В дежурной части, куда Портнов зашел, чтобы в журнал занесли подробности случая, он на время забыл о тем, что его волновало по дороге.

Вернулся из Львова ездивший туда в командировку участковый Петро Тягниряднов, и Портнов попал к самому разгару одной из сцен, без которых Тягниряднов и дня не обходился. О том, что происходила одна из таких сцен, Портнов догадался, едва взглянув но дежурного Семенихина.

Лейтенант Семенихин имел белесые брови и волосы, словно кто-то загрунтовал его под цвет соломы да так и оставил, забыв покрасить. Теперь же лицо Семенихина горело таким гневом, что казалось, солома волос вот-вот вспыхнет от пламени, разлившегося по щекам и лбу ответственного дежурного.

На столе перед Семенихиным лежала раскрытая картонная коробка.

— Я тебя что просил купить? — спрашивал он Тягниряднова пронзительным голосом. — А что ты привез?

— А это тоже обувь.

— Это обувь!

Семенихин, задыхаясь от ярости, выхватил из коробки раскрашенные лапти из лыка и потряс ими перед посола участкового.

— И сколько же ты заплатил?

— Тридцать два. Вот три рубля сдачи привез.

И Тягниряднов торопливо начал расстегивать нагрудный карман милицейской форменки.

— Идиот!

— Ты, Семенихин, ничего не понимаешь. Еще как будешь ходить. Весь город за тобой будет бегать. Цветные ведь.

— Ты что, еще и смеешься?

Лицо дежурного стало густо-малиновым.

Тягниряднов смотрел на него виноватым взглядом, но дежурный ни на секунду не верил этому простодушию, убежденный, что Тягниряднов израсходовал его деньги на смешной пустяк ради зубоскальства. Неизвестно, во что вылился бы гнев Семенихина, если бы участковый вдруг не посмотрел на него укоризненным взглядом и не сказал бы:

— Эх, Семенихин, Семенихин, за кого же ты Петро Тягниряднова принимаешь? Да этим лапоткам крашеным и цена-то рубль, а купил я их за свои гроши тебе, чудаку, в подарок, потому что ты хороший сыскник… чтобы ты легче бегал, а ты ж меня и облаял. А твои баретки вот они. Примеривай и носи.

Он достал из портфеля роскошные импортные туфли и поставил на стол.

— Смотри, аж телефон отражается.

Семенихин взял сначала один, внимательно разглядел, убедился, что номер тот самый, какой нужен, потом другой, и наконец его красное, с остатками гнева лицо расплылось в смущенной улыбке. Он хотел что-то сказать, но зазвонил телефон, и Семенихин торопливо снял трубку.

В дежурной части Семенихин работал всего неделю и с нетерпением ждал, когда из госпиталя выйдет штатный дежурный. Пока Семенихин сидел здесь, в его зоне зависала не одна кража. А раскрывать заставят его.

С участковым Тягнирядновым у него была дружба с того времени, как три года назад молодой специалист Виктор Семенихин прибыл по распределению в райотдел. Да и кто Тягниряднову не был друг! Два инспектора уголовного розыска, Васютин и Поливанов, приятели Семенихина из той же минской школы (все трое приехали одновременно) льнули к участковому, как дети.

Когда Портнов вошел к себе в кабинет и, швырнув папку на стол, сел, следователь Кирюшатов оторвался от бумаг и с минуту смотрел на него взглядом, в котором угадывалось желание узнать новости, привезенные Портновым. Портнов понял этот взгляд, но не повернул головы. Для болтовни не было настроения.

Гудели ноги. Чтобы не вставать, он неловко потянулся за папкой. Рыжую изношенную папку другой давно бы выбросил, но Портнов ценил ее, считал счастливой.

Когда он выложил на стол веревку, записную книжку, дневник, черные пакеты с фотографиями, листы протокола, Кирюшатов спросил:

— Любопытно, что же он пишет в записке?

— Записки нет.

Подвижные складки на лбу Кирюшатова поднялись вверх.

— Вот как… А ты его знал?

Портнову не хотелось втягиваться в разговор.

— Возможно, видел, — сказал он.

— Ну, уж это ты забыл. Не мог не знать, он года два в дружину студенческую входил. Его тут все знают. Семену нашему друг. Ты бы доложил.

— Вот собираюсь.

Окаемов читал бумаги. Круглые очки и нелепый, пятидесятых годов абажур делали его похожим на пенсионера, разбирающего вечером свой архив.

Вместе с Портновым в кабинет вошел начальник уголовного розыска Голубничий, подтянутый, стремительный, с быстрым взглядом. Принес что-то подписать.

Окаемов поднял от бумаг глаза.

— О Столбове пришел доложить, Семен Семенович.

Окаемов снял очки, с минуту молчал, тихо постукивая оглобельку об оглобелыку и разглядывая пухлый конверт, который Портнов держал в руке.

— Ну, давай, докладывай.

Портнов выложил из конверта протокол осмотра, пачку фотокарточек, записную книжку, бельевую веревку (дневник он оставил в сейфе).

— Покончил самоубийством, Семен Семенович. Вот на этом шнуре повесился в ванной.

— Что же за причина?

— Записки не оставил. Анализа пока нет, но запаха алкоголя ни я, ни врач при осмотре не ощутили.

Окаемов молчал.

— Странно, — проговорил он. — Заскок какой-то.

— А ученые, если замечали, Семен Семеныч, все не без странностей, — сказал Голубничий. — У нас профессор был. Ходит во время лекции вокруг кафедры, а носки на нем разные: на одной ноге в клетку, на другой в полоску.

— Ну уж, Голубничий, не скажи. Столбов разные носки не надел бы. У него глаз острый. Я и Козлов из автоинспекции с ним на охоте были. Двух зайцев привезли, и обоих Столбов убил. Даже стыдно было.

— Может быть. Вы же его, Семен Семеныч, лучше знали.

— Знал? Видишь вот, как знал… Больше всех гадаю, какой черт дернул его такую штуку отмочить. С жиру, пожалуй. Закормили мы молодежь. Кричим: изобилие, сытость. Ну, наелись, оделись, обулись, а дальше что?

— Цель-то у него была. В аспирантуре учился.

— Нет, Портнов, дипломы эти как раз и мышеловка. Все за ними бросились. Как за модными штанами. Ему бы, может, в милицию, а он в экономисты. Арифмометру хвоста крутить. Разве не запьешь с тоски? Козой заревешь.

Из дежурной части доносились выкрики пьяного. Через минуту голос стал еще громче: мужчину вывели в коридор. Скоро все стихло.

Окаемов поднялся с кресла, подошел к окну, проводил взглядом помдежурного, уводившего мужчину в вытрезвитель.

— А все-таки жалко Столбова, — сказал он. — Помнишь, Копченого брали? Не сдрейфил… Тогда жив остался, а вот теперь…

Подполковник вернулся в кресло, сел.

— Ну что ж, иди. Будет что-нибудь новое, скажешь.