевого, который лично проверял ведение земляных работ. Полковник был убит, а в его портфеле немцы нашли подробный план крупного масштаба со всеми фортификационными сооружениями Новогеоргиевска. То есть в руках противника оказалась подробная информация о всех тех переделках, что были сделаны непосредственно перед войной и с ее начала. Вместе с полковником Короткевич-Ночевым погиб и начальник обороны северного сектора полковник К.В. Худзинский: «Таким образом, в один день было подорвано доверие гарнизона к высшему командованию и раскрыта вся система укреплений Новогеоргиевска, до того момента неизвестная противнику»[340]. Участник обороны крепости говорит, что инженеры в крепости были на привилегированном положении, и когда в начале осады главный инженер и его помощник на автомобиле попались случайно германскому разъезду, получился «огромный моральный эффект». Пошли слухи даже среди офицеров, что они сдались нарочно и с планами крепости[341]. Именно на северном секторе немцы и нанесут главный удар.

В свою очередь, немцы не переоценивали значение русской крепости. Генерал-фельдмаршал П. фон Гинденбург не собирался замедлять бег своих армий, преследовавших отступавших русских, и потому под Новогеоргиевск были отправлены по преимуществу ландверные полки с приданной им тяжелой осадной артиллерией. Для удара по Новогеоргиевску был переброшен 3-й резервный корпус Г. фон Безелера – признанного мастера осадных операций. Именно на базе этого корпуса в сентябре – октябре 1914 г. существовала так называемая осадная армия «Антверпен». Войска генерала Безелера переименовывались в осадную армию «Модлин», по тому наименованию как ранее назывался русский Новогеоргиевск.

Как и следовало ожидать, число атакующих уступало количеству защитников – просто потому, что немцы обладали инициативой действий и могли концентрировать свои силы на избранном направлении, в то время как русские неизбежно «размазывали» гарнизон по всему оборонительному периметру. Новогеоргиевск, защищаемый 64 батальонами русской пехоты, был обложен 45 батальонами германского ландвера. Участник обороны крепости подтверждает, что атаковал «пожилой ландштурм»[342]. Для обстрела немцы имели 84 тяжелых орудия. То есть осаждающие имели меньше войск, чем осажденные, как это проявилось еще при осаде Перемышля.

Окружность оборонительного пояса Новогеоргиевска составляла 48км, и ясно, что противник не собирался осаждать такую махину, сковывая под ее стенами свои войска. Генерал Безелер применил ту же самую тактику, что и в Бельгии: блокада крепости, выбор направления главного удара, куда будет стянута вся тяжелая артиллерия, решительный удар, штурм фортов, взятие ядра крепости, расстрел еще держащихся крепостных фортов с тыла. Германская осадная артиллерия включала в себя 6 – 420-мм гаубиц, 9 – 305-мм гаубиц, 1 – 150-мм пушку, две батареи 105-мм орудий, батарею 120-мм орудий, батарею 150-мм орудий. Также германские войска имели и легкую полевую артиллерию. Всего – 35 батарей. В свою очередь, русские имели до тысячи орудий различных систем, в львиной своей доле устаревших. Так как Безелер имел 16-дм австрийские гаубицы, он высказывался даже против обложения, предпочитая решить дело сразу штурмом. И это ему вполне удалось.

27 июля Новогеоргиевск был уже обложен, 1 августа – началась решительная бомбардировка, 3 августа немцы начали свои атаки. Перед началом осады комендант Н.П. Бобырь объехал все форты и призывал солдат драться до конца. В этот день решительным штурмом была взята группа укреплений в районе форта №15, а русская контратака 63-й пехотной дивизии была отбита немцами. Бои за форты Северного отдела (15-й и 16-й) шли 4 дня, большая часть атак неприятеля была отбита одним артиллерийским огнем, штурмующие понесли значительные потери. Но на следующий день по приказу коменданта, не надеявшегося на успех обороны по всему периметру, были очищены группы фортов 15 и 16, что вынудило русских отступить к внутренней линии фортов. Это деморализовало гарнизон, а немцы получили плацдармы для продолжения атак. Помимо моральной дезорганизации оборонявшихся русских войск, буквально накануне отправленных в крепость и понимавших свою обреченность, негативным фактором обороны стала нехватка винтовок и ограниченный запас снарядов у тех артиллерийских систем, что могли оказывать отпор ударам германских гаубиц.

