Отход армий Юго-Западного фронта из Галиции

Отступавшим в Галиции после Горлицкого прорыва русским армиям Юго-Западного фронта неоднократно удавалось вырвать паузы в германском наступлении, вынуждая немецкого командарма-11 А. фон Макензена подтягивать не только свои тылы и резервы, но и перегруппировывать части. Но все-таки превосходство австро-германцев в технике и свежих резервах (только к маю 1915 г. на Восточный фронт из Франции и Сербии было переброшено 90 пехотных и 54 кавалерийских полка) сводило на нет усилия русских войск: немцы снова и снова теснили русских. Именно поэтому жесткая оборона, принятая по настоянию Ставки, быстрее истощала свои собственные силы, нежели неприятеля. Будь в тылу многочисленные и хорошо подготовленные резервы, то еще куда ни шло: но этих резервов не было, и чем дальше продвигался неприятель, тем больше теряли и теряли русские, так как кадры выбывали, а без них маршевые роты нередко годились только на то, чтобы сдаваться в плен.

Ведение жесткой обороны явилось весьма неэкономным методом оборонительных действий при таких обстоятельствах. Ставка вполне имела возможность для маневрирования ресурсами остатков боеприпасов между фронтами: ведь на Северо-Западном фронте пока еще царило относительное затишье. Но Иванов так и не получил снарядов, а его армии имели по нескольку выстрелов в день на орудие: молчание артиллерии выбивало из строя последние кадры пехоты. Отсутствие стратегического замысла и какую-то надежду на чудо отражает приказ главкоюза от 7 мая: «Ближайшими задачами армиям фронта ставлю упорное отстаивание каждой пяди земли, дабы, истощив врага и совершив перегруппировку сил… снова перейти в наступление»[229]. Как будто бы нет сведений об отсутствии снарядов и тяжелой артиллерии, как будто бы неизвестно о кризисе системы пополнения. Сам же Н.И. Иванов в середине месяца докладывал Верховному главнокомандующему, что некомплект винтовок, а следовательно, и численного боевого состава в армиях Юго-Западного фронта к 16 мая достиг 300тыс., вследствие чего число штыков и сабель в пяти армиях составило всего 540тыс. чел[230].

Период отступления, доселе невиданный на Юго-Западном фронте, не мог не влиять на сами войска с самой невыгодной стороны. Психология поражения без надежды на победу в ближайшее время есть штука очень неприятная, особенно с учетом того факта, что большую долю личного состава русских полков составляли плохо обученные резервисты, а не кадровые солдаты начального периода войны. Будущий советский военачальник генерал армии А.В. Горбатов в своих воспоминаниях так характеризовал настроения солдатского состава в период отступления после Горлицкого прорыва: «правда, в Карпатах переход к обороне нисколько не вселял сомнений или, тем более, неверия. Наоборот, после длительного и успешного наступления солдаты были довольны, что получают заслуженный отдых. Совсем иное дело переход к обороне после длительного отступления, да еще при такой неразберихе. Солдаты пали духом, стали приписывать противнику непобедимость, не верили в прочность обороны и считали ее только отсрочкой дальнейшего отступления»[231].

Гибель множества кадровых офицеров и унтер-офицеров также способствовала тому, что руководство отдельными подразделениями часто приходилось осуществлять с помощью соответствующих мер. Очевидец описывает отход батальона 1-й гренадерской дивизии 4-й армии (менее прочих армий Юго-Западного фронта пострадавшей в ходе Горлицкой операции) в начале мая 1915г. следующим образом: «Прилегавшие деревни горели, создавая в огромном пламени среди полной темноты ночи неизбежные фантастические картины. По всему фронту отходивших слышалась ружейная перестрелка, то усиливаясь, то ослабевая. По деревне [Кузняки] проходили отдельные отставшие повозки, одиночные люди, догонявшие свои части, то есть тот элемент, который легко поддается всяким впечатлениям неорганизованной толпы. Достаточно было одному повозочному крикнуть, что немцы заняли Кузняки, как все повозки и отдельные люди в беспорядке с криком бросились по деревне, внося беспорядок в собиравшиеся роты. Момент был близок к ночной панике. Чтобы пресечь беспорядок в корне, командир 1-го батальона скомандовал „смирно“, после чего сразу все как бы на мгновение остановилось. Это и нужно было, чтобы энергично объявить, что первый побежавший будет здесь же расстрелян, и что никаких немцев здесь нет. Вместе с тем поперек улицы был тотчас поставлен взвод с приказанием задержать каждого оторвавшегося от своей части»[232].

11 мая австро-германцы, расправившиеся с русской 3-й армией, перенесли свой главный удар на ее соседа. У местечка Радымно 21-й армейский (Я.Ф. Шкинский) и 5-й Кавказский (Н.М. Истомин) корпуса 8-й армии в течение семи дней сдерживали напор 11-й германской армии – «фаланги Макензена». Целью Макензена была крепость Перемышль, отдавать которую без боя штаб Юго-Западного фронта не собирался. Что ж, тем больше должны были быть потери. Взаимное ожесточение в этих боях достигло такого накала, что, по свидетельствам уцелевших русских солдат, «наступавшие австро-германские части поголовно истребляли, расстреливая в упор, всех русских раненых, которые попадались им по пути»[233].

Войска 21-го армейского корпуса были разгромлены. Подход на выручку частей 28-го армейского корпуса Н.А. Кашталинского не смог изменить ситуации, и русские стали отступать дальше. Движение германцев к юго-востоку вынуждало отходить и успешно державшиеся против 2-й австро-венгерской армии 7, 8 и 17-й армейские корпуса. Разгром одной армии закономерно влек за собой поражение соседа, поэтому ошибки штаба фронта, наравне с недочетами армейских штабов, вынуждали армии Юго-Западного фронта отходить на восток. 28 мая командарм-8 А.А. Брусилов писал жене, что поражение под Горлице стало следствием допущенных ошибок со стороны командования 3-й армии, хотя нехватка ружей, орудий, тяжелой артиллерии также сыграла свою негативную роль. С горечью сообщая, что Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич потребовал во что бы то ни стало удержать Перемышль, командарм-8 отметил: «За май моя армия понесла такие потери, какие и вообразить нельзя». Офицерство также вполне сознавало, что неискусство генералитета лишь усугубляло поражение. Так, в письме от 29 апреля, перехваченном цензурой, офицер действующей армии сообщал: «Во всей этой катастрофе всецело виноват высший командный состав… мы все время воюем голыми руками»[234].

Сразу после прорыва на фронте Горлице – Тарнов и начавшегося отступления 3-й армии главкоюз отдал приказ дравшимся в Южных Карпатах армиям перейти в наступление. С точки зрения военной теории этот приказ был вполне оправдан: удар по правому флангу противника вынуждал его начинать переброски с севера на юг, что ослабляло главную группировку. Русские перешли в контрнаступление 14 мая на двух направлениях с реки Днестр: 9-я армия била на Галич и Коломыю – Делятин, вынудив противника, продвинувшегося уже на линию Самбор – Стрый, приостановить свое наступление. 11-я армия наступала на крайнем южном фасе фронта.

Через несколько дней 9-я армия перешла Днестр и стала теснить противника, причем каждый укрепленный узел приходилось брать с большими усилиями и значительными потерями. Войска генерала Лечицкого приблизились к Коломые, а корпуса генерала Щербачева уже штурмовали Черновцы. Таким образом, тот самый план генерала Иванова, представленный в Ставку еще в феврале, реализовывался на практике: южное крыло Юго-Западного фронта продвигалось от успеха к успеху, но враг уже заходил с тыла. Тем не менее русские контрудары все-таки вынудили неприятеля снизить темпы своего наступления на львовском направлении и приостановить атаки на крепость Перемышль, еще удерживавшуюся русскими войсками.

Войска 9-й армии старались постоянными контрударами если и не заставить австро-германцев перебросить против себя резервы, то, по крайней мере, удержать те части врага, что уже дрались здесь. Например, 19–24 мая 30-й армейский корпус А.М. Зайончковского провел решительную атаку на реке Прут между Делятином и Коломыей. Русские переправились через реку, захватили плацдармы и начали продвигаться вглубь территории противника. Австрийцы в беспорядке откатывались в тыл, но 22 мая генерал Зайончковский получил приказ об отступлении обратно за Прут в связи с общей ухудшившейся обстановкой на фронте армии. Главным итогом проведенной операции стало то обстоятельство, что контрудар 30-го армейского корпуса отвлек на себя внимание австро-германцев, наступавших на Днестре, что временно облегчило давление неприятеля на 11-ю армию[235].

Упорно дрались и войска 11-й армии Д.Г. Щербачева, отступавшие из Карпат под натиском Южной германской армии. Немцы, воочию видевшие малую боеспособность австрийцев по сравнению с русскими, разворачивали целые свои армии между австрийскими армиями, чтобы добить отступавших русских. Тем не менее легкой прогулки не получалось: 27 мая – 2 июня в упорном сражении у местечка Журавино, где противник переправился через Стрый, захватив плацдарм, русские сумели сбросить врага в реку. Силами 22-го и 18-го армейских корпусов командарм-11 отбросил наседавшего противника, взяв в качестве трофеев 17 орудий, 78 пулеметов и до 18тыс. пленных, в том числе около 350 офицеров. В этих боях, где в плен угодила большая часть одного из германских гвардейских полков (из состава 3-й гвардейской дивизии), особенно отличились части 3-й гвардейской дивизии В.В. Чернавина и 82-й пехотной дивизии М.Н. Промтова[236].

Великий князь Николай Николаевич 25 мая докладывал императору Николаю II: «Северо-Западный фронт и Кавказская армия дали на усиление Юго-Западного фронта, находившегося в очень тяжелом положении, 15 дивизий… По отсутствию боеприпасов, эти значительные подкрепления не только не дали возможности отбросить противника и, перейдя в наступление, вырвать из его рук инициативу, но еще не дают права признать, что положение Юго-Западного фронта упрочилось, и наступление противника остановлено»[237]. Кризис вооружения стал основным фактором летних поражений, однако русское Верховное командование не сумело приспособить тактику и оперативное искусство войск к изменившимся, невыгодным для русской стороны условиям.

Какая-то часть вооружения пропадала при отступлении, и командование считало, что чрезмерная часть. Так, приказ М.В. Алексеева от 18 июня отмечал: «по заявлению пленных поразительно, какие большие количества боевых припасов оставляются нашими войсками при отходе с позиций». И это в то время, когда снарядов катастрофически не хватает: «Такая расточительность в расходовании боевых припасов, оставляемых нашим врагам, является преступлением, так как мы собственными руками уничтожаем средства к борьбе. Очевидно, причина этого кроется в непонимании организации подвоза. Вместо того, чтобы постепенно подвозить их с тыла к передовым позициям, по всей вероятности, все боевые припасы собираются под прикрытием и затем уже при отступлении, естественно, оставляются»[238].

Постоянные сетования на недостаток технических средств ведения боя и боеприпасов лишь прикрывали собственное полководческое неумение, отягченное формулировкой Ставки в отношении истекавших кровью войск: «Ни шагу назад!». Ф. Степун, находясь в июне на переформировании под Ригой, вспоминал о пережитом: «В шесть дней мы отдали все, что завоевывали шесть месяцев. Нельзя сказать, чтобы мы позорно бежали. Нет, мы дрались и временами, как например на Сане, дрались геройски, но враг был настолько сильнее, его материальные средства были так сокрушительны, что мы все же не просто отступали, но бежали с невероятной быстротой, очищая в иные сутки до 60–75 верст… Маршевые роты, скверно обученные… попадали в атаку, и гибли – без счета, без смысла и без пользы… [мы отступали] зная и чувствуя, что все зря, что все усилия тщетны, что дело безнадежно проиграно»[239].

Конечно, отступавшие русские войска огрызались, и достаточно успешно – например, 4-я армия под Опатовом. Всего потери 4-й армии с 29 апреля по 11 мая составили 158 офицеров и 13 882 солдата, но войсками армии было взято 209 офицеров, 8617 солдат и 20 пулеметов[240]. Однако в целом противник был сильнее, теснил русских и наносил им большие потери, особенно пленными. Видимые солдатами неудачи дополнялись пропагандой противника. Например, германская прокламация, сброшенная с аэроплана, говорила: «нам, братцы, жаль вашей жизни, да ваших жен и детей. Если вы продолжите сражаться с нами, вас убьют, если не сегодня, то завтра. А если вы перебегите к нам, вы будете жить у нас в Германии спокойно, досыта. Так вы сами избираете свою участь. Поэтому мы повторяем нашу просьбу. Перебегите к нам, сохраните свою жизнь для ваших семейств. Мы с вами будем по-человечески обращаться, пищу получите самую лучшую, из Германии вы сможете писать домой письма»[241].

Командование боролось с неприятельской пропагандой, но не всегда успешно. Приказ по 12-й армии от 28 июня предписывал запрет перехвата и распространения среди войск информации из немецких агентурных сообщений – «безусловно лживых, передаваемых противником с вполне определенной целью подорвать бодрый дух нашей армии»[242]. Тем не менее пленных было слишком много. Во многом уже подытоживая итоги кампании 1915г., разведывательное отделение 3-й армии в отчете от 21 октября констатировало, что «бежавшие из плена показывают, что им никто не объяснил, что этим они нарушают военную тайну. У многих нет сознания позорности плена, и по пути в места постоянного содержания редко у кого возникает желание бежать – это утверждают сами бежавшие», а «наиболее пассивным элементом являются ратники старших возрастов», которые рады плену. «Как общее явление замечается удивительная покорность немцам, которые мало опасаются за побеги и потому назначают ничтожный конвой»; «пользуясь отсутствием патриотизма и сознания долга у наших солдат, германцы и австрийцы широко комплектуют пленными свои тыловые учреждения… Все этапы, хлебопекарни, кухни как полевые, так и местные обслуживаются нашими пленными»; «главными причинами сдачи является прорыв фронта и появление в тылу частей противника»[243].

