Осенние листья ждали ветерка, чтобы отлететь в небытие: на камни набережной, под ноги прохожим, на крышу стоявших неподалеку «Жигулей», на сухое дно фонтана. Они осыпались каждую осень, а ствол дерева становился все толще и толще. Их короткий век откладывался на стволе новыми кольцами.

Та жизнь, письменный след которой Портнов нес в райотдел в потрепанной папке, пресеклась бесплодно, а с нею пресеклась бесконечно длинная линия в природе. Погибли жизни, которые могли бы зажечься от нее, но не зажглись.

Старик говорит, что не было никакой причины для безумного шага. Но что же совершается без причины?

Сам Портнов еще долго будет выслеживать цепочки причинности, фиксируя их пером на двойных листах протокола или с помощью фотоаппарата, кинокамеры и иных во множестве изобретенных средств. Сейчас он ощущал непривычную остроту взгляда и резкость очертаний вещей, улавливая звуки, которые прежде не выделял из городского шума; цвета казались ярче, даже струны проводов блестели над головой как-то ново и значительно, будто оголенные нервы тревожной городской жизни, а закатные лучи, врываясь в промежутки между домов, слепили и ласкали по-особенному, словно не было на свете той глубины безмолвия, куда Портнов заглянул полчаса назад.

Недавно Николай наведался вечером в гараж. Его окружили ребята и, не стесняясь, рассматривали.

— А ты какой-то не такой стал, — заключил бывший его сменщик по машине. — Уголок у тебя на губах появился: не то грусть, не то усмешка. Ты на нас не смотри так. А то обратно затребуем.

Но Портнов уже не мог вернуть взгляду прежнее выражение. Незнакомые абстрактные мысли уже вошли в него и тревожили сердце. Он угадывал детали скрытого механизма жизни, ему открывались не блеклые книжные тайны, а живые, во плоти и крови; каждый его шаг стерегли субъекты бытия с таким же теплым дыханием, как его собственное, они взвешивали каждое его слово, изучали его столь же сторожко, как и он их, а может, и глубже и тоньше его. И законы из этих стычек он извлекал не по чужим цитатам, а собственным разумением, и они садились в него крепко, на всю жизнь, непоколебимые, как первородные инстинкты.

Уж ничто не казалось Портнову, как прежде в гараже, простым и обыкновенным, самая заурядная история уводила в жизненные дебри. Вот и теперь он чувствовал беспокойство от догадки, что происшествие у Столбовых сцеплено с делом Шелковникова. В иные минуты Николай сознавал, что пронзительно далеко видит, тонко понимая сидящего перед ним, а порою терял эту ясность взгляда и становился в тупик перед обилием частностей. След Шелковникова в тетради — новая обременительная частность.

Лейтенант свернул в переулок, который еще в детстве для личного употребления окрестил Холодным. Дома здесь были старинные, с мансардами, витыми украшениями вокруг окон, с крылечками над самым тротуаром, с жестяными кокошниками на крышах — прямо-таки заповедник диковинных строений. Портнов еще захватил времена, когда здесь ходил трамвай. Остановка была у старинного грибка для наклейки афиш. Мальчишкой в сильный мороз Николай простоял из-за упрямства больше часа в ожидании трамвая: сначала ждал потому, что жалел потерянных десяти минут, потом явилась уверенность, что сцеп из двух вагонов вот-вот покажется из-за поворота, а потом он сказал себе, что все равно дождется трамвая, что бы ни случилось.

Когда наконец дребезжащий трамвай подошел, окоченевший Портнов едва влез в него. Он обморозил себе уши: по тогдашнему его убеждению, отвернуть наушники шапки было бы слабоволием.

Сегодня утром лейтенант, бодро шагая на дежурство по брусчатке этого переулка и взвесив улики, решил, что с делом Шелковникова он все-таки с подъема не сорвется, а уже в середине дня ему подкинули в кузов новый груз.