Сокращение комендантом линии обороны привело к тому, что противник умело использовал слабые стороны обороноспособности Новогеоргиевска. Первая из них – моральный настрой войск. Во-первых, субъективный фактор – каждый новый отход вглубь крепостного района воспринимался в качестве доказательства «измены» со стороны командного состава. Если помнить о царившей на фронте шпиономании вообще, и «охоте на ведьм» в самом Новогеоргиевске, деморализованном непрестанными депортациями окрестного еврейского и польского населения, то нежелание солдат умирать в обреченной крепости прекрасно накладывалось в массовой психологии на шпиономанию. Во-вторых, объективный фактор. Было известно, что сильной стороной обороноспособности Новогеоргиевска являются форты, укреплявшиеся для противостояния ударам 420-мм осадной артиллерии. Слабой стороной – неукрепленные промежутки между фортами. Именно в эти промежутки в бельгийских крепостях в 1914 г. врывались немцы, занимая цитадель и блокируя все еще дравшиеся форты от ядра крепости. Недаром штурмом Новогеоргиевская командовал отличившийся при осаде бельгийского Антверпена Г. фон Безелер.

Очищение групп фортов привело к тому, что войска концентрировались в остающихся фортах, в то время как промежутки оставлялись без надлежащего внимания просто потому, что пехота гарнизона была слишком слаба. Вслед за группами фортов 14 и 16 последовал отход от фортовых групп 10–13. Иными словами, в то время как трехдневными атаками открытой силой немцы захватили лишь 2 русских форта, Н.П. Бобырь сдал врагу еще 10 фортов. Ю.А. Бахурин указывает, что именно решение об очищении этих групп фортов стало роковым, так как позволило германской артиллерии сосредоточить огонь на цитадели, пехоте врага – выйти к внутренней оборонительной линии и прорваться в центр русской обороны, лишая ее общего осмысленного управления. В результате «стойкость недоукомплектованных частей в условиях небывалой плотности вражеского артиллерийского огня, несмотря даже на прочность казематированных помещений, не смогла компенсировать преступной нерешительности коменданта Бобыря, сдавшего в течение нескольких суток ключевые позиции по внешней оборонительной линии»[343]. Именно здесь и прорвались германские части, воспользовавшиеся хаосом и беспорядком в организации русской обороны: «хотя главное направление атаки немцев командованием крепости было определено верно и на самый ответственный участок были назначены самые стойкие части и лучшие начальники, все остальные распоряжения коменданта были как будто специально направлены на то, чтобы Новогеоргиевск пал как можно скорее и при этом самым бесславным образом»[344].

К утру 6 августа противник занял форты 2 и 3, тем самым открыв себе дорогу к центру крепости. Артиллерийские удары по оборонявшимся сопровождались бомбардировкой с цеппелинов, что также оказало громадное моральное ошеломление. В этот день великий князь Андрей Владимирович отметил: «участь такой первоклассной крепости, как Новогеоргиевск, ясно указывает, что при современной артиллерии крепости держаться не могут. Большинство склонно думать, что крепости с круговой обороной потеряли свое значение, что лучшим типом являются крепости типа Осовца, имеющие лишь один фас, как форты-заставы. Это не мышеловки, в случае отступления от данной оборонительной линии их легче эвакуировать и не является стремления их удержать, во что бы то ни стало. Последнее стремление всегда требует оставления гарнизоном довольно большого числа защитников, обреченных или на гибель, или же на пассивную роль. Огромная стоимость современных крепостей не оправдывает таких затрат»[345].