24 мая А.А. Брусилов предложил штабу фронта перейти к тактике выматывания неприятеля на промежуточных рубежах с целью сохранения собственной живой силы. Мысль генерала Брусилова заключалась в том, что на каждом очередном рубеже противник должен был бы останавливаться, развертываться в боевые порядки, подтягивать артиллерию и т.д. Со стороны же русских, как только неприятель изготовлялся к атаке, на позиции оставались бы лишь сильные арьергарды, в то время как основные силы отступали бы дальше, на новые рубежи. В своем сообщении Н.И. Иванову от 9 июня (день падения Львова) Брусилов указывал: «Тот широкий фронт, который обязана прикрывать 8-я армия, сильно ослабленная перемышльскими боями, превосходство сил противника, ведет к тому, что армия вынуждена принимать бои при самых неблагоприятных условиях, нести большие потери, не будучи в силах оказывать противнику продолжительное сопротивление. Считаю долгом совести донести, что настоящее линейное построение армии, исключающее возможность маневрирования и оказания взаимной помощи, приводит к тому, что противник по очереди выводит из строя наши корпуса»[244].

Этим методом выигрывалось бы время, навстречу отступавшим войскам подводились собственные резервы, готовились хоть мало-мальские боеприпасы. Дать решительное сражение командарм-8 предполагал где-нибудь в районе реки Гнилая Липа, на которой в августе 1914г. полыхали ожесточенные бои между 3-й русской и 3-й австрийской армиями. Так как 8-я армия также принимала участие в том сражении, то данный район был превосходно известен Брусилову. Конечно, при таком подходе русские быстрее теряли пространство, но зато сохраняли армию, которая все равно не могла драться с врагом на равных в силу острой нехватки боеприпасов. Однако штаб фронта неуклонно требовал «отстаивать каждую пядь занятого нами пространства».

В любом случае, в июне австро-германцы выбили русских из Галиции, но зато – даже без надежды на то генеральное сражение, о котором сообщал в штаб фронта А.А. Брусилов, намеревавшийся удержаться хотя бы восточнее Львова. Великий князь Николай Николаевич 7 июня сообщал императору, что Брусилов сбит с городокских позиций и отходит к Львову: «ввиду состояния войск, образующих левый фланг 3-й армии и правый фланг 8-й армии, а также действующей между ними группы генерала Олохова, трудно рассчитывать удержать в нашей власти Львов»[245]. В тот же день главкосевзап М.В. Алексеев отправил военному министру А.А. Поливанову «Записку» о недостатках в армии. Первое и главное – нехватка боеприпасов: «недостаток снарядов побуждает к постоянной экономии их, лишает войска веры в свои силы; продолжительным наличием такого состояния в войсках волей-неволей вырабатывается тактика осторожности и неуверенности». Второе – укомплектование войск: «государственная дальновидность побуждает теперь же призвать под знамена то количество людей, которое создало бы внутри России неиссякаемый источник пополнения армии»[246]. Нехватка винтовок в пехоте являлась третьей причиной неудач.

Еще в начале июня австро-германцы заняли Рава-Русскую, перерезав рокадную железнодорожную магистраль Варшава – Миколаев, а 9-го числа войска 8-й армии оставили Львов (эвакуация Львова началась еще 5 мая, когда все уже стало ясно), отойдя за реку Западный Буг. По приказу Ставки, решившей опираться на опыт Отечественной войны 1812г., отступая из Галиции, русские армии старались оставить за собой «выжженную территорию». В тыл эвакуировались массы беженцев, насильственно отправлялись тысячи заподозренных в шпионаже людей и члены их семей, уничтожалась инфраструктура. Работавшая в одном из русских госпиталей британская медсестра вспоминала о лете 1915г.: «Казалось, что отступает целый мир! Беженцы перемежались с пехотинцами и артиллеристами, бок о бок шли, подпрыгивая, пушечные лафеты и багажные повозки, бешеным галопом проносились мимо казаки. Дикие вопли смешивались с криками и руганью солдат и женскими голосами, которые упрашивали, умоляли, проклинали; гоготанье испуганных гусей, лай встревоженных собак, а иногда этот сыр-бор заглушался пронзительным детским плачем»[247].

Такой подход резко контрастировал с поддержкой галицийского населения конца 1914 – начала 1915г., когда считалось, что эта территория навечно останется российской. Главкоюз Н.И. Иванов 20 января телеграфировал в МВД: «из галицийского генерал-губернаторства и районов армии ко мне поступают донесения о бедственном положении местного населения, которое буквально голодает, вследствие чего заболеваемость и смертность заметно повысилась. Возможна среди населения эпидемия голодного тифа, которая легко может быть занесена в армии. Поэтому настоятельно необходимо безотлагательно организовать помощь бедствующему населению». Иванов просил командировать в распоряжение галицийского генерал-губернатора Г.А. Бобринского не менее 25 лиц, «знакомых с делом организации помощи по продовольствию». Совет министров 17 февраля отпустил 10млн руб. юго-западному областному комитету «для оказания населению восточной Галиции семенной помощи, а также для снабжения его лошадьми», так как жители, «лишившиеся всех своих запасов вследствие реквизиций наших и неприятельских армий, голодают и нищенствуют, осаждая войсковые части просьбами о хлебе, особенно женщины и дети». В марте опять-таки по просьбе Иванова было выделено еще 500тыс. руб. на обсеменение полей Тарнопольской губернии. До Горлицкого прорыва было выделено 103 600 пуд семенного ячменя, после чего высылка зерна была приостановлена[248].

В тылу, куда отправлялись беженцы, им старались помогать в полной мере, однако не всегда хватало ресурсов и распорядительности. Например, воззвание тульского губернатора А.Н. Тройницкого от 14 августа сообщало населению губернии: «Тяжелое испытание Бог послал некоторым пограничным губерниям России. Враг занял эти губернии, и мирное население вынуждено было оставить свои дома, поля и все имущество, и бежать, ища приюта и труда, которым могли бы заработать кусок хлеба. Крестьяне! Помогите этим беженцам – братьям вашим!.. Бог послал урожай Тульской губернии, а за уходом на войну многих односельчан в каждой хате найдется кусок хлеба, чтобы накормить голодного, неспособного к труду. Крестьяне, помогите беженцам! Бог наградит вас за это доброе дело, а благодарные беженцы, которым вы дадите приют, будут помогать вам в сельских и домашних работах ваших, пока наши доблестные войска не отберут у неприятеля занятых ими русских земель!»[249].

Тактика выжженной земли являлась следствием борьбы за ресурсы в кампании 1915г.– стремления русского командования не оставить наступающему врагу ничего ценного – «самый масштабный этап борьбы за ресурсы пришелся на период „великого отступления“ в июне – сентябре 1915г., когда русская армия проводила массовые реквизиции живой силы и сырья. Эта кампания отличалась масштабным характером реквизиций на прифронтовых территориях Российской империи»[250].

В телеграмме штабам фронтов от 10 июня Н.Н. Янушкевич рекомендовал вывозить или скашивать хлеб в прифронтовой полосе, а при невозможности – уничтожать. Войска должны были создавать специальные «уничтожительные партии», начальники которых «предварительно уничтожения имущества», должны были «использовать все меры к сохранению его, как: уборка, обмолот и отвоз в реквизиционные комиссии зерновых хлебов; непрессованное сено предоставляется использовать войсковыми частями; необходимо организовать, чтобы все молотилки в районе – особенно паровые – работали круглые сутки». Ставка даже выпустила «Рекомендуемые способы уничтожения посевов»: «1) скашивать стоящий на корню хлеб и по скашиванию придавливать его к земле катками для скорейшего прорастания зерна; 2) собранный уже в копны хлеб разбрасывать по полю, прикапывая колосья землей; хлеб же, сложенный в клуни, также разбрасывать по полю и присыпать землей; 3) если хлеб уже собран и обмолочен, то бросать его в реки, текущие в направлении к противнику или же в стоячие воды – озера и болота. Так же поступать и с корнеплодами (картофель, свекловица); 4) уничтожение стоящего на корню зернового фуража овса и ячменя наиболее желательно произвести путем предупреждения войск о скашивании этих посевов для корма лошадей; 5) если не представляется возможным скосить как рожь, так равно и зерновой фураж, то уничтожать его путем боронения полей; 6) уничтожение как посевов, так равно и зерна сжиганием его, недопустимо»[251].

Как возможно было вообще выполнить такое распоряжение? Войска доносили, что вывозить припасы из оставляемых местностей у них нет возможности, так как и своего войскового имущества много. Местные власти также не имели транспорта, железные дороги перегружены, в прифронтовых регионах создавались продовольственные совещания для помощи беженцам, но вскоре и они вовлекались в отступление. Вскоре главкоюз Н.И. Иванов доложил, что громадный урожай невозможно ни вывезти, ни скосить – «возможно сжигание запасов заблаговременно в тылу армии, но такая мера озлобила бы население». В противном случае все достанется немцам, а при плотном отходе время уничтожения резко ограничено, так как противник идет по пятам[252].

В то же время насильственные действия не допускались. Великий князь Николай Николаевич 20 июня телеграфировал Алексееву, что прибывшие в Ставку гофмейстер А.Б. Нейдгарт и граф С.И. Велепольский жалуются на неправильную эвакуацию. А именно – они «доложили об уничтожении целых селений на некоторых корпусных участках, о бессистемности эвакуационных распоряжений, о неправильно создавшемся видимо у населения и войск понятии, что эти меры – репрессии на уничтожение частного имущества без оценки и без права сохранения его владельцами порождает уныние, озлобление, смуту. Прикажите все это немедленно устранить»[253]. С другой стороны – справедливо ли было платить компенсации за то, что все равно перешло бы в руки противнику? М.В. Алексеев прекрасно все это понимал. Например, 24 июня на просьбу члена Государственного Совета С.К. Годлевского компенсировать ему урожай Алексеев резко отвечал: «Ваш прошлогодний урожай и посевы не могут быть отнесены к разряду уничтоженных, так как согласно телеграмме Вашей, урожай остался и вероятно им воспользовались германцы, а посевом пользуются ныне. Русская казна не может брать на себя уплату за фуражировку и снабжение припасами неприятеля»[254].

Разумеется, исправить в одночасье кризисные явления периода отступления было невозможно, а потому грозные распоряжения «сверху» повторялись. Так, приказ Главковерха от 26 июня указывал, что «при очищении нашими войсками некоторых местностей театра военных действий допускаются в отношении местного населения и его имущества военными частями, а также отдельными воинскими чинами и лицами различного рода насилия, истребление строений, лесов и других насаждений»[255], а это недопустимо. Тем не менее навести порядок удалось лишь к зиме. Приказ по Западному фронту от 22 октября отмечал, что «несмотря на неоднократные приказы о принятии соответствующими начальниками самых строгих мер для уничтожения в тылу армий бродяжничества нижних чинов и мародерства, то и другое не только не прекращается, но еще и усиливается, особенно отличаются в этом отношении казаки… При передвижении парков, транспортов и обозов или частей их, они должны всегда следовать под командой офицера или чиновника, причем проходя через первый попутный этап, оставлять на нем маршрут следования в оба конца и указание о назначении движения»[256].

В преддверии зимы точку в деле наведения порядка в войсковых тылах подвела Ставка. Уже в начале ноября сам император Николай II отметил привитые неразумными распоряжениями сверху негативные привычки войск: «многочисленные справедливые жалобы населения театра войны на чинимые войсками, а особенно отдельными воинскими чинами обиды и угнетения, поджоги, не вызываемые потребностями военной обстановки, грабежи, мародерство, шатание отбившихся от своих частей солдат, особую распущенность выздоравливающих, доходившую не раз даже до неповиновения начальникам, распускание самовольно отлучившимися солдатами среди народа вздорных слухов»[257]. Что же следовало делать войскам, если уничтожать нельзя, а вывезти невозможно? Логично, что нередко – ничего, что передавало ресурсы в руки противника. Несмотря на то, что захваченная в 1915г. русская Польша не являлась районом избыточного сельскохозяйственного производства, как говорит немецкий автор, «все же это приобретение новых обширных территорий сулило благоприятные последствия для дальнейшего регулирования нашего продовольствия и дало нашему растянутому Восточному фронту возможность кормиться собственными средствами, вместо того, чтобы отягощать своим потреблением отечественные ресурсы»[258].

Потери русских войск, очистивших Галицию, были громадны. Общую характеристику состояния армий Юго-Западного фронта и общей ситуации к моменту окончания Горлицкой операции дает докладная записка Верховного главнокомандующего на имя царя от 25 мая. Великий князь Николай Николаевич сообщал Николаю II: «Некомплект в войсках Юго-Западного фронта превышает триста тысяч, а Северо-Западного фронта – около ста тысяч… Ружей для подходящих пополнений нет… Качество пополнений, в смысле подготовки, ниже всякой критики… и из-за того же недостатка ружей, почти не обучены стрельбе… При таких условиях никакая стратегия неприменима. Инициативу забрать в свои руки мы не можем. Приходится ограничиваться парированием ударов. При этом число и пропускная способность наших железных дорог при наивысшем напряжении не дают нам возможности своевременного сосредоточения к угрожаемому пункту… и обидно, что, благодаря отсутствию должного количества снарядов, патронов и ружей, наши воистину сверхгеройские доблестные войска несут неслыханные потери, и что результат их усилий не вознаграждает эти потери… пока мы не получим должного количества огнестрельных припасов и ружей, рассчитывать на успех нельзя, так как придется ограничиться в общем оборонительного характера действиями»[259].