В Шелковникове притягивала взгляд идея, начертанная на всем его благородном облике. Чувствовалось, что Павел Петрович знал такое, что другим, было неведомо, непоколебимое, навсегда понятое и не всем открытое, и оттого лицо Шелковникова при всех передрягах выражало гордое самоуверенное чувство обладания истиной, недоступной для других, и тем более для таких мелких казенных людей, как Портнов. И эта его тайна уязвляла Портнова пуще тайны самого дела, которая в конечном счете поддавалась узнаванию и во многом уже была разгадана. Чувство обладания найденной истиной делало всех прочих, не владевших ею, посредственными и не заслуживающими внимания, даже если они, как Портнов, могли причинить их обладателю временные страдания. Портнову суеверно казалось, что его неудачи происходят оттого, что он не постиг именно идею, а не подробности событий.

Николай однажды сказал об этом Кирюшатову. Тот с улыбкой кивнул на толстую книжку кодекса и съехидничал:

— Поищи, может, здесь сказано об идее.

А дело в самом начале казалось очевидным и пустяковым.

Шелковников двадцать пять лет получал пенсию по фальшивой справке о фронтовом ранении. Глаза он лишился в лагере, где был ранен часовым с вышки при попытке запастись снедью в каптерке.

По этой же справке он выхлопотал себе орден и медаль.

В лагерь он попал за утечку из армейского склада подотчетного продовольствия. Таковое было позднее обнаружено, впрочем, в прискорбно малых количествах у местных спекулянтов. Ранение при обстоятельствах не вполне боевых он категорически отвергал, заявляя, что лишился глаза при бомбардировке складов незадолго до начала следствия по делу о недостаче продовольствия. Он даже уверял, что сама недостача, за которую он был осужден, возникла главным образом оттого, что продукты разворовали из поврежденного бомбежкой помещения: начальство несвоевременно выставило охрану.

Шелковников требовал запросить госпиталь, где будто бы лежал по поводу ранения глаза. По его версии, он был арестован за недостачу и осужден сразу после выписки из госпиталя и прибыл в лагерь уже с глазным протезом.

А в формуляре заключенного, найденном в архиве бывшего лагеря, значилось, что доставленный для отбытия наказания Павел Петрович Шелковников, двадцати лет, русский, со средним образованием, беспартийный, неженатый, рост один метр семьдесят пять сантиметров, цвет глаз черный, что этот самый Шелковников особых примет не имеет.

И, следовательно, у него два глаза. Это обстоятельство удостоверялось личной подписью Шелковникова.

Двадцать пять лет — эпоха. Рассеялись по стране люди, уничтожены за ненадобностью архивы.

Стоило Портнову отыскать какой-либо документ, изобличающий обвиняемого, как тот укоризненно говорил:

— Николай Иванович, была война. Вы же знаете, как тогда эти бумажки составлялись.

Но Портнов не знал и не мог знать, как они составлялись, и боялся ошибиться. Он стал искать людей.

Побывал во Владивостоке, Хабаровске, Комсомольске-на-Амуре, Биробиджане. В адресные столы этих городов он сдавал толстые пачки запросов, ответы же получал на один или два.

Вечерами в гостинице, тоскливо глядя в окно на дикие сопки, понимал, что успеха не будет и что бросить поиски ему мешает только стыд. «Крутил бы ты, дорогой, баранку, было бы лучше», — прочтет он кое у кого в глазах, когда вернется в райотдел, и в первую очередь у Кости Голубничего.

В Комсомольске от отыскал трех человек, в Хабаровске — двух, в Биробиджане — еще двух. Те, кого Портнов нашел, работали в свое время в лагере, где отсиживал Шелковников, но только один из них вспомнил, что в сорок четвертом с центральной вышки часовым из автомата действительно был ранен заключенный, которому хирург в санчасти удалил глаз.

Видеть этого заключенного свидетелю не приходилось.

Зато адвокат нашел человека, сказавшего о его подзащитном самое существенное.

— Уж если кто-то и был подстрелен часовым, то во всяком случае не Павел Петрович, — торжественно заявил адвокат, вручая Портнову документ. — Только не он. Я всегда это утверждал.

Документ был такой:

«Я Магомедов Гамзат из села Араканы Гербегильского района Дагестанской АССР даю настоящая справка о том, что я в 1944 году случайно познакомился с Шелковниковым П. П., и он мне рассказывал бил на фронте и бил ранен. Я ему спросил, в каких местах. Он мне показал правая глаза. Оказалось, у него правая глаза протез. Так удачний незаметний бил. В чем и даю настоящая справка».

«Случайно познакомился» Магомедов с Шелковниковым, как выяснил Портнов, в лагере, где Магомедов отбывал наказание за дезертирство.