Вечером 6-го числа противник раскидал русское ополчение, толпами сдававшееся в плен, в стороны и прорвался к цитадели. На следующий день все было решено. Сводка сведений о противнике от 9 августа говорила: «В крепости Новогеоргиевск немцы прорвались в Вымысловском районе и, окружив форт №12, направили колонны в тыл Закрочинскому сектору. Гарнизон ночью отошел на линию Закрочины за форты №1 и 2. Форты северного отдела, а также мост через Нарев нами взорваны. После неоднократной бомбардировки и повторного штурма фортов №2 и 3 они были совершенно разрушены и достались в руки противника. Идет сильная бомбардировка центральной ограды»[346].

Примечательно, что немцы посчитали дело завершенным еще за два дня до того. В этот же день 9 августа телеграмма Главковерха императору отметила, что «отсутствие донесений о судьбе Новогеоргиевска заставляет предполагать, что сопротивление крепости окончилось, тем более что появилось уже германское извещение о взятии крепости утром 7 августа»[347]. Именно в этот день и произошли главные события – находившийся в цитадели комендант Н.П. Бобырь был взят в плен и, уже будучи в плену в штабе германского осадного отряда в Зегрже, подписал капитуляцию, одновременно предписав еще державшимся фортам сложить оружие. Генерал-квартирмейстер штаба Гинденбурга с удовлетворением записал в дневнике, что в Новогеоргиевске было взято 85тыс. пленных – «гораздо больше, чем мы рассчитывали»[348], в том числе – 20 тыс. артиллеристов.

Это – кардинальное отличие от коменданта бельгийского Льежа, взятого в плен раненым, под обломками разрушенного форта. Устав допускает «почетную капитуляцию», при которой победитель в обмен на воинские почести получает все военное имущество побежденного. А.А. Керсновский справедливо пишет: «Мы считаем, что единственным выходом из положения может быть не „капитуляция“,– то есть, договор, заключаемый парламентерами,– а просто сдача без всяких условий, но, предварительно, со взрывом всех верков и приведением в полную негодность всего вооружения. Так поступил в Перемышле ген. Кусманек, благодаря чему наш Юго-Западный фронт не смог воспользоваться богатым перемышльским арсеналом в критическую весну 1915г., тогда как немцы долгие недели гвоздили французские позиции на Изере артиллерией Мобежа, а новогеоргиевскими пушками экипировали свой эльзасский фронт… Благородный противник отдаст воинские почести и в этом случае. А от неблагородного почестей вообще принимать – не след. Они лишь оскорбили бы нашу честь»[349].

Очевидно, что по окончании войны генерал Бобырь, по идее, должен был бы подвергнуться тяжелому наказанию. Энциклопедия Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона замечает: «Согласно нашему воинскому уставу о наказаниях, начальник отряда, положивший перед неприятелем оружие или заключивший с ним капитуляцию, не исполнив своей обязанности по долгу службы и согласно с требованиями воинской чести, исключается из службы с лишением чинов. Если же сдача совершается без боя, несмотря на возможность защищаться, то подвергается смертной казни». А здесь немцам была сдана сильнейшая крепость с громадными запасами артиллерии и боеприпасов, плюсуя к ним более 80 тыс. пленных. Комендант понимал это, и потому пытался инсценировать упорное сопротивление уже после приказа о сдаче.

В связи с тем, что генерал Бобырь 6 августа приказал взорвать мосты через Вислу, но сам остался на западном берегу, следовательно, он не имел намерения продолжать оборону на левом берегу реки. Зато в мирное время такие начальники, струсившие в бою, когда требовалось упорство и мужество, как правило, отличались сверхжесткими требованиями к подчиненным. Летчики вспоминали: «зная свирепость коменданта крепости генерал-лейтенанта Бобыря, совершенно непонятно, как он мог так быстро сложить оружие»[350]. Пресловутая свирепость, очевидно, обрушивалась лишь на подчиненных, которые не могли ответить самодуру-начальнику. Свирепый командир и бездарный, трусливый, инертный военачальник – вот характеристика генерала Бобыря. Эти качества были прекрасно известны его подчиненным, желавшим драться с врагом. Репутация коменданта была как у известных рутинеров и ретроградов А.Г. Сандецкого и И.И. Мрозовского[351] – командующих Московским и Казанским военными округами. К.И. Величко упоминает даже, что среди офицеров гарнизона возникла мысль об аресте коменданта, дабы не быть сданными в плен[352]. В итоге крепость была сдана комендантом после минимального сопротивления.