Выходом русских армий из пределов Галиции закончилась Горлицкая операция и последовавший за ней отход русских в направлении губерний Киевского военного округа. За два месяца австро-германцы, уничтожая артиллерийским огнем сопротивление русских, отняли то, что было занято армиями Юго-Западного фронта в 1914 – начале 1915г. Потери русских армий были громадными: более 300тыс. чел., и около 350 орудий. Неприятель потерял в четыре раза меньше. Справедливо отмечалось, что одной из причин поражений является плохое управление: «взаимная поддержка частей слаба. Назначенные по диспозиции части опаздывают или не приходят вовсе. Никому до этого нет дела. Случаи превосходства в силах противника очень редки. Все неудачи – результат плохого руководства частями. Отсутствие этого руководства несравненно более чувствительно, нежели недостаток снарядов и патронов. Войска часто не знают даже приблизительно сущности маневра. Неделями несут огромные потери, ходят из стороны в сторону, и даже полковые командиры не знают в чем дело… Люди срока 1915г. легко сдавались в плен – полное отсутствие военного воспитания»[260]. Недаром командиры требовали проводить надлежащие пропагандистские меры. Например, один из приказов по 13-й армии указывал, что «дело начальствующих лиц заняться заполнением пробелов в воспитании [солдат] беседами, разъяснениями, постоянным во всем примером… громадная роль полковых священников и всего офицерского состава… такие солдаты и зря стрелять не будут, и назад не пойдут, и сломить их никто не сможет, и победа наша будет тогда более легкой и скорой»[261].

Теперь противник и с севера (Восточная Пруссия), и с юга глубоко охватил русскую Польшу, все еще удерживаемую русскими. Группа Макензена на южном фланге русского Северо-Западного фронта и восточно-прусская группировка Гальвица на северном фасе всего Восточного фронта готовились к осуществлению грандиозных «Канн»: окружению нескольких русских армий, продолжавших обороняться на Средней Висле.

Общая обстановка на Восточном фронте к лету 1915 г.

Лето начиналось для Российской империи безрадостно. Противник наступал в Галиции и был готов ударить в Польшу и с юга, и с севера. Под угрозой удара оказалась российская Прибалтика. Вытеснение армий Северо-Западного фронта из Восточной Пруссии в ходе зимних сражений означало перенос действий на русскую территорию. Наступление австро-германских армий в Карпатах в ходе Горлице-Тарновского прорыва и последующее освобождение австрийской Галиции создавало самые благоприятные возможности для Центральных держав в отношении продолжения борьбы на Восточном фронте.

С потерей рубежа реки Сан и крепости Перемышль русские армии Юго-Западного фронта были принуждены противником при дальнейшем отступлении отходить к государственной границе по расходящимся направлениям. При этом армии, штурмовавшие Карпаты, отступали строго на восток (8, 11, 9-я), а 3-я армия, разгромленная у Горлице, и 4-я армия, располагавшаяся в междуречье Вислы и Сана, отходили на северо-восток. Еще в середине мая 4-я армия А.Е. Эверта, оборонявшаяся на Висле, была передана в состав Северо-Западного фронта, затем – 3-я армия, и теперь в руках главкосевзапа М.В. Алексеева были сосредоточены все войска, предназначенные для обороны русской Польши.

С начала войны к 1 мая 1915г. русская действующая армия потеряла, по данным Н.Н. Головина, 1,2млн убитыми и ранеными, и 764тыс. пленными. Итог боевых потерь – почти два миллиона человек за 9,5 месяца войны[262]. Потери австро-германцев были несколько меньшими (не более 1,5 млн чел.), притом, что половина русских войск сражалась с австрийцами. Столь большие потери русской армии были нанесены вследствие искусных действий германских войск в Восточной Пруссии и Польше, но главное – ввиду их огневой артиллерийской мощи.

Конечно, резкая активизация борьбы на Востоке еще не означала, что боевые действия закончились повсюду. Немцам нужно было держать Западный фронт; оставалась еще непокорная Сербия, успешно сопротивлявшаяся австрийцам; вступление Италии в войну отвлекло на себя значительные силы Австро-Венгрии. Фактически выступление Италии на стороне Антанты стало единственной реальной помощью Восточному фронту в 1915г.– наступление итальянских армий на Изонцо вынудило австрийцев перебросить на Итальянский фронт 25 дивизий из России и Сербии[263].

Однако широкомасштабное австро-германское наступление на Восточном фронте означало, что в 1915 г. именно сюда перенесен центр боевых действий. Общая пассивность французов и объективная неготовность англичан к проведению масштабных сухопутных операций предоставили немцам реальный шанс вывести Российскую империю из войны раньше, чем ее союзники смогут прийти ей на помощь. В крайнем случае – столь основательно подорвать русскую военную мощь, чтобы ее можно было фактически сбросить со счетов при продолжении войны. И затем – обрушиться всеми силами на Францию. Подавляющее техническое превосходство давало врагу в руки могущественное средство борьбы на безусловную победу. Охватывая русскую Польшу и с севера, и с юга, неприятель мог приступить к подготовке широкомасштабной операции на окружение всей той русской массы, что находилась на Висле.

Общее начертание Восточного фронта к лету 1915г. чрезвычайно благоприятствовало осуществлению замысла германского командования по окружению и последующему уничтожению русских армий, находившихся в «польском мешке». Широкий дугообразный выступ линии русского фронта с 300-километровым основанием тянулся от небольшой крепости Осовец на своем северном фасе, по рекам Нарев и Висла до Западного Буга немного севернее района городка Сокаль. И как раз на флангах русского выступа сосредоточивались ударные группировки неприятеля, где главной ударной силой были переданные из Франции германские корпуса.

Соответственно, германские армии должны были подрубить основание русского фронта, чтобы сомкнуться в глубоком тылу русской Польши – то ли на восточных ее окраинах, то ли даже уже в Белоруссии. Состояние инфраструктуры также не позволяло русским оперировать большими массами войск по железнодорожным линиям: большая часть войск должна была бы совершать отход пешим порядком, что давало германцам шанс для игры на опережение в отношении темпов предстоящей грандиозной операции. Оставалось лишь провести соответствующее планирование, дабы скоординировать действия южной группировки (А. фон Макензен), жестко подчиненной германской Ставке во главе с Э. фон Фалькенгайном, и северной группировки, во главе которой стояли П. фон Гинденбург и Э. Людендорф, позволявшие себе фрондировать в отношении Фалькенгайна.

Теперь, после принятия окончательного решения о перенесении главных усилий в кампании 1915 г. на Восток, австро-германцам было необходимым провести такое планирование, чтобы достичь максимума своих целей, поставленных высшим политическим руководством Германии и Австро-Венгрии. Простое продолжение наступления вслед за русскими вглубь Волыни из австрийской Галиции обещало захват пространства, в котором растворялись бы все вводимые в строй резервы, а русские продолжили бы свой отход. Движение «в безбрежность», по методу Наполеона, не обещало крупного успеха. Киевское направление являлось невыгодным: даже заняв Киев, немцы получали только лишь лишний географический пункт, сохранив главную массу русских вооруженных сил. Да и движение до Киева сколько вывело бы из строя людей? А люди были нужны в предстоящих сражениях во Франции.

Таким образом, решение было только одно: захват русской Польши, причем путем осуществления грандиозных «Больших Канн», дабы уничтожить как можно больше русских солдат и офицеров в междуречье Вислы и Днепро-Двинской речной линии. Само это решение не могло вызвать разногласий: даже Ф. Конрад фон Гётцендорф, лично для которого движение на Киев было бы более выгодным (цели Австро-Венгрии в войне), не мог отрицать необходимости удара под основание «Польского выступа». Как ни странно, но разногласия внутри германского высшего генералитета возникли в отношении метода осуществления данной операции: выбор направления главного удара оказался камнем преткновения. И именно этот факт в значительной степени спасет русские армии, сосредоточенные в Польше, в кампании 1915 г.

Э. фон Фалькенгайн, намечая план окружения русских армий в Польше, разработал так называемые «Малые Канны»: наступавшие фланги должны были соединиться примерно в районе Седлеца. Именно данный географический пункт – Седлец – должен был послужить точкой встречи германцев и австрийцев в 1914г., в случае поражения русских вдоль всей западной границы. О значении Седлеца как инфраструктурной точки говорит донесение седлецкого этапного коменданта в штаб Северо-Западного фронта от 5 июля: «ввиду значительной перегруппировки на фронте войск за последнее время, делать распределение воинских чинов и грузов, проходящих через Седлецкий распределительный пункт, становится невозможным без знания состава армий и расположения их на фронте. От незнания боевого расположения получаются крупные ошибки в направлении целых эшелонов, грузов и лошадей, которые путешествуют по железным дорогам иногда по несколько недель, люди разбалтываются, изнуряются, теряют снаряжение и обмундирование и зачастую возвращаются на исходный пункт в город Седлец. Все этапные коменданты, не зная направления, посылают все части через Седлец, отчего получается страшная перегрузка людьми на этапе, то же происходит с грузами и лошадьми»[264].

Седлец – это узел всей инфраструктуры русской Польши, почему таким маневром в «мешке» оказывался весь русский Передовой театр с массой войск, столицей Польши Варшавой, практически со всеми крепостями – Варшава, Новогеоргиевск, Ивангород, Ковно, Гродно. Окружение русской группировки в Польше намечалось задолго перед войной, так что Фалькенгайн решил просто воспользоваться проверенной наработкой. Германский Генеральный штаб старался семь раз отмерить, один раз отрезать, поэтому смыкание ударных группировок в районе Седлеца подразумевало, что успех просчитан заранее, и дело лишь за должным выполнением планирования.

Согласно плану Фалькенгайна, главный удар должны были наносить немцы, как вследствие более высокого качества войск по сравнению с австрийцами, так и потому, что именно Германия рассчитывала на присоединение львиной доли русской Польши и всей Прибалтики после победы. Поэтому Восточная Пруссия послужила исходной базой для производства глубокого охвата русских армий в Польше летом 1915г.: если в 11-ю германскую армию А. фон Макензена и шли подкрепления, то на северном фасе собиралась новая 12-я армия, командование над которой принял М. фон Гальвиц.

Однако, если на южном фасе проведение операции так и так возлагалось на группу армий генерала Макензена (4-я австрийская и 11-я германская армии), наступавших в междуречье Вислы и Буга, то действия немцев на севере подлежали предварительному согласованию с Гинденбургом как главнокомандующим на Востоке. Фалькенгайновским маневром в окружение захватывались русские 2-я и 4-я армии, оборонявшиеся в районе Варшавы и далее вдоль линии Средней Вислы, 1-я армия, оборонявшаяся на направлении удара группы Гальвица, 3-я армия, дравшаяся на южном фасе против группы Макензена. То есть уничтожению подлежали четыре русские армии. Однако во имя сокрушительной мощи удара все «лишние» войска должны были быть переданы генералу Гальвицу. И вот тут-то Фалькенгайн должен был отрегулировать вопрос с Гинденбургом.

И вот здесь Фалькенгайн натолкнулся на честолюбивые замыслы помощника Гинденбурга – генерала Людендорфа, поддерживаемого Гинденбургом. Э. Людендорф выдвинул свой собственный план разгрома русских вооруженных сил, полагая, что никто более его не может быть лучшим «специалистом по России». Вероятно, что Людендорф действительно полагал свой план более лучшим. Но факт, что своим непослушанием германское Командование на Востоке срывало необходимое единство оперативно-стратегического планирования, которое могло быть утверждено только лишь в Ставке – то есть Фалькенгайном. Как и следовало ожидать, в штабе Гинденбурга план Фалькенгайна не был одобрен. Там посчитали, что размах операции маловат: Седлец находится всего лишь в 75 верстах к востоку от Варшавы. После того успеха, что был одержан в ходе Горлицкого прорыва, такая глубина операции казалась несерьезной. Поэтому Людендорф и его сотрудники решили расширить масштабы: главный удар должен был наноситься в обход крепости Ковно и русской 1-й армии на Вильно (столица Литвы) и Минск (столица Белоруссии). Тем самым глубина удара в пространственном отношении увеличивалась до 450 верст на восток.

Людендорф, намечая сокрушительную операцию в направлении Ковно – Минск, рассчитывал перехватить северо-западные, Бологое-Седлецкую, Александровскую железные дороги, то есть все магистрали к северу от Полесья. Гинденбург решительно поддержал своего начальника штаба в предложении сокрушительного удара на русскую крепость Ковно с дальнейшим развитием успеха на виленском направлении. Тем самым Гинденбург и Людендорф рассчитывали помимо перечисленных шести армий захватить в «мешок» еще две – 10-ю и 12-ю. И впрямь, гибель 6 армий была бы куда более болезненной для русских, нежели всего лишь 4 армий – это уничтожение почти всего Северо-Западного фронта. Плюс потеря всей стратегической железнодорожной сети.

Генерал-квартирмейстер германского Командования на Востоке М. Гофман считал, что Людендорф был абсолютно прав, намечая главный удар в направлении Ковно – Вильно – Минск: «нанести такое поражение было возможно. Если бы наше верховное командование в июне 1915г. решилось бросить на восток все свободные силы, чтобы захватить Ковно и нанести в направлении Вильна – Минск мощный удар в тыл русским армиям (находившимся еще в Польше, западнее Варшавы), то поражение русских было бы решающим для исхода войны. Прорыв не встретил бы затруднений». Аргументируя свою позицию, Гофман справедливо указывает, что суть войны на Восточном фронте заключалась не в абсолютном разгроме России, а в том, чтобы заставить императора Николая II заключить сепаратный мир на германских условиях и тем самым вывести Российскую империю из войны[265].