Представляя эту справку, адвокат и произнес свою напыщенную фразу о том, что дело Шелковникова войдет в юридические анналы как образец судебной ошибки.

Когда Павел Петрович говорил с Портновым, он сидел спокойно, не мельтешил, взирал на Портнова с высоты какой-то одному ему известной правды, и видел его всего вплоть до замятинки на воротнике рубахи. Под его спокойным взглядом Портнова охватывала неуверенность в себе.

Арестованные, с которыми он прежде имел дело, если даже не признавали своей вины, то никакой загадки не представляли. Один их вид говорил, что они виновны. В их словах, взглядах, жестах, тоне ответов не было ни искренности, ни убедительности. Они сами чувствовали это и отрицали факты не столько для того, чтобы убедить Портнова, сколько для того, чтобы их показания были занесены в протокол.

Шелковников был иной. Он не просто верил, он знал, что его освободят. Знал и терпеливо ждал этого дня. С такой же основательностью, выйдя на свободу и вернувшись в конторку заведующего секцией салона «Модница», он примется за Портнова, как медведь из крыловской басни за хозяина. Единственный глаз Шелковникова выражал при виде Портнова откровенную жалость.

— Смотри, Николай Иванович, как бы эта одноглазая камбала тебя не проглотила, — предостерег Портнова следователь Кирюшатов. — Семен тобою недоволен.

В тот же день Окаемов вызвал Портнова.

— Я не прокурор, санкций на арест не даю и за следствием не наблюдаю. Но этим делом ты измызгал физиономию всему райотделу. Адвокат и родственники повсюду склоняют милицию, того и гляди в газету с тобой попадешь. Так что я тебе не приказываю, учти, а советую: заканчивай ты все это…

Каким образом заканчивать, он не сказал, но было очевидно, что одним способом: следовало быстренько прекратить дело.

А Портнов не прекратил.

Капитан Кирюшатов нашел нужным сообщить Портнову, что делом Шелковникова интересовался Володя Столбов из экономического института, дружок Семена. Владимира Столбова Николай Иванович не раз видел в райотделе года два назад. Столбов тогда числился в активных дружинниках.

Вслед за периодом невезения Портнову пофартило.

На его запрос неожиданно пришел ответ, который он, прочитав, поцеловал. Местный милицейский следователь отыскал бывшего начальника санчасти лагеря, крепкого, с отличной памятью старика, а тот, в свою очередь, назвал фамилию и адрес хирурга, оперировавшего Шелковникова.

Когда следователю начинает везти, ему сам черт не брат. Приходят вдохновение, ловкость, уверенность в себе. Умнее тебя в райотделе уже никого нет.

В этом состоянии подъема Николай Иванович производил в доме одноглазого обыск. Белый полутораэтажный особнячок был самым видным в переулке, стекавшем вниз по склону горы. Дом стоял на темени бугра и, к удивлению лейтенанта, таил позади себя на выровненной насыпной площадке небольшой, но ухоженный сад. Земля была мягко взрыхлена, деревья побелены, набухшие почки готовы были распуститься. У самого обрыва на бетонных сваях уместился гаражик из красного кирпича. Влез на эту шишку, надо думать, Павел Петрович не по великой нужде. Не для того ли, чтобы не иметь по соседству соглядатаев? Не исключалось, что и для свободного обзора жизни: он не чуждался отвлеченных мыслей.

Рослая домашняя работница загородила Портнову вход из коридора в комнаты, но Портнов ее не то чтобы отстранил, а пошел прямо на нее, будто перед ним никто не стоял.

На полу в гостиной лежали такие ковры, что по ним жалко было ступать.

Во время обыска, стоило Портнову положить документ или вещь не на свое место, как домработница сверкала глазами и с досадой совала бумажку или вещь туда, где они лежали прежде.

Кончилось тем, что Николай Иванович удалил ее в другую комнату, но она не могла там долго усидеть и с бурчанием вошла вновь, пытаясь искать что-то в коричневом из натуральной кожи чемодане. Но тут уж прорвало Портнова. Он подошел к ней и так на нее взглянул, что она тотчас вымелась на кухню.