Позор быстрой сдачи крепости при минимальном сопротивлении мучительно осознавался участниками обороны, тщетно пытавшимися наладить оборону. Так, об офицерах из Новогеоргиевска посетившая пленных сестра милосердия докладывала: «Передавались вполголоса правдивые страдания отдельных героев, изнемогавших под тяжестью позора Новогеоргиевской эпопеи»[353]. Но жаждой сопротивления горели отнюдь не все, так как лишь пять русских офицеров на свой страх и риск выбрались из крепости и вскоре добрались до своих. Прочие же – сотни командиров, в том числе и неатакованных укреплений, прежде всего – завислинской части крепости, предпочли сдаться в плен.

Штаб генерала Бобыря, как на подбор, оказался неэффективным, малоинициативным и инертным. Например, исполняющим обязанности начальника штаба крепости при капитуляции был Н.И. Глобачев, который также сдался в плен. В Русско-японской войне 1904–1905гг. он был начальником штаба 54-й пехотной дивизии генерала Орлова, которая рассыпалась в гаоляне во время боя у Яньтайских копей (Ляоянское сражение) и потерпела тяжелое поражение. По официальной версии, под Ляояном конь занес Глобачева в тыл, и он не смог принять участия в руководстве боем[354]. Вполне вероятно, что этот конь направлялся своим седоком. В августе 1914г. полковник Глобачев, командуя 6-м пехотным Либавским полком, сумел выйти из «котла» под Танненбергом, где погибло пять дивизий 2-й русской армии Самсонова вместе с самим командармом. Теперь судьба настигла его. Всего же в Новогеоргиевске было взято в плен 17 генералов – больше, чем под Танненбергом в августе 1914 г.

Чтобы не доставить противнику лишних трофеев, то, что можно было погрузить в самолеты, вывозилось в тыл, причем русские воспользовались неудачным опытом противника. Накануне сдачи Перемышля австрийцы отправили знамена, ключи от крепости и документы на воздушном шаре. Однако ветер внезапно переменился, и шар отнесло к Брест-Литовску, где все это досталось русским в качестве трофеев. Поэтому перед сдачей германцам крепости Новогеоргиевск русские летчики 6 августа вывезли знамена и документы в Белосток на самолетах 33-го корпусного авиаотряда Ю.М. Козьмина[355]. Приказ о вылете был отдан комендантом, уже потерявшим надежду на успех сопротивления.

Артиллеристы успели взорвать часть орудий и уничтожить склады разнообразных запасов, о чем свидетельствует показание вырвавшегося из крепости летчика Свистунова, который, со ссылкой на одного из батарейных командиров, выяснил, что артиллерия получила приказ стрелять, пока есть снаряды, после чего испортить пушки и сдаться. Пехота по большей части держала себя безучастно. В частности, большая часть гарнизона Новогеоргиевска отказалась выходить на банкеты укреплений, угрожая расправиться с командирами. Половина гарнизона не имела винтовок, и из другой половины целая треть была вооружена берданками.

Интересные воспоминания о крепости – «Год в крепости Новогеоргиевск (5 августа 1914—7 августа 1915г.)– оборона и сдача крепости»[356], оставил командир одной из крепостных батарей Николай Александрович Цуриков, о чем хотелось бы сказать немного подробнее. Как видно из датировки в названии, автор многое сам видел и мог оценивать, но при этом он командовал батареей в завислинской части крепости (южный отдел обороны), почему не принимал участия в последних боях августа 1915 г., а просто сдался в плен вместе со всеми. В отличие от полевых войск, «в крепости отдельный младший начальник-исполнитель является лишь маленьким винтиком одного большого общего механизма, винтиком, почти не имеющим самостоятельного значения. Поэтому личные свойства высшего начальника приобретают в крепости совершенно исключительное значение».