В случае принятия плана Людендорфа русские одновременно сталкивались с задачей отступления вглубь страны на большое расстояние в короткие сроки. Все-таки, наверное, легче отступить на 100 верст за линию Седлеца, нежели на 450 верст за Минск. Надо помнить, что русские должны были бы спасать не только свою вооруженную силу (с этим бы еще справились даже при такой железнодорожной сети), но и массу беженцев. Вдобавок на повестку дня вставала эвакуация Варшавы и ряда русских крепостей, где один только Новогеоргиевск требовал для себя поездов никак не менее, чем Варшава. Организация же обороны крепостных районов Новогеоргиевска, Ковно, Гродно, Ивангорода, Брест-Литовска (все эти крепости неизбежно оказывались в «мешке» в случае глубокого маневра австро-германцев) означала неизбежную гибель этих крепостей, так как переход в контрнаступление для оказания помощи осажденным крепостям мог быть начат не ранее глубокой осени 1915 г. А это в перспективе, по сути дела, означало – будущей весной. Столько времени продержаться крепости не могли.

Но для свершения «Больших Канн» требовалось превосходство не только в средствах (с чем у немцев все было в порядке), но и в силах. Между тем численное соотношение количества штыков и сабель на Восточном фронте, при громадных человеческих ресурсах русской стороны, оставалось примерно равным даже после того, как на Восток из Франции и Сербии были переброшены все свободные силы. И это руководство Германии и Австро-Венгрии отлично сознавало (правда, зная, что русскую живую массу особо нечем вооружать). Тем не менее германская Ставка не согласилась с планированием Гинденбурга – Людендорфа, считая, что русские успеют выйти из столь гигантского окружения, и тогда результат будет совсем нулевой[266].

Именно поэтому Фалькенгайн и предлагал вариант «Малых Канн», дабы вести операцию наверняка и без особого риска все равно одержать крупную победу, отбросив русских из Польши с потерей четырех армий. Главнокомандование же на Востоке задавалось целью разгрома русских вооруженных сил в одной-единственной гигантской операции на окружение. Очевидно, что Гинденбург не мог не понимать, что сил у него недостаточно, но все-таки он был согласен на риск. Возможно, что Людендорф, настаивая на более широком охвате, до последнего надеялся, что Фалькенгайн совершит новые переброски войск с Западного фронта, где союзники России по Антанте и не думали предпринимать наступательных действий, ограничиваясь вялой обороной. В результате оба высокопоставленных генерала проявили упрямство и проиграли, позволив русским армиям Северо-Западного фронта выйти из кольца.

Позднейший исследователь видел наиболее рациональное теоретическое решение задачи окружения главных сил русского Северо-Западного фронта в натиске через фронт Осовец – Ломжа на крепость Брест-Литовск с северного фаса Восточного фронта и вдоль левого берега Западного Буга на тот же Брест-Литовск с юга. Соответственно, конечной точкой «встречи» фланговых ударных группировок должен был стать Брест-Литовск (180 верст от Варшавы), а не Седлец, как у Фалькенгайна, или Минск, как у Гинденбурга. То есть – точка между этими двумя пунктами. Указанное направление ударов совпадает с полосой хорды общей выпуклости и составляет кратчайшее направление для ее срезания. Общее наступление вдоль всего фронта связывает резервы, а удар в полосе хорды сминает сопротивление. Согласно такому плану, в «мешке» также оказывались сразу пять-шесть русских армий[267].

Таким образом, решающие операции на окружение «польского выступа» и всех находившихся в нем русских войск должны были развернуться на крайних флангах русского фронта – из Восточной Пруссии и Галиции – и развиваться по сходящимся направлениям с севера и юга. Если брать удар на Минск, то увеличение пространства маневра затрудняет окружение. Особенно – с юга через Ковель, где в итоге наступающий упирается в Полесье. Кроме того, русские получают больше времени для организации отхода из Польши. Если брать удар на Седлец или Брест-Литовск, то в «котел» попадают не шесть русских армий, а всего четыре-пять. Зато этот вариант надежнее и реалистичнее.

Не желая ссориться с Гинденбургом, которого к этому времени германская пресса представила миру как «спасителя Германии» от «азиатской угрозы», кайзер позволил Главнокомандованию на Востоке провести одновременный удар через реку Неман на Ковно и Вильно силами 10-й армии Г. фон Эйхгорна. Эта группировка должна была в перспективе, в случае удачи, выйти к Минску. Таким образом, германское оперативное планирование представило собой небывалое зрелище: помимо «клещей» с севера и юга, долженствующих замкнуть «Малые Канны» в районе Седлеца, сильная группа войск наступает в «одиночном плавании» в расходящемся от главного удара направлении, пытаясь достичь эфемерных целей. Ясно, что главный удар, при ограниченности сил, требует своего усиления за счет ослабления второстепенных участков фронта. А тут оказалось, что «главных ударов» на северном фасе будет сразу два. То есть резервы сравнительно равномерно распределялись для каждого из «главных» ударов.

Поэтому вполне логично вышло, что немцы не имели решающего преимущества ни на одном из направлений. Так, на праснышском (наревском) участке к началу наступления 12-я германская армия имела 170тыс. штыков и сабель при 1256 орудиях против 120тыс. штыков и сабель при 377 орудиях в 1-й русской армии. Но при этом русские могли получать резервы из своей 2-й армии, а правый фланг армии прикрывала крепость Новогеоргиевск, где находилось несколько сотен вполне современных орудий. На шавельском (неманском) направлении 10-я германская армия и вовсе имела 115тыс. штыков и сабель при 600 орудиях против 107тыс. при 365 орудиях в русской 5-й армии. Так что упрямство и амбициозность штаба германского Командования на Востоке сыграли злую шутку с немецкими планами вывода Российской империи из войны в ходе одной грандиозной операции на окружение, ибо помимо ударов на Прасныш и Шавли, немцы собирались наступать еще и 8-й армией Ф. фон Шольца на крепость Гродно.

Следовательно, выполнение планирования Э. фон Фалькенгайна в своем практическом осуществлении вылилось в сразу три наступательные операции: группировок Макензена – Гальвица («Малые Канны» Фалькенгайна) и Шольца – Эйхгорна (две разрозненные операции Людендорфа, дезавуировавшие даже саму идею «Больших Канн»), что в итоге только разбрасывало силы и средства по расходящимся направлениям. Вместо одного мощного удара русские получили несколько сильных, но, как справедливо подметил А.А. Керсновский, «мы получили два сильных удара, но это было лучше, чем получить один смертельный». План Гинденбурга по окружению главных сил русского Северо-Западного фронта в Польше, по меткому замечанию одного из советских военных исследователей,– это «ультрашлиффеновские Канны»[268].

Непослушание генералов Гинденбурга и Людендорфа начальнику Полевого Генерального штаба, наряду с потрясающим героизмом русских войск, дравшихся не только без должного количества снарядов, но и в меньшинстве, стало главной причиной довольно успешного отступления из Польши всех 6 русских армий. По крайней мере, несмотря на огромные потери, особенно пленными, ни один русский полевой корпус не попал в окружение и не был уничтожен как боевое подразделение. Напротив, как доносил Николаю II великий князь Николай Николаевич, «результаты геройских боев» находятся «в прямом соответствии с недостатком снарядов, патронов и ружей… Мой святой долг засвидетельствовать, что армия исполняет свой долг сверх самоотверженно – масса геройских подвигов». Главковерх приводил и непосредственно примеры таких подвигов, например, 21 июня 165-й пехотный Луцкий полк при отходе 9-го армейского корпуса с туробинской позиции был почти окружен немцами, а его фронт прорван. Но «полк был выручен геройским подвигом поручика 42-й артиллерийской бригады Виктора Городисского, который, выдвинув свои два орудия под сильным ружейным и пулеметным огнем, разбил несколькими очередями неприятельские пулеметы и стрельбой на картечь остановил наседавшего противника, держась все время без прикрытий впереди своих цепей, затем благополучно вывез свои орудия». Ходатайствуя о награждении поручика орденом Св. Георгия 4-й степени, великй князь отметил, что многократные подвиги Городисского – «выдающаяся доблесть его, составляющая гордость всего корпуса»[269].

Ясно, что для вывода Российской империи из войны требовалась масса войск и техники. Поэтому, на летнюю кампанию 1915 г. австро-германцы оголяли все прочие направления, чтобы добиться на Восточном фронте не только технического превосходства, которое столь отчетливо выявилось в ходе Горлицкого прорыва, но даже и численного преимущества. В итоге соотношение сил между Западным и Восточным фронтами в 1915 г. резко изменилось, и теперь уже французы никоим образом не могли заявлять, что именно они якобы держат против себя основную массу войск противника. На Западе в 7 армиях немцы имели 83 пехотные и 1 кавалерийскую дивизии. На Востоке немцы в 5 армиях и австрийцы в 6 армиях держали 127 пехотных и 21 кавалерийские дивизии.

Удар на южном фасе Северо-Западного фронта

В русской Ставке своевременно разгадали намерение противника об окружении Северо-Западного фронта в Польше. Под командованием главкосевзапа М.В. Алексеева к началу германского наступления оказалось семь армий (в последовательности с севера на юг – 5, 10, 12, 1, 2, 4, 3-я) плюс армейская группа В.А. Олохова (затем – 13-я армия В.Н. Горбатовского). Против каждой русской армии противник выставил свою, уравняв тем самым силы и имея огромное превосходство в средствах, но не сумев создать решающего превосходства сил на главных участках. Превосходство было достигнуто лишь в 12-й германской армии за счет ослабления 9-й армии (незначительное – не более чем в полтора-два армейских корпуса). А также на южном фасе, где, впрочем, половину сил составляли австрийцы, не обладавшие таким боевым потенциалом, как немцы. Этот фактор существенно нивелировал австро-германское превосходство в Галиции и Южной Польше, где австро-венгерские войска имели исключительно пассивную функцию прикрытия удара 11-й германской армии с правого (восточного) фланга[270].

Сознавая, что владение инициативой позволит противнику невозбранно выбирать время и место каждого очередного удара, Алексеев вывел часть своих сил в резерв – пять корпусов – это фактически целая резервная армия, сосредоточиваемые близ железнодорожных узлов. Резервы позволят командованию Северо-Западного фронта своевременно подкреплять те участки атакуемого фронта (а немцы собирались наступать практически повсюду одновременно), что грозили рухнуть под неприятельскими ударами. Параллельно главкосевзап предупредил Ставку о создавшейся угрозе и поставил вопрос о предварительной подготовке общего отступления из Польши. Но в этот момент Верховный главнокомандующий все еще рассчитывал, что удержать противника удастся на ныне занимаемых позициях, а потому, не желая сдавать вислинского плацдарма (а русские стояли под стенами сданной осенью 1914 г. Лодзи), ответил отказом. Так что русским армиям пришлось принимать бой в той обстановке, что признавалась штабом фронта не самой выгодной.

12 июня группа армий А. фон Макензена двинулась вперед. Именно генерал Макензен в предполагавшихся «Каннах» должен был наносить главный удар. Бугская и 11-я германские армии атаковали русских между Западным Бугом и Вислой, стремясь оттеснить неприятеля в бездорожный район. Однако и сами же немцы испытывали трудности со снабжением своих армий в данном районе, который до войны не обустраивался коммуникациями, ввиду опасения русского руководства за люблинское и холмское направления, ведшие непосредственно в тыл всей русской Польше. В результате немецкое наступление то и дело приостанавливалось, в ожидании подтягивания тылов, что позволяло обескровленным русским армиям производить перегруппировки и вливать в первую линию резервы[271].

Отбросив в Томашовском сражении группу генерала Олохова на Грубешов и увеличив разрыв между ней и корпусами 3-й армии Л.В. Леша, генерал Макензен, привыкший действовать последовательно и педантично, «фалангой», приостановил развитие прорыва и перенес усилия на русскую 3-ю армию, дабы помочь австрийцам. Перегруппировав силы, немцы 21 июня стали сбивать левый фланг 3-й армии. Остановить врага русские не могли, но остановки в операции со стороны неприятеля позволяли войскам перевести дух, а военачальникам – подтянуть все, что было возможно, к предполагаемому участку нового неприятельского удара. Об июльских боях 4-й армии гвардеец Б.В. Геруа писал: «каждый раз, когда удавалось выделить свежий резерв и ввести его в бой на той или иной части фронта, возникала надежда на решительный успех и поворот событий. Вести войну и драться без такой надежды нельзя. Но условия были чересчур тяжкими: огнестрельные припасы по-прежнему поступали в дозах гомеопатических; состязание с огнем противника было более чем неравное; на пути продвижения противника – в общем направлении с юго-запада на северо-восток не было крепких рубежей вроде реки Нарева на севере или реки Вислы на западе передового театра. Наконец, слишком велико было потрясение всего фронта, чтобы появление, время от времени, то тут, то там непотрепанного еще корпуса могло ввести поворотную поправку в общее положение»[272].

Отступая перед превосходящими силами противника, русские, тем не менее, постоянно наносили контрудары в подходящей ситуации. В ходе Вилколазской армейской операции в конце июня, предпринятой войсками 3-й и 4-й армий, австрийцы понесли тяжелое поражение на правом берегу Вислы. Наступление четырех русских корпусов – 16-й армейский (В.Н. Клембовский) и Гренадерский (И.И. Мрозовский) из состава 3-й армии; 9-й (А.М. Драгомиров) и 15-й (Ф.И. фон Торклус) армейские из состава 4-й армии – опрокинуло врага на участке между районом Красника и Вислой. Тем самым был предотвращен прорыв неприятеля в тыл русскому Северо-Западному фронту с юга. Неудивительно, что Юго-Западному фронту требовался каждый штык и каждый снаряд. Когда в начале июля Ставка потребовала перебросить на Северо-Западный фронт поддержку, штаб Юго-Западного фронта телеграфировал, что не может выделить ни пехотной дивизии, ни дивизиона артиллерии[273].

Между тем противник переносил главный удар в Польшу и Литву. В связи с угрозой германцев на северном фасе Северо-Западного фронта в Риго-Шавельском районе формировалась новая 5-я армия П.А. Плеве, в то время как остатки старой 5-й армии передавались во 2-ю армию В.В. Смирнова. 27 июня М.В. Алексеев писал сыну: «Тяжелое время переживаю, как результат неудач на Юго-Западном фронте. Передали мне от Иванова две армии, в которых вместо дивизий и корпусов были лишь жалкие остатки. Мерзавцы заняли часть наших территорий южнее Люблина и Холма. Собрав все, что мог, приостановил их движение, но со злобой смотрю на то, что 11 месяцев войны пошли насмарку. И опять мы около Красника, опять около Ополе… Трудно судить, кто виноват, но дел натворили неладных, как кажется, немало, общими усилиями старших начальников. Войска расстроены сильно, и починить все это нелегко»[274].

Теряя массу людей и потому, не имея корпусных и дивизионных резервов, русские были вынуждены занимать главной массой своих сил передовые окопы, рассчитывая на мощь ружейного и пулеметного огня, так как оставшаяся без снарядов артиллерия фактически бездействовала. А.Е. Гутор (в данный период войны – начдив-34) впоследствии, вспоминая кошмар пережитого, так писал об особенностях русской обороны лета 1915г.: «стремление занять передний край сплошным порядком без промежутков, вело к поглощению почти всей живой силы, почему не оставалось людей для резервов. При таком способе занятия позиций едва ли можно было думать об удержании их даже войсками, обладающими высокой стойкостью и выдержкой. Мощной артиллерией и сильным ударом противник мог прорвать тонкую линию на любом участке. Не подготовив себе мощного кулака, посредством которого можно было влиять на исход боя на угрожающих участках, штаб корпуса был вынужден вместо энергичных мер по ликвидации прорыва на фронте, прибегать к отходам, как единственному средству, имевшемуся в его распоряжении для избежания крупных неудач»[275].

Такая тактика, принятая вынужденно, вследствие кризиса вооружения, неминуемо вела к громадным потерям. В период артиллерийской подготовки германские тяжелые гаубицы перемешивали с землей большую часть русских стрелков в первой линии обороны, после чего наступавшая германская пехота могла не опасаться контрудара русских резервов, ввиду их отсутствия. Приходилось использовать пехотную оборону против артиллерийской атаки. Например, приказ по 12-й армии рекомендовал «во время бомбардирования неприятельской артиллерией, выводить пехоту в убежища поблизости окопов и занимать последние только при атаке. Подпускать немцев ближе к окопам и сразу обрушиваться на них ружейным огнем. Ввиду ограниченного у нас количества снарядов, артиллерии стрелять главным образом по неприятельской пехоте, не увлекаясь состязанием с неприятельской артиллерией, которая обыкновенно многочисленнее и богаче снарядами»[276]. Дабы руководить большей частью сил, вперед неизбежно выдвигались штабы, склады, обозы, центры связи, чтобы питать сопротивление обороняющихся частей. В итоге все это нередко становилось добычей для немцев.

Наконец, неравенство сил усугублялось психологическим опустошением: в период артподготовки русские ничем не могли помешать врагу, и осознание собственного бессилия вело лишь к падению моральной устойчивости войск. Еще в январе Главковерх разрешил 10-дневные отпуска эвакуированным (излечившимся после ранения) солдатам для свидания с семьями, но с весны такие бойцы стали не возвращаться из отпусков, что побудило Ставку 18 июня отменить эти отпуска. В приказе Верховного главнокомандующего прямо говорилось, что причиной тому – тяжелые поражения: «признавая такое явление совершенно недопустимым, ослабляющим боеспособный состав армий, расшатывающим дисциплину и представляющим серьезную опасность в смысле распространения в населении разных нелепых, крайне преувеличенных и ложных рассказов и слухов, особенно распространившихся среди раненых после майских боев, о состоянии как нашей армии, так равно и армий противника»[277].

В общей степени русские держались против Макензена более недели, не допуская неприятеля к важнейшим узлам коммуникаций – Люблину и Холму – тем самым городам, которые в 1914г., во время наступления австрийцев в ходе первого этапа Галицийской битвы также не достались неприятелю. И все-таки «сила солому ломит». Постепенно, шаг за шагом, корпуса 4-й армии А.Е. Эверта были оттеснены к Висле, в район крепости Ивангород. Сражения были настолько тяжелы, что от всех требовалось полное присутствие духа и силы воли. В телеграмме своим войскам от 14 июля командарм-4 сообщал указание Ставки, что «некоторые начальники в своих донесениях сообщают мало проверенные и преувеличенно тревожные сведения, которые утрачивают бодрость и веру. Исключительные по важности минуты требуют твердости со стороны начальников; кто утратил это бесценное качество, пусть оставит свой пост»[278].

В это время соединения 4, 3 и 13-й армий пятились под ударами австро-германцев, пытаясь остановить натиск, но силы были неравны. После падения Люблина (17 июля) и Холма (19 июля) 13-я армия, с разрешения Алексеева, отошла за Буг, а 3-я армия – за Вепрж. Обидные неудачи, беспрестанный отход с большими потерями и осознание того факта, что в ближайшее время ситуация измениться не может, ввиду отсутствия резервов и боеприпасов, порождали в войсках самые фантастические слухи, воспринимаемые в качестве истины. Как раз в июле на русском фронте стали распространяться сведения о прибытии на помощь японских армий. Так как рычаг успеха противника был очевиден – тяжелая артиллерия, то русские солдаты передавали по цепочке слухов: «к нам пришли японские артиллеристы с орудиями, вес снарядов коих до тридцати пяти пудов». Командир одного из лейб-гвардии гренадерских полков даже записал тогда: «армия, насколько мы можем судить, ожидает какого-то события, которое должно повернуть войну в нашу пользу. Один слух сменяется другим. По последней версии, к нам перевозится японская армия, и тогда война решится одним ударом. Многие уже видели японцев в тылу. Массовая галлюцинация»[279]. Слухи не были столь уж безосновательными – японских войск, конечно, не было, но к лету 1915г. в Японии было куплено 400тыс. винтовок и 216 полевых орудий[280], которые передавались фронту.

Можно видеть, что измученные русские солдаты и офицеры жаждали любого чуда, которое могло бы переломить ход сражений, если не всей войны. Такие слухи в какой-то степени, бесспорно, дезориентировали людей, ибо являлись заведомо неверными, но с другой – поддерживали дух бойцов, вынужденных драться с наступавшим врагом неравным оружием. Как бы то ни было, невзирая на «массовые галлюцинации», русские войска исполнили свой долг и в начале осени остановили победоносное вторжение австро-германцев, не допустив их ни на пядь собственно русской территории, что позволяло в перспективе самим перейти в контрнаступление.

Наревская (2-я Праснышская) оборонительная операция

И все-таки судьба кампании решалась не на Волыни, а в Польше. Именно в Польшу должен был быть направлен главный удар германцев, что, прежде всего, задавалось общим начертанием Восточного фронта с резко выдававшимся на запад русским центром обороны по линии Средней Вислы. Уже в ходе начавшегося весной австро-германского наступления на флангах Юго-Западного фронта, стало понятным, что «выдавшееся далеко вперед наше положение с городом Варшавой впереди, являясь уязвимым с обоих флангов, в свою очередь… не могло служить исходным для глубокого уязвления противника»[281].

На совещании 22 июня армии Северо-Западного фронта все-таки получили разрешение на отступление из русской Польши. Однако, разрешив главнокомандующему армиями Северо-Западного фронта М.В. Алексееву приступить к отходу из Польши, Верховный главнокомандующий не смог обойтись без ограничений. Ставка приняла решение эвакуировать польскую столицу – Варшаву, где была сосредоточена масса военного имущества, госпитали, государственные учреждения. По расчетам, эвакуация столицы Польши должна была занять три недели, и все это время требовалось удерживать предполье города на восточном берегу Вислы. Время, отводимое на эвакуацию, одновременно являлось тем временем, в течение которого русские армии должны были удержать за собой водные рубежи, обрамлявшие Польский выступ, и не допустить прорыва неприятеля в свои тылы.

Истончение ширины фронта при сохранении войск на его острие, на той же глубине грозило гибелью передовой группировки, чего допустить генерал Алексеев никак не мог. Характерно, что все это время в город подвозились необходимые грузы для населения, эвакуировать которое не было возможности и желания. Например, 18 июля Н.Н. Янушкевич сообщал в штаб Северо-Западного фронта, что Варшаве угрожает голод, и следует помочь городу из интендантских запасов[282], как ответ на просьбу Варшавского городского обывательского комитета о ссуде в 8млн руб. «на операции по снабжению городского населения предметами питания и топливом». Тогда же варшавяне, надеявшиеся на создание в городе хотя бы месячного запаса продуктов, просили и об обеспечении региона минеральным топливом, ввиду захвата противником Домбровского угольного бассейна[283].

Продукты в Польшу поступали из тыла и за счет благотворительности. Например, в середине декабря 1914г. в Киевской губернии собрали 75 вагонов продовольствия для бедствующего польского населения на театре войны. Главковерх разрешил бесплатную перевозку таких грузов в адрес Центрального обывательского комитета в Варшаве или в губернские комитеты Привислинского края[284]. А в 1915г. только кооперативы Сибири пожертвовали 100тыс. пуд хлеба для населения Галиции, Польши и Сербии[285].

Необходимость удержания Варшавы поставила во главу угла оборону в Литве, в районе Прасныша. Расположенный в бывшей Плоцкой губернии Российской империи небольшой городок Прасныш получил весьма важное значение в годы Первой мировой войны на русско-германском фронте. Прасныш выдвинут несколько севернее русской оборонительной линии на реке Нарев от крепости Новогеоргиевск до Ломжи. Праснышское направление является наиболее выгодным для захода в тыл обороняющейся в варшавском районе группировки, с целью отрезать ей путь отхода на восток. После быстрого преодоления Нарева и Буга Варшава совершенно отсекается от России и должна сама упасть в руки победителя, как спелое яблоко. Следовательно, все русские войска, расположенные к этому времени в «Польском выступе», попадают в один громадный «мешок», и торжествующий победитель реализует на практике грандиозные «Канны», превосходящие по своим масштабам Седан образца 1870 г.

Впервые под Праснышем русские отбивались от наседавших немцев после поражения 2-й армии А.В. Самсонова (Северо-Западный фронт) в Восточной Пруссии в августе – сентябре 1914г. Позже боевые действия затронули этот район во время Лодзинской операции ноября того же года. В ходе 1-й Праснышской операции 7 февраля – 17 марта 1915г. войска 1-й, 12-й и 10-й русских армий обескровили германскую армейскую группу Гальвица, а затем, перейдя в контрнаступление, отбросили немцев в Восточную Пруссию. В ходе боев городок успел перейти из рук в руки. И наконец, в июле 1915г., в период 2-й Праснышской операции, город окончательно перешел во владение немцев.

Прасныш являлся центром русской оборонительной позиции, прикрывающей переправы через реку Нарев. На флангах этой позиции стояли крепости Новогеоргиевск и Осовец, а сама местность была сильно заболочена, что исключало возможность широкого флангового маневра. Поэтому наступающему приходилось бить в лоб. Немецкий участник войны писал об укрепленной линии реки Нарев: «расположенные в виде предмостных позиций на северном берегу реки, выдвинутые вперед укрепления неоднократно давали возможность русским производить внезапные контратаки против сражавшихся здесь германских войсковых частей. Только падение этих укреплений, отказавших под действием германской тяжелой артиллерии, дало германской атаке свободный путь через Нарев»[286]. Зато в случае прорыва обороны по переправе через Нарев атакующий враг выходил на операционные линии и сообщения всей русской группировки, стоявшей на Средней Висле.

Германцы основательно и расчетливо готовились к предстоящим «Каннам». 12-я германская армия М. фон Гальвица была усилена 240 тяжелыми орудиями, чтобы раздавить русских подавляющим превосходством в технике. Огненный шквал должен был уничтожить русские окопы, после чего пехота, как предполагалось, займет их без особенных потерь. И так – от рубежа к рубежу. После того, как немцы подойдут к линии Нарева, следовало форсировать его и наступать на Седлец, чтобы отрезать все то, что располагалось в районе Варшавы. Помимо огневого превосходства, противник имел преимущество и в живой силе: 164 батальона, 46 эскадронов (180тыс. штыков и сабель) при 1262 орудиях против русских 99 батальонов, 107 эскадронов (107тыс.) при 313 орудиях в составе 1-й армии А.И. Литвинова. Преимущество же германцев в тяжелой артиллерии и запасах снарядов было практически абсолютным.

Немцы, имея подавляющий перевес в артиллерийских средствах ведения боя, приняли на вооружение тактику «огневого молота». То есть артиллерийский огонь должен был устранить все препятствия русской обороны с пути своей пехоты. Раздавливая русскую оборону огнем, противник сохранял свою пехоту. Тем самым генерал Гальвиц берег свои войска, но был вынужден терять время после взятия каждого очередного рубежа русской оборонительной полосы: после взятия каждого следующего рубежа русских окопов немцы должны были подтягивать свою артиллерию. В таких условиях решающую роль в действиях обороняющихся должно было играть превосходство в тактике: фланговые удары достаточными силами, чтобы ослабить удар наступающего. Однако командарм-1 равномерно растянул свои силы по фронту, и даже не сделал попытки усилить оборону армии артиллерией крепости Новогеоргиевск (более тысячи орудий), прикрывающей левый фланг армии. Наоборот: саму крепость прикрывал целый корпус (27-й армейский). А ведь артиллерийский маневр давал возможность высвободить одну-полторы дивизии, чтобы прикрыть образующиеся бреши посредством фланговых контрударов. В итоге 27-й армейский корпус и новогеоргиевская артиллерия обрекались на пассивность, так как неприятель, разумеется, не полез под огонь фортов мощнейшей русской крепости.