Во время войны из крепости был выведен на фронт постоянный гарнизон, присылаемые ему на смену ополченские подразделения также быстро сменялись, и потому «во время обороны Новогеоргиевска в нем оказались вместо офицеров и солдат, знавших в крепости каждый кустик, люди совершенно крепости не знавшие и относившиеся к ней не как к родному дому, а как к случайной стоянке». Общим фоном воспоминаний Цурикова проходит та мысль, что в крепости царил организационный кавардак, который пытались выправить отдельные офицеры, но они мало что могли сделать (так, начальник крепостной артиллерии А.Н. Яковлев никаких учений не проводил, человек был бессердечный и грубый, в крепости его никто не любил, и его считали сумасшедшим). Высший артиллерийский состав также поменялся прямо перед осадой – А.Н. Яковлев был эвакуирован в тыл по болезни, и его сменил начальник артиллерии северного отдела М.Н. Римский-Корсаков, который тем самым оставил без своего непосредственного руководства ту часть крепости, где немцы нанесли главный удар.

Цуриков также считает, что когда пал главный форт северного отдела – № 15, и было приказано оставить все форты первой линии и отступать на вторую, не приспособленную к обороне, – это означало сдачу крепости. После приказа коменданта о капитуляции офицеры непосредственно не подвергшегося германским атакам южного отдела, где артиллерией командовал А.И. Бородзич, считали, что надо отбиваться одним этим отделом, так как он был отделен от прочей крепости Вислой, развернув часть батарей на север. Но северный отдел господствовал высотой, и гибель южного отдела все равно была предрешена. Среди офицерского состава даже появился безумный план пробиваться всей массой артиллеристов и пехотинцев южного отдела к уже сданной Варшаве «с целью произвести максимальный переполох в тылу у немцев». Причина – «нельзя сдаваться массе людей, без единого выстрела, людей, физически здоровых и морально несломленных, не попытавшись оказать сопротивление». Но ничего, конечно, не вышло – волевого человека, чтобы возглавить сопротивление, не оказалось. Вечером 6 августа был получен приказ «спешно расстрелять все свои снаряды, имевшиеся на батареях», и орудия стреляли до полуночи. Наконец, «около 12 часов ночи командирами батарей было получено подробное распоряжение о порядке сдачи: предписывалось уничтожить все оружие, бинокли и проч.; офицерам оставить только шашки и находиться на батареях вместе с солдатами, ожидая подхода германских войск».

Уже в плену Н.А. Цуриков встретился с другим артиллерийским офицером, который перешел в Новогеоргиевск после оставления Ивангорода, считая, что Новогеоргиевск будет драться, так как от ивангородского коменданта А.В. фон Шварца он был в восторге. Этот офицер был вместе с Бобырем при сдаче и рассказал, что «Цитадель была именно сдана, но при этом, что гораздо хуже, с попыткой инсценировать дело так, чтобы создалась видимость настоящей обороны, не сдачи, а взятия Цитадели. С одной стороны комендант громко приказывал обстреливать наши войска, чтобы задержать их отступление со второй линии фортов, а с другой – отправил на автомобиле парламентеров с белым флагом». Цуриков подытоживает: «назвать это обороной – нельзя. Воли к борьбе и сопротивлению не было». Генералитет Новогеоргиевска и часть офицеров были отправлены в лагерь военнопленных Штральзунд. Пленным разрешили взять с собой некоторые личные вещи. Один генерал взял даже в плен собачку, а у взятых в плен в окопах не было ничего: «Эффект от прогулки по лагерю с собачкой, среди нищих, оборванных, голодных, удрученных офицеров, получился, конечно, огромный».