Историк войны отмечает, что на Шавельском направлении (бои 5-й русской армии против Неманской армии немцев в середине июля) русские вели активное сопротивление и успешно дрались 12 дней. В то же время под Праснышем командование избрало пассивный вариант ведения боя и смогло отбиваться лишь 5 дней при больших потерях с нашей стороны. Просто в ходе боев командарм-5 П.А. Плеве под Шавли принял требование М.В. Алексеева о выделении участковых резервов, а командарм-1 этого не сделал[287], ограничившись простым усилением имевшихся позиций и отказавшись от предварительных мер по подготовке контрманевра в случае неприятельского прорыва вглубь расположения 1-й армии.

Немцы начали Праснышскую операцию 30 июня мощным ударом по участку, занимаемому русскими 2-й и 11-й Сибирскими дивизиями, на стыке 1-го Сибирского и 1-го Туркестанского корпусов. Для увеличения удельного веса мощи удара на 35-километровом участке встали 7 германских пехотных дивизий и 860 орудий: «немцы, наметив участок для прорыва… сосредоточили массу артиллерии против 1-го Туркестанского корпуса. Обстрел был настолько внезапен и интенсивен, что в течение нескольких часов наши позиции, которые создавались месяцами, были буквально сравнены с землей, а защитники или уничтожены, или были деморализованы и загнаны в убежища. Ни вывести людей, ни подвести резервов возможности не представлялось, и неприятельская пехота заняла наши окопы почти без выстрела»[288].

Только во время артиллерийской подготовки под Праснышем немцы выбили 30 % русских солдат, находившихся в первой линии. Противник выпустил по русским окопам до 2млн снарядов, сибиряки же смогли ответить лишь 60тыс. Тридцатикратное превосходство неприятеля в огне и стало главной причиной поражения русской 1-й армии в первый день сражения. Уже к вечеру численность русских дивизий можно было уже сводить в полк. Но мужество солдат и офицеров 2-й (С.М. Поспелов) и 11-й (И.И. Зарако-Зараковский) Сибирских стрелковых дивизий, сдержавших напор трех германских корпусов, не позволило врагу превратить поражение в разгром, как этого желали немецкие командиры.

А.И. Литвинов пытался контратаковать, но фронтальный контрудар есть лишь обычное укрепление возможностей обороны путем встречного боя, в котором побеждает тот, на чьей стороне преимущество в огне. А здесь безусловное превосходство было у немцев. Армия нуждалась в организации маневра, на который генерал Литвинов, в силу объективных обстоятельств не был способен. У Литвинова не было резервов (русские и без того уступали врагу в численном отношении), поэтому единственным спасением от дезорганизации был немедленный отход, вывод истерзанных частей из-под артиллерийских ударов противника навстречу подвозимым в ближайший войсковой тыл пополнениям.

Лишь в 23.20 30 июня генерал Литвинов распорядился об общем отходе на тыловые позиции, но и это спасло 1-ю армию, хотя обстоятельства требовали скорее значительного отскока вглубь всего оборонительного района. Июньские операции на фасах Северо-Западного фронта определили летнюю тактику действий отступавших русских войск. А именно – днем русские были вынуждены сидеть в окопах, отбивая атаки противника под мощным артиллерийским огнем австро-германцев, а ночью – отходить на новые рубежи, оборудуя их к рассвету. Офицер Измайловского полка Б.В. Фомин вспоминал: «отсутствие траты времени на разбивку новой позиции при подходе к ней полка было вопросом колоссальной важности, в особенности, когда отход был неглубоким. В этом случае немцы появлялись перед нами уже с восходом солнца (обыкновенно немцы по ночам были инертны, и нас не преследовали), когда и начинался артиллерийский огонь, очень быстро переходивший в ураганный. Важно поэтому было возможно раньше поутру уже закончить рыть окопы, ходы сообщения и устраивать козырьки и легкие убежища»[289].

Героически дравшиеся под ураганным огнем сибирские стрелки, сумевшие удержать даже часть окопов первой линии, смутили германское командование. Гальвиц, не подозревая, что смешавшихся русских осталось лишь «дожать», продолжить сражение и окончательно перемешать неприятеля в ночном бою, отложил развитие наступления на утро, чтобы подтянуть собственные резервы и перегруппировать артиллерию. Дезориентация командования противника под влиянием мужества и стойкости русских войск стали «визитной карточкой» русской армии в тяжелых сражениях Великого отступления 1915 г. Это обстоятельство помогло А.И. Литвинову немного оторваться от противника, успокоить части и подготовиться к новой схватке.

Не воинское искусство командарма-1, но яростное сопротивление русской пехоты выгадали необходимое для М.В. Алексеева время. Лишь один из германских корпусов, 11-й армейский корпус ген. О. фон Плюскова, продвигавшийся в ночь на 1 июля вслед за отступавшими русскими и потому не потерявший соприкосновения с неприятелем, продолжал теснить 1-ю армию. И опять выручил героизм русских солдат и офицеров. На фронте 1-го Сибирского корпуса 2-я бригада 14-й кавалерийской дивизии (В.Н. Петерс) пошла в открытую конную атаку на наступавших немцев. Атаковавшие на рысях 14-й гусарский Митавский и 14-й Донской казачий полки изрубили в куски две линии пехоты наступавшего неприятеля, прежде чем тот опомнился и вспомнил о собственной артиллерии и пулеметах. Кавалеристы потеряли 40 % состава и командира гусар полковника графа А.И. Вестфалена, но эта безумная 10-минутная атака резко снизила темп наступления пехоты противника. К вечеру русские продолжили отход.

К 4 июля русская 1-я армия оказалась прижатой к Нареву, к своим последним позициям на северном берегу реки. Гальвиц уже прикидывал лучшие способы форсирования и дальнейшего маневра по заходу в тыл русским армиям, оборонявшимся на Висле. Но порыв германцев выдохся: сибирские и туркестанские полки, зацепившись за плацдармы, раз за разом отбрасывали противника, имевшего тройное превосходство в пехоте и подавляющее в артиллерии. 6 июля немцы продолжили сражение на Нареве, которое переросло во фронтальную бойню без малейшего намека на маневр. Именно это обстоятельство, причиной которого стало обескровливание германской ударной группировки отчаянным сопротивлением русских полков, позволило 1-й армии продержаться на рубеже реки Нарев целых 17 дней.

Во 2-й Праснышской операции германцы имели полный тактический успех, нанеся русским огромные потери, но стратегический успех остался за русскими – противник не смог с ходу форсировать Нарев и пробился к реке лишь на нескольких отдельных участках, не сумев прорвать русские позиции и слить захваченные плацдармы в один[290]. Во 2-й Праснышской операции германцы потеряли 9тыс. чел., русские – около 40тыс., в том числе свыше 16тыс. пленными. Но ни прорвать общий оборонительный фронт 1-й русской армии, ни даже расчленить ее на отдельные очаги сопротивления противник так и не смог. Удержав фронт по Нареву, героические войска 1-й армии не позволили противнику совершить окружение русских армий Северо-Западного фронта, защищавших линию Средней Вислы, по образцу «гигантских Канн».

Таким образом, в грандиозном сражении на северном фасе Северо-Западного фронта, частью которого стала 2-я Праснышская операция, немцы могли воспользоваться лишь своим преимуществом в артиллерийском огне и численности пехоты: совершить маневр на окружение, впредь до преодоления Нарева на широком фронте, здесь было невозможно. Лобовые удары вынуждали русских медленно отходить на юг, однако ни один русский полк не был отрезан и уничтожен как войсковая единица: солдатские ряды выкашивались германской артиллерией в прямых столкновениях.

6 июля начался отвод русских 2-й и 4-й армий за Вислу, а 10-го числа немцы бросились вперед. В ожесточенных боях на Нареве на ряде участков германским дивизиям удалось преодолеть речной рубеж, однако соединить небольшие плацдармы в один, стратегического значения, немцам так и не удалось. 12 июля германцы ворвались в Пултуск, создав себе базу на левом (южном) берегу. Тут же подошедший русский 21-й армейский корпус остановил противника и вынудил его перейти к обороне. За это время была благополучно эвакуирована Варшава и Северо-Западный фронт начал общий отход.

Фланговые армии «Польского балкона» сумели ценой громадных потерь остановить противника, не дав ему сомкнуть кольцо окружения за спиной шести русских армий, дравшихся на Средней Висле в пока еще русском Царстве Польском. В ходе июльских боев на реке Нарев русские 1-я и 12-я армии в общей совокупности потеряли до 150 тыс. чел., в том числе половину – пленными. Потери русских соединений, дравшихся без снарядов, были громадными, но выигрывалось драгоценное время, так необходимое для завершения эвакуации Передового театра и отвода передовых армий, стоявших под Варшавой, на Восток.

Риго-Шавельская оборонительная операция

Удар по балтийскому побережью позволял немцам разгромить русские войска на том участке, где не существовало укрепленных позиций. Также стремительный бросок немцев к Либаве означал, что германская группировка будет геометрически «нависать» над теми русскими частями, что обороняли линию реки Нарев. Помимо занятия выгодной позиции для охвата всего русского фронта с севера, германское командование преследовало цель надежного закрепления на побережье Балтики с тем, чтобы впоследствии получить дополнительные преимущества на морском театре войны. Поэтому одной из таких целей и стала русская военно-морская база Либава, которая не была прикрыта достаточным количеством войск с суши, а в военном министерстве ее заранее считали списанной со счетов.

Сдержать напор шести дивизий противника русские силы прикрытия, стоявшие на крайнем северном фасе Восточного фронта, не могли – 68-я пехотная дивизия А.Н. Апрелева, ополченцы, пограничники. При таком соотношении сил нельзя было рассчитывать на успех обороны: под напором неприятеля русские покатились на восток. Вскоре пала и Либава, одна из баз русского Балтийского флота. Теперь русский флот был окончательно отодвинут в Рижский залив.

Наступление германцев всполошило русское командование, привыкшее к тому, что малопроходимый северный фланг пока еще не подвергался неприятельскому нашествию. Для отражения противника М.В. Алексеевым на данный участок срочно перебрасываются новые силы: 19-й армейский корпус В.Н. Горбатовского и 1-й кавалерийский корпус В.А. Орановского, которые, в конечном счете, в упорных боях сумели оттеснить немцев от Митавы. Постепенно подошли новые подкрепления. В результате на северном фланге была образована новая 5-я армия, в командование которой вступил П.А. Плеве.

Наступление на фронт Вильно – Гродно осуществляла германская Неманская армия О. фон Белова (120тыс. штыков и сабель при 600 орудиях), которой противостояла русская 5-я армия (117 тыс. чел. при 365 орудиях). Корпуса генерала Плеве только-только занимали свои боевые порядки, будучи переброшенными в митавский район незадолго перед началом германского наступления. В дивизии вливались свежие пополнения, а образование новой армии на первых порах влекло за собой определенную путаницу в командовании. Причем это было характерно как для армейского штаба, так и для корпусных штабов.

Согласно плану Э. Людендорфа, германская Неманская армия, взяв с ходу Шавли (современный Шауляй) и Поневеж, где русские подлежали сравнительно быстрому уничтожению, должна была занять Митаву как первоочередную цель предполагаемой операции, а затем очистить от русских местность вплоть до линии русских крепостей Ковно – Двинск (Даугавпилс). Захватить этот район немцы пытались еще весной, но тогда были отбиты. Полковник И.А. Харжевский, описывая отход 269-го пехотного Новоржевского полка в апреле в районе Шавли – Митава, вспоминал: «положение создавалось критическое. У многих, что уже выяснилось впоследствии, создалось впечатление о безвыходности нашего положения. У некоторых появилось желание быть раненым: стыдно здоровым оказаться в плену. А он – плен – как будто бы становился реальностью для большей части нашего отряда. Быть может, приблизившаяся темнота и лесная местность и позволят отдельным чинам и группам отряда [полковника Б.П. Филимонова] выйти из окружения, но судьба отряда в целом, его артиллерии, пулеметов, обозов – казалось, уже определилась». Спасла отряд артиллерия, прикрыв общий отход[291]. Предполагалось, что после падения крепостей Ковно и Двинск вся русская оборона в Курляндии и Западной Белоруссии будет развалена, после чего даже расходящееся по разным направлениям движение на Минск (столица Белоруссии) и Вильно (столица Литвы) не представит особого труда.

Сам городок Шавли находится почти посередине условной линии Митава – Ковно, немного выдаваясь вперед этой линии. Поневеж, в свою очередь, расположен чуть позади. Таким образом, быстрое овладение Шавли и Поневежем разрывало фронт русской 5-й армии надвое, отбрасывая северный фланг русских к Митаве и Риге, а южный – к крепости Ковно. После этого перед германцами открывалась дорога на Вильно (к юго-юго-востоку), Двинск (к северо-востоку) или Ковно и Минску (к югу). Разгром русской 5-й армии лишал русское командование возможности контроля над ситуацией на крайнем северном фасе всего фронта. В таком случае, немцы получали не только лишний численный перевес, но и чрезвычайно выгодное стратегическое положение, позволяющее им добиться ошеломительного успеха в маневре «Больших Канн».

В свою очередь, П.А. Плеве ни в коем случае не мог допустить прорыва своего фронта на ключевой позиции северного фаса Восточного фронта. Сдать район Митава – Шавли – Поневеж без боя русские не могли, так как в этом случае оголялись тылы всей русской Польши. На большие резервы также нельзя было рассчитывать: поэтому нельзя было и дать разгромить себя. И поэтому именно в этом районе и состоялось сражение немцев с русской 5-й армией, командующий которой заранее принял решение сбивать наступательный порыв неприятеля короткими жесткими контрударами во фланги прорывающихся неприятельских группировок, ввиду нехватки вооружения и боеприпасов для решительного контрнаступления силами всей армии.

1 июля Неманская германская армия начала наступление на Шавли предварительным форсированием реки Виндава силами своего левого крыла в общем направлении на Митаву[292]. При этом немцы наступали двумя группировками – разновременно и на разных направлениях, объединив действия общим замыслом. Цель такого планирования – вынудить русских разбросать свои резервы, что облегчит прорыв укрепленной полосы в нескольких местах. Поэтому, нанося вспомогательный удар на митавском направлении, германцы готовились вскоре ударить на Шавли.

Растянутость фронта на 250км при общей нехватке сил (4 армейских корпуса) не позволяла генералу Плеве применить жесткую оборону против германского превосходства в артиллерийских средствах ведения боя. Сосредоточение сильных артиллерийских групп, которым в большом количестве были приданы тяжелые гаубицы, позволило противнику прорвать оборону русской 5-й армии и вклиниться в ее расположение на направлении главного удара. Запоздав с сосредоточением, командарм-5 был вынужден идти на ослабление фронта и перегруппировки. Для этого был избран железнодорожный узел Поневеж, который стянул к себе нити путей на Двинск, Свенцяны и Вильно.

7 июля в наступление перешла вторая германская группировка Неманской армии в направлении на Шавли. Форсировав реку Дубисса, немцы неудержимо бросились вперед. Таким образом, противостоящие стороны вели операцию двумя разрозненными группировками, на различных направлениях – митавском и шавельском. Такое положение вещей обусловливалось как характером местности (леса и болота), так и состоянием инфраструктуры: разбитые дороги не позволяли противникам держать сплошной фронт, не рискуя быть при этом разгромленными по частям. Командарм-5 разделил свои войска следующим образом: 7-й Сибирский корпус прикрывал Митаву, и именно поэтому он и понес большие потери, так как сюда немцы первоначально наносили свой удар. На помощь сибирякам П.А. Плеве отправил свой армейский резерв – 19-й армейский корпус Д.А. Долгова. 3-й армейский корпус дрался под Шавли, 37-й армейский корпус – закрывал Поневеж. В ходе всей операции командарм-5, уступая врагу не только в огне, но и в живой силе, искусно оперировал своими войсками, перебрасывая как общеармейский, так и корпусные резервы на то направление, где натиск неприятеля был в данный период времени особенно силен.

Предполагая взять Шавли с ходу, лишь 7 июля германцы вошли в этот городок, до которого им пришлось идти семь дней через сражения у Митавы: отвлечение главных сил на митавское направление позволила русским целую неделю удерживать неприятеля перед Шавли. Великий князь Николай Николаевич 11 июля сообщал царю: «между Неманом и Двиной, после трехдневного отступления с боем, наша Шавельская группа вышла из района неприятельского охвата, с пожертвованием значительного пространства, сосредоточилась на меридиане Поневежа. Обеспечение промежутка между Поневежем и Ковно, по отсутствию резервов, представит значительные трудности»[293].

Окружить соединения русского 3-го армейского корпуса в шавельском районе противнику не удалось, и О. фон Белов был вынужден вновь возобновить фронтальное отталкивание войск русской 5-й армии к югу. Окружить и уничтожить русских в районе Митавы также не удалось. Дело ограничилось вытеснением 5-й русской армии на восток, причем только после тяжелейших боев: стороны дрались за Митаву 10 дней. 14 июля пал Поневеж, что раздробило единый фронт 5-й армии на две части, ибо теперь железные дороги, обеспечивавшие маневренные действия, оказывались на значительном удалении в тылу. Тем не менее наступательный порыв германцев был сбит, и развивать свой успех Белову было уже нечем.

Стойкость солдат и офицеров русских фланговых армий (в данном случае – 5-й армии) и начавшееся отступление армий Северо-Западного фронта из Польши позволили главкосевзапу приступить к широкой перегруппировке войск. При этом 5-я армия получила сильные резервы, чтобы удержать за собой Вильно, а под Ригу перебрасывалась целая 12-я армия А.Е. Чурина. Удержание Риги позволяло сохранить за собой контроль над Рижским заливом как передовым театром действий русского Балтийского флота перед Финским заливом. К тому же Рига являлась одним из сосредоточений русской промышленности, большая часть которой, правда, была эвакуирована.

2 августа немцы заняли Митаву. На этом успехи врага на рижском и двинском направлениях «благополучно» закончились. В боях под Шавли русские потеряли до 50тыс. чел., в том числе почти ½ – пленными, немцы – около 10тыс. Но опять-таки, как и во 2-м Праснышском сражении, где дралась 1-я армия, проиграв в тактике, русские выиграли в стратегии. Планы генералов Фалькенгайна и Людендорфа по окружению нескольких русских армий в Польше провалились: ни один русский корпус не оказался в окружении. Доблесть русских солдат и офицеров, наряду с несостоятельностью неприятельского оперативно-стратегического планирования, позволили М.В. Алексееву вывести армии Северо-Западного фронта из готовящихся немцами «Больших Канн» в русской Польше.

4 русские армии (12-я и 1-я на севере, и 3-я и 13-я на юге) сдержали удар 7 неприятельских армий, осуществлявших план «Больших Канн» в отношении всех русских армий, дравшихся в Польше. Все четыре русские армии потерпели тактическое поражение, понеся при этом значительные потери. Но ни одна из них не была разбита, ни одна не дала врагу возможности прорваться в тыл своего Северо-Западного фронта. Героизм войск, дравшихся в столь неравных условиях, воистину беспределен! Как считает участник войны, «июль месяц 1915г. был, пожалуй, наиболее тяжелым и трудным для отходивших: недостаток артиллерийских снарядов сказывался особенно остро, и вследствие этого наша артиллерия могла вести свой огонь с особого каждого раз разрешения начальника дивизии. При таких условиях во всех боях этого периода приходилось отсиживаться и отбиваться только ружейным и пулеметным огнем, в то время как немцы по-прежнему не стеснялись в расходе снарядов не только легкой, но и тяжелой артиллерии. Это давало им огромные преимущества, позволявшие действовать дерзко в полном расчете на свой успех, под прикрытием и давлением огня своей артиллерии»[294].

В летних оборонительных операциях на северном и южном фасах Восточного фронта русские армии добились главного: неприятель не сумел вывести Российскую империю из войны до окончания критического положения с вооружением. Следовательно, в будущей кампании 1916 г. австро-германцы должны были вновь помнить о Восточном фронте.

Отступление с линии Вислы

Казалось, что в июле на Восточном фронте немцы не стремились торопиться. Сковав русские армии северного фаса Северо-Западного фронта (1-ю и 5-ю) ударами на Прасныш и Шавли, германское командование наблюдало за развитием событий: удастся прорвать русский оборонительный фронт или нет. Когда же выяснилось, что русские сумели устоять и остановить на речных рубежах ударные 12-ю и Неманскую армии, Гинденбург и Людендорф были вынуждены перейти к давлению по всему фронту. Тем более, что русские уже и так готовились оставить Польшу, а группа армий Макензена, действовавшая на южном фасе русской Польши, притормозила свое движение на север и северо-восток. Своевременным отступлением с левобережного вислинского плацдарма М.В. Алексеев сумел расстроить планы немцев и вывести русские армии из тщательно подготавливавшегося противником гигантского «мешка».

Русская армия с июля 1915г. балансировала на грани между «потерпевшей поражение, но непобежденной» и «разбитой» армией. С одной стороны, масса новобранцев без надлежащего сопротивления сдавалась противнику в плен. С другой стороны, прорыв немцев не удался ни на одном из направлений: удалось лишь оттеснить русские армии на восток. Б.В. Геруа так характеризует летнее отступление – «характер происходивших боев был один и тот же: занятие позиции на рассвете или даже до рассвета; отсиживание под артиллерийским огнем противника в течение дня; отражение попыток неприятеля атаковать; скрытное оставление позиции с наступлением ночи; отход на новый рубеж. Словом, типичные бои, присущие стратегическому отступлению на широком фронте»[295].

Допустить перехвата противником путей отступления Северо-Западного фронта на восток было нельзя. Тем не менее, невзирая на ряд предварительных мер по эвакуации «Польского балкона», русское руководство оказалось не готовым к планомерному очищению Польши. То есть к такому оставлению неприятелю территории, при котором, прежде всего, у неприятеля оспаривалась бы инициатива действий. При котором не пришлось бы принимать поспешных решений; при котором можно было бы спасти максимум возможного и даже несколько более того. Как пишет А.А. Керсновский, «выводу Юго-Западного фронта из карпатской мышеловки должен был сопутствовать и вывод Северо-Западного фронта из „польского мешка“ (Передовой театр мог иметь ценность лишь в качестве наступательного плацдарма). Предпринимая отход по нашей собственной воле, мы все время оставались бы господами положения, сохраняли бы за собой инициативу, выбор времени и места. Разработке плана согласованного отхода фронтов и армий должно было соответствовать заблаговременное укрепление ряда рубежей, на которых эти отходящие армии могли бы „показывать волчьи зубы“ в наиболее выгодной для себя обстановке»[296].

Удержание линии Средней Вислы являлось следствием предвоенных франко-русских договоренностей. Великий князь Николай Николаевич в своей стратегии, прежде всего, стремился к сохранению в своих руках Польши от Варшавы до Ивангорода, чтобы в случае необходимости подать помощь союзнику с вислинских плацдармов. Конечно, французы не были способны на масштабное наступление в 1915г., но они не сделали ничего, чтобы отвлечь на себя хоть часть тех сил, что были переброшены с Западного фронта на Восток. И потому заслуга перед Россией генерала Алексеева, сумевшего настоять на очищении Польши, исключительно велика. М.П. Каменский пишет: «бесповоротное оставление в 1915г. линии Вислы и разрушение некоторых крепостей, с уничтожением постоянных переправ на реках, должно быть поставлено генералу Алексееву в особую заслугу. Общественное же мнение тогдашней России было этим обстоятельством чрезвычайно взволновано»[297].

Отступавшие перед вооруженным до зубов врагом русские армии отчаянно нуждались в помощи. Однако союзники не спешили помогать России. Только 7 июля (!) был созван первый междусоюзнический совет в Шантильи. Русский представитель Я.Г. Жилинский доносил в Ставку, что главнокомандующий французскими вооруженными силами Ж. Жоффр согласился, что союзникам надо оказать помощь России, но от немедленной операции отказался, сославшись на необходимость подготовки французских армий и ожидание английских резервов. Все это было верно, но где же союзнический долг, побудивший русских в августе 1914г. без оглядки броситься вперед, в Восточную Пруссию и Галицию? Даже британский автор отметил несправедливость, указав, что к октябрю 1915г. «русские армии купили эту временную передышку дорогой ценой, а западные союзники России сделали мало, чтобы отплатить России за жертвы, понесенные для них последней в 1914г.»[298]. В итоге наступление союзников было намечено на сентябрь, когда на Востоке германский порыв начал выдыхаться, а русская армия уже потеряла 2 млн чел.

В ночь на 22 июля, после двухнедельной обороны, русские войска оставили крепость Ивангород, так как М.В. Алексеев отказался от мысли оставить крепость в осаде, на чем настаивал комендант Ивангорода А.В. фон Шварц. В это же время немного севернее русские войска приготовились отступить из столицы русской Польши – Варшавы. Старые «именные» форты Варшавы, к началу XX века уже вошедшие в черту города, были построены в 1860–1865гг. Они назывались по именам сыновей императора Александра II: «Владимир», «Сергей», «Алексей», «Константин», «Павел», и располагались вокруг старой цитадели. В 1880–1885гг. были выстроены «литерные» форты, вынесенные за город: «П», «Ч», «М», «В». Они были названы по наименованию близлежащих пригородов Повонзки, Чистяков, Мокотов, Воля. Затем, в 1890-х, были построены уже и 14 фортов 1-й линии (опоясывающей фортовой пояс), когда пригороды окружили форты 2-й линии. При этом, форт №8 располагался на маленьком островке. Цитадель Варшавы представляла собой «плацдарм на берегу Вислы, в поперечнике до одной версты. Заложение главного вала – до 60 футов (приблизительно такие же размеры были в Новогеоргиевске и Брест-Литовске). От цитадели – эспланада, то есть незастроенное пространство (гласис), со старыми именными фортами. Она имела форму замкнутого шестиугольника со скошенной одной частью. Горжей она примыкала к Висле, где была двойная каменная стенка, очень высокая и солидной кладки кирпича. Под валами были казематы-казармы и склады. Во рвах – капониры, обстреливавшие мертвые пространства…»[299].

Обвод Варшавского укрепленного района составлял 120км. В связи с уничтожением этого района незадолго перед войной часть фортов была взорвана, а большинство – заброшены до состояния полной непригодности для обороны. В ходе Варшавско-Ивангородской операции 1914г. здесь были возведены полевые укрепления. Незначительному усилению Варшава подверглась с ноября 1914 до июня 1915г., но того боевого состояния, что наличествовало до уничтожения фортов, так и не удалось достичь. Уцелевшие наиболее мощные форты Варшавы: 1-я линия: №1, Вавржишев, литеры А, Гурце, Хржанув, Саломея, Раков, Служевец, Служев, №9; 2-я линия: Повонзки, Воля, Чисте, Щенсливец, Раковец, Мокотов, Черняков[300].