Таким образом, с момента обложения до капитуляции громадная крепость продержалась всего лишь 11 дней. Британский военный атташе вспоминал, что офицеры штаба 1-й армии считали, что Новогеоргиевск не продержится и 10 дней. Этот прогноз оправдался, и «короткое время осады никак не отразилось на общих темпах немецкого наступления»[357]. Иначе и быть не могло: с таким гарнизоном нельзя было рассчитывать на успех сопротивления в течение более длительного времени. Комендант крепости Брест-Литовск В.А. Лайминг вспоминал: «вопрос о гарнизонах наших крепостей следует считать каким-то сплошным недоразумением: назначенные по мобилизационному плану второочередные дивизии в большинстве случаев до крепостей своих не доехали, и в крепости прибыли дивизии уже потрепанные в полевых операциях, но и их, едва они бывали приведены в порядок, отправляли на фронт, а в крепости назначались ополченские части»[358].

Действительно, сразу после падения Перемышля коменданты русских крепостей стали просить гарнизоны из хороших соединений, но Ставка отказывала, ибо войска требовались полевому фронту, а потому назначенные гарнизонные части приходили в крепости всего за несколько дней до подхода неприятельских авангардов. При этом частично гарнизоны состояли из полевых частей, которые уже в ходе отступления привыкли бросать одну позицию за другой, что вообще недопустимо в крепостной войне. Как заметил Н.А. Цуриков, Новогеоргиевская «крепость почти не задержала хотя бы части германской армии, не облегчила этим отступления нашей армии, находившейся в очень тяжелом положении и длительной обороной, как это было с Перемышлем, морально не поддержала своих отступавших войск»[359].

Встает вопрос: к чему было вообще защищать Новогеоргиевск? К августу 1915 г. крепость уже не была включена в систему общей обороны с полевыми войсками, откатившимися на восток, и потому была обречена на борьбу в одиночку. Оказать крепости помощь армии Северо-Западного фронта, вероятнее всего, не смогли бы, и командование заранее знало об этом. Зачем же было оставлять на увеличение неприятельских трофеев 83 тыс. человек? Уничтожить крепость вместе со всем ее содержимым можно было бы и без потери этих людей.

Возможно, следовало бы оставить в Новогеоргиевске сражавшийся в этом райне и более-менее знакомый с окрестностями 27-й армейский корпус Д.В. Баланина, но вряд ли бы это сильно помогло. В любом случае, с переменой 27-го армейского корпуса на те дивизии, что попали в плен, главкосевзап М.В. Алексеев не мог серьезно рассчитывать на то, что крепость продержится достаточно долго. Да и вообще: максимум того, что могла отвлечь на себя блокированная крепость – это ландвер, ведь и австрийский Перемышль был осажден русским ополчением, уступавшим австро-венгерскому гарнизону вдвое по численности личного состава и числу артиллерии.

Выходит, что Новогеоргиевск, несколько утрируя, был вынужден драться «просто так». Даже удержись крепость (даже как можно было рассчитывать на это, зная о калибрах германских осадных батарей после Бельгии?), в чем состоял бы смысл ее обороны – в том, что в вялых позиционных боях перед ее фортами на недолгое время подзастряли бы немецкие ландверисты? С военной точки зрения оборона крепости Новогеоргиевск была не только бессмысленной, но и категорически вредной – напрасная потеря массы людей (вывезти пушки и запасы было нельзя, и их так и так пришлось бы уничтожить).