Предмостное укрепление на правом фланге северного фронта Варшавского укрепленного района – Зегрж. Он защищал шоссе Яблонна – Сероцк, а также единственный шоссейный мост через Нарев в данном районе. Германская разведка оценивала роль Варшавской крепости в общей системе русской обороны на западных рубежах следующим образом: «если даже крепость не так сильно укреплена, как это соответствовало бы ее значению, то большое ее протяжение затрудняет, однако, полную блокаду ее. Впереди лежащая местность до тех пор, пока она благоприятствует скрытому приближению противника, бедна дорогами, а далее находится в сфере укреплений, из коих перестроенные [форты 1-й линии] хорошо применены к местности. Менее всего представит сопротивления северо-восточный фронт крепости, однако атаке его должно предшествовать взятие Новогеоргиевска и Зегржа»[301].

Судьбы польской столицы и крепости Ивангород были взаимосвязаны – «выход германцев на правый берег грозил разрывом всего русского фронта, угрожая самой Варшаве, и мог заставить очистить ее, как это и было сделано летом 1915г.»[302]. Одновременно с эвакуацией Ивангорода стала проводиться и эвакуация крепостного имущества Варшавы. Сам город со всеми своими складами, запасами и учреждениями был эвакуирован ранее. В ночь на 23 июля 2-я армия В.В. Смирнова очистила левобережные форты привислинского плацдарма и отошла по варшавским мостам на правый берег Вислы, взорвав за собою все мосты. На следующий день немцы вошли в Варшаву, но вошли вслед за безукоризненно отступавшими русскими, а не посредством их окружения и последующего полного уничтожения.

Маневренная война требовала применения маневренной обороны. Такая оборона предусматривает комбинацию наступательных, оборонительных и сдерживающих действий для срыва темпов наступления противника. Однако маневренная оборона не будет успешной, если заранее не намечены рубежи отхода и та территория, которая будет преднамеренно отдана противнику. При отходе необходимо устраивать заграждения; использовать знание местности, так как противник движется по нашей территории; нужно предъявить врагу как можно больше дополнительных требований, нужных для взлома обороны. Ведь германский артиллерийский огонь сметал всю ту полевую фортификацию, что ночью готовили отступившие на переход русские дивизии, чтобы затем весь следующий день провести в этих окопах под огнем тяжелых батарей неприятеля. А.И. Верховский вспоминал: «нет меры тому бесконечному страданию унижения перед силой врага, которое мы переживаем все это время. Каждая наша попытка заранее осуждена на неудачу, каждое действие противника, наоборот, сулит ему новые и новые успехи. Мы постепенно отходим назад с рубежа на рубеж. Но как только мы где-нибудь пробуем задержаться, новый удар немцев с тяжелой артиллерией, ураганом огня, удушливыми газами, горючей жидкостью, прорывает нашу линию обороны и снова гонит нас назад и назад. Ночью мы отступаем, днем нас долбит тяжелая артиллерия. Пехоту противника мы почти не видим: ей нечего делать, так как огненный смерч артиллерийского огня разрешает германцам задачи скоро и просто»[303].

В ходе отступления русские войска получили колоссальный опыт в вопросе выбора и укреплении позиций. Подразделения отрывали сплошные окопы полной профили с небольшими ходами сообщения в тыл, а вскоре вновь отходили под ударами немцев. Так, в районе города Слоним, где предполагалось задержать наседавшего неприятеля, было построено более 300км укрепленных позиций. Противник так писал о русских укреплениях в районе Кобрина и реки Буга: «на господствующих местах района позиции располагались в шахматном порядке, пехотные опорные пункты, которые были незаметно раскинуты по всей местности и давали возможность занимать их на все лады и иметь перекрестный огонь. Эти укрепленные пункты, к которым вели зигзагами крытые ходы, были окружены сильными проволочными заграждениями. Перед окопами и между ними имелись широкие глубокие рвы, которые были так искусно замаскированы, что их можно было заметить лишь с ближнего расстояния, а это сильно затрудняло задачу нашей артиллерии»[304].

На строительство различных сооружений в тылу отступавших русских армий, как правило, сгонялось местное население и беженцы. Помимо того, и в тыловых регионах старались набрать рабочих за плату 1.30руб. в день. Летом 1915г. фронту требовались рабочие в отряды землекопов для работ на позициях и бойщиков щебня на постройку стратегических шоссе. В июле штаб Юго-Западного фронта предложил губерниям своего тыла, а также Калужской, Тульской, Курской, Орловской, Харьковской и Воронежской сформировать рабочие дружины для окопных работ, причем в эти дружины нельзя было брать военнообязанных[305]. Отряд землекопов для работ на позициях должен был состоять из 500 человек при 5 десятниках. Однако добровольцев было не так много, а специалистов – совсем минимум. Например, 17 августа председатель тульской уездной земской управы сообщал губернатору, что в регионе «нет возможности нанять таких людей, так как, во-первых, в уезде нет рабочих землекопов и все землекопные работы в уезде производятся рабочими, нанимаемыми в прочих уездах Тульской и других губерний. Во-вторых, заработная плата в нашем уезде столь велика, что на условиях, установленных для означенных отрядов, нет возможности нанять в Тульском уезде для земельных работ даже и простых рабочих, хотя бы и не землекопов». Дело в том, что рабочих рук не хватало и на полевых работах, расценки в помещичьих имениях на уборку хлеба выросли в 4–5 раз, и потому крестьяне не намеревались отправляться на работы в прифронтовую зону. Земгор обещал образовать 10 дружин по тысяче рабочих, но с условием, что поступление на работы «освобождает от призыва в войска»[306], на что военное ведомство, разумеется, пойти не могло, иначе потенциальые призывники хлынули бы в рабочие дружины.

Так или иначе, в большинстве случаев эти укрепления, на которые было потрачено немало средств, не пригодились. Бесполезность большинства сооружаемых в тылах фронтов оборонительных рубежей и их несоответствие оперативной обстановке отмечалось всеми современниками – участниками войны: «инженеры наши работали вовсю, возводя великолепные укрепления. К сожалению, нашей пехоте за всю войну редко приходилось использовать эти укрепления, так как большей частью обстоятельства складывались так, что эти укрепления не совпадали с позициями, которые приходилось занимать во время отхода. И было досадное чувство бесполезности затраченных усилий и денег»[307]. Офицер-артиллерист подтверждает: «6-я батарея проходит мимо заранее приготовленной, на случай отступления, укрепленной позиции. Ровной линией тянутся бетонированные пехотные окопы, чистенькие, аккуратные. Сзади, в некотором расстоянии, тоже бетонированная позиция для шестиорудийной полевой батареи, тоже чистенькая, аккуратная. Как можно в полевой войне заранее определять места будущих позиций? Какими соображениями руководствовались лица, бросившие на оборудование и постройку их уйму денег, уйму сил, труда? Хотел бы я увидеть, какой наивный командир батареи занял бы своими орудиями эту чистенькую, оборудованную позицию, построенную людьми, имеющими очень слабое представление об артиллерийской тактике и об артиллерийском бое»[308].

На решение об отступлении указывало зарево над деревнями, располагавшимися в тылу войск. Тыловые службы, получив приказ об отходе, во исполнение воли Верховного главнокомандующего, приказавшего не оставлять противнику ничего ценного, уничтожали все, что только можно. Все то, что по мысли местных начальников, могло послужить на пользу неприятеля. Позиция оставлялась обычно между 10 и 12 часами ночи. Солдаты шли всю ночь и часть утра, чтобы поздним утром наконец-то отдохнуть. Противник же, разумеется, вовсе не прорывал всю линию оборону русских. Достаточно было сделать небольшой прорыв в одном месте, на участке одного полка, чтобы начала отступать дивизия, а вслед за ней и вся армия: русские отходили без боя, спрямляя фронт, дабы не допустить обхода флангов[309].

Именно поэтому в августе – сентябре русскими сдавались столь большие территории, но героизм войск и начальников позволял сбивать темпы германского наступления и успешно отходить, не оставляя врагу особенных трофеев. В тяжелой обстановке офицеры должны были подавать пример подчиненным, и потому потери в командном составе были довольно велики. Например, был награжден георгиевским оружием командир 72-го Тульского пехотного полка А.А. Курбатов «за то, что в бою 16 августа 1915г. у деревни Дубова, когда позиция была оставлена нашими частями, со своим полком перешел в решительное наступление и, отбросив противника, занял прежние наши позиции, которые удерживал в течение целого дня под сильным неприятельским огнем до подхода резервов 3-й армии и тем предотвратил возможность отступления по всему фронту»[310].

Нехватка боеприпасов накладывала свой неизгладимый негативный отпечаток на оперативные действия русских армий. Никакие высокоманевренные действия не были возможны против надвигавшихся единым фронтом австро-германских армий. Но зато, как только из тыла подвозили снаряды и подходили немногочисленные подкрепления, русские сразу же огрызались, пытаясь сдержать продвижение неприятеля контрударами. А в Галиции, где германских войск не хватало и австрийцы чаще всего действовали самостоятельно, армии Юго-Западного фронта в конце лета – начале осени одержали несколько побед, вынудив австрийцев остановиться не доходя линии государственной границы. Тем не менее разница в количестве боеприпасов продолжала являться громаднейшим фактором давления со стороны противника на русские войска. Как отметил современник, «длительный отход русской армии в течение всего лета 1915г., сопровождался довольно упорными и нередко успешными оборонительными действиями, прекращаемыми по мере израсходования скудных боеприпасов»[311].

Оппоненты Алексеева были недовольны, например, что без боя была оставлена линия Вислы. Однако как же можно было ее удержать, если противник фланговыми ударами армий Гальвица, Белова и Макензена обошел весь русский центр, создав предпосылки для его окружения и последующего уничтожения? Долго ли продержалась бы отрезанная крепость Ивангород, на чем настаивал ее комендант Шварц? Судьба Перемышля, Новогеоргиевска и Ковно заставляет сомневаться в силе сопротивления крепости против тяжелой дальнобойной артиллерии. Но главное – любой успешный контрудар побудил бы Ставку во имя поддержания своего престижа перейти в наступление, последствия чего были бы катастрофическими – развивать любой успех было нечем.

Конец лета ознаменовался несколькими сильными ударами армий Юго-Западного фронта. Это неудивительно: по пятам за тремя отступающими на восток армиями Юго-Западного фронта (8-я, 9-я и 11-я) шли, в львиной своей доле, только австрийцы. Германские соединения наступали в Польше, против армий Северо-Западного фронта. Между австрийскими армиями была вкраплена только одна германская Южная армия Ф. фон Ботмера, по сути дела, представлявшая собой главную ударную силу в Галиции. Австрийцы были измотаны не менее русских, их потери мало уступали русским потерям, а слабое качество пехоты, надломленной в ходе Галицийской битвы, боев под стенами Кракова, Карпатской наступательной операции, не позволяло австрийскому командованию рассчитывать на успех без поддержки немцев.

25 августа войска 11-й армии В.В. Сахарова перешли в наступление. На острие удара шел сводный отряд начдива-11 М.Л. Бачинского, которому также была подчинена Терская казачья дивизия. Отряд Бачинского, потеряв немногим более 500чел. (в том числе около сотни убитыми), только в качестве трофеев взял 79 офицеров, свыше 4тыс. солдат, 2 орудия, 21 пулемет. А.Н. Базаревский констатирует: «Об отходе на реку Збруч [линия государственной границы] русские перестали думать. Наоборот, позже они предприняли, правда неудачное, наступление на позиции австро-венгерцев на реке Стрыпа. Наступление отряда Бачинского создало перелом настроений во всей 9-й армии». Фланги германской Южной армии оказались оголенными, так как неприятель не рассчитывал на сильное сопротивление, и немцы были опрокинуты. Только пленными за пять дней контрнаступления русские взяли почти 40тыс. человек. 3-й Финляндский стрелковый полк 1-й Финляндской стрелковой дивизии Н.А. Обручева (22-й армейский корпус) захватил 30 орудий.

В тот момент, когда контрудар 11-й армии стал выдыхаться, чтобы «не расслаблять» противника, ударила и 9-я армия, оттеснив на запад 7-ю австрийскую армию К. фон Пфланцер-Балтина. Успех русского оружия, естественно, был прорекламирован прессой, напрямую связавшей его с переменой в Ставке. Именно 25 августа пост Верховного главнокомандующего занял сам император Николай II, о чем более подробно будет сказано ниже. Газета «Новое время» сообщала своим читателям: «Первый же день командования Верховного Вождя ознаменовался блестящей победой русского оружия, одержанной у Тарнополя, Трембовли и между Днестром и левым берегом Серета». Почин был положен, что отмечалось в переписке высшей аристократии: «Бог благословил этой победой удивительно своевременно»[312]. Если же помнить, что немного позже было остановлено германское наступление на виленско-минском направлении, и австро-германцы перешли к позиционной борьбе, то надо признать, что Великое отступление заканчивалось с существенной долей оптимизма.

Контратаковала и 8-я армия А.А. Брусилова. «Пожарная команда» 8-й армии – 4-я стрелковая дивизия А.И. Деникина – 10 сентября взяла Луцк. Фланговым контрударом со стороны Ковеля противник вынудил русских вновь отступить, оставив Луцк. Но зато ровенское направление было надежно закрыто русскими контратаками, измотавшими австро-германские войска, действовавшие против русского Юго-Западного фронта. Только 4-я стрелковая дивизия в сентябре и первой половине октября взяла в качестве своих трофеев около 12тыс. пленных, 4 орудия, до 50 пулеметов[313].

Таким образом, отступление Юго-Западного фронта из Галиции закончилось контрударами на ряде участков, остановившими наступление противника. При этом, впервые после Карпатской операции, русские имели ряд оперативных успехов. Недаром настроения личного состава армий Юго-Западного фронта, согласно сводкам отчетов цензурных отделений, в октябре 1915г. были скорее оптимистичны. Цензорами отмечалось, что «все уверены в конечном сокрушении врага». Процент бодрых писем в тыл достигал 36,4 %, в то время как угнетенных – 0,7 %. А в конце года во всех письмах солдат на родину упоминание о желанном мире шло «нераздельно вслед за уверенностью в победе»[314].