Одной из важнейших причин столь быстрой и, главное, позорной сдачи крепости было поведение коменданта. Немецкий генерал Шварте считал, что «если бы только в генерале Бобыре генералу Безелеру противостоял хоть немного равный противник, то сражение около русского Вердена имело бы другой конец, по меньшей мере в виде упорного сражения, может быть с роковым исходом, способным повлиять на все дальнейшие операции немцев». Возможно, мнение о «роковом исходе» и преувеличено. Но ведь должна же была крепость хоть по минимуму оправдать себя, нанося противнику немалые потери ударами своей многочисленной артиллерии. Отдельные попытки сопротивления тех, кто желал драться, не изменили ничего: большая часть войск капитулировала, подчинившись приказу плененного коменданта лишь потому, что драться не намеревалась. Высшие командиры подали отвратительный пример своим подчиненным, а низшие офицеры могли разве только попытаться продать свою жизнь, но эти попытки были редки и непродолжительны. Настоящих героев, не зависящих в исполнении долга от преступных приказов свыше, в Новогеоргиевске оказался минимум.

Слабость войск (только что сформированные ополченские дивизии), наряду с действиями коменданта, и стала главной причиной сравнительно быстрой капитуляции первоклассной крепости Новогеоргиевск. Крепость не могла не пасть, однако на столь ничтожно краткое сопротивление в Ставке и штабе Северо-Западного фронта не рассчитывали. Напротив, господствовало убеждение, что Новогеоргиевск сумеет притянуть к себе часть неприятельских сил, тем самым ослабив давление на отступавшие далее на восток полевые русские армии – расчет был чуть ли не на два месяца сопротивления.

Командный состав крепости был невысок уровнем. Достаточно сказать, что начальники 58, 114 и 119-й пехотных дивизий (соответственно – генералы Л.В. Де Витт, Г.Г. Лилиенталь и В.П. Прасалов) получили свои назначения, находясь в резерве чинов. Ранее они уже командовали дивизионными соединениями, но были отстранены по несоответствию от должности. Для назначения же в ополченские соединения, напротив, нуждавшиеся в лучших офицерах, ввиду слабости солдатского состава, как получилось, они «соответствовали». Чего же удивляться быстрой сдачи в плен русских дивизий? Вместо производства отличившихся в боях командиров бригад и полков, повышения их по службе – в Ставке сочли возможным разворошить несостоятельный командный резерв.

Результат оказался донельзя плачевен. И более всего обидно за тех немногочисленных солдат и офицеров, что до последнего момента стремились исполнить свой долг, тех героев, что погибли в неравном бою первого этапа обороны, ибо смерть их оказалась напрасной – героизм не был поддержан ни основной массой солдат и офицеров, ни высшим командованием крепости. Исходившее с самого верха решение оказалось в ключе неверным: «фактически, Ставка, приняв абсурдное со стратегической точки зрения решение, заставила главнокомандующего Северо-Западным фронтом отбывать номер под названием „усиление гарнизона Новогеоргиевской крепости в свете грядущей ее осады“. А генерал Алексеев, в свою очередь, вынудил коменданта Бобыря отбывать номер под названием „оборона Новогеоргиевска“. И только лишь небольшая часть гарнизона крепости старалась и в этих условиях исполнять свой долг»[360]. Правда, «вынужденность» нелегкой ситуации ничуть не оправдывает и не может оправдать исключительно неумелых, трусливых и предательских действий коменданта.

Исходя из действий генерала Бобыря, оборона Новогеоргиевска стала восприниматься в качестве совершенно нестойкой и едва ли не «позорной». Тем не менее, в сравнении с бельгийскими крепостями, павшими за 3–4 дня, 11-дневная оборона Новогеоргиевска выглядит в более приглядном освещении. Не будь преступно-трагических ошибок коменданта, отдавшего распоряжение об очищении ряда фортовых групп внешнего оборонительного пояса, оборона продолжалась бы еще долее, что при объективном негативе (ополченские дивизии в качестве гарнизона и нехватка стрелкового оружия) показывает степень ожесточенности русского сопротивления. Авторы монографии, посвященной обороне крепости Новогеоргиевск, справедливо подытоживают: «в сравнении с крахом передовой в Западной Европе бельгийской фортификационной доктрины (которую исследователи позорной отнюдь не нарекали) Новогеоргиевск и его оборона выигрывают в разы, оставаясь недооцененными отечественными историками войн»[361].