Анна Сергеевна Шелковникова держалась с достоинством. Полуприкрытые холодные глаза, улыбка, застывшая на губах, словно сжатая пружина, выдавали решительный характер. Женщина умела держать себя в руках.

Дочка смотрела на лейтенанта и понятых с откровенной неприязнью. Так и хотелось ей сказать: «Милочка, не смотри так люто, испортишь смазливую мордочку. Даже понятые, молодые парни, и те отводят от тебя глаза».

Адвокат и многочисленные знакомые, такие, как Владимир Столбов, уверяли их, что дело вот-вот закончится и Павел Петрович вернется домой, а какой-то милиционер как ни в чем не бывало перетряхивал их вещи, бумаги, нагло вошел в кабинет Павла Петровича, куда им самим не было доступа, и перебирал содержимое стола.

Две трети времени, затраченного на обыск, Портнов посвятил изучению складской книги и товарных отчетов Шелковникова по салону «Модница».

Аккуратные стопки вторых экземпляров отчета с приложением лишних экземпляров накладных лежали в левой тумбе стола.

Портнов взял один из них и сопоставил приходную часть с накладными. Он мог бы взять другой отчет, но попался этот. Случайность? Конечно. Но не та, которая сваливается тебе в рот, как галушка в сметане Солопию Черевику, а та случайность, которую ты искал и выстрадал.

К отчету были приложены две накладные, каковых в приходной части отчета, как говорится, не значилось.

«Левый товар, — подумал Портнов и почувствовал стеснение в груди. — Левый… Левый… Левенький товарчик».

Стал рассматривать накладные. Подписи того, кто принял партию, и того, кто отпустил. Спокойные, без вывертов и нетипичных вариантов. Любая экспертиза подтвердит, что подписи подлинные. Одна принадлежала Шелковниксву, другая кладовщику швейной фирмы. В складской книге обе накладные также не были записаны.

Портнов еще целый час осматривал жилье одноглазого, не рассчитывая найти что-либо важное. Улики не кладут тебе под ноги так, чтобы ты о них спотыкался.

Супруга одноглазого несколько сникла, и ее собственную комнату Портнов осмотрел, можно сказать, в тишине.

Книжный шкаф был забит отечественными и заграничными журналами мод за полтора десятка лет. В углу, накрытая чехлом, стояла универсальная швейная машина, а в комнате дочери он только что видел ручную.

Достаток в этом доме, возможно, и начался со старенькой машинки, стучавшей по ночам при занавешенном окне. Если такой период и был, то во времена весьма и весьма отдаленные. Большой, словно пульмановский вагон, шкаф вмещал такое множество платьев и костюмов, что вряд ли у Шелковниковых оставалось время, чтобы шить еще на сторону.

В чистейшей небесной вышине над домом Павла Петровича реяла стая голубей, живших теперь без хозяина, на попечении соседа. Они ходили величественными кругами, притягивая к себе долгие взгляды с земли.

Когда отошли от дома в переулок, один из понятых, каменщик строительного участка, общительный малый с налетом еще не изжитых сельских примет, сказал:

— На него пять колхозников работают.

— Шесть. Прибавь эту здоровенную, что ходила за нами по пятам. Ручки и ножки, как у Петра Первого.

После этого обыска Портнов стал думать, что Шелковникова он дожмет, и даже пытался рассчитать срок, в течение которого сможет окончить следствие. А сегодня сюрприз: погиб Владимир Столбов.

Семен, конечно, с нетерпением ожидает вестей. Посылая Портнова на место, он не преминул напутствовать его словами:

— Ты там поаккуратней, голубчик. Как-никак отец-то профессор. Да и сам Володька… Ты же помнишь его.

Портнов сразу сказал себе, что посвящать Семена во все тонкости событий не следует. Портнов взял за правило открывать начальству все карты только при крайней нужде: не потому, что Семен Окаемов не разбирался в деле. Судьба начальства в том и состоит, чтобы воспринимать жизнь в концентратах: у него нет ни времени, ни сил входить во все тонкости вопроса. Оно судит по докладу, и все твои скороспелые планы заставит тебя же и выполнять. Показывать Семену дневник Столбова было бы преждевременным. Изучить его по всех тонкостях, понять и прочувствовать его занятый Окаемов был лишен возможности, а выполнять распоряжения Окаемова, отданные после поверхностного знакомства с таким документом, было бы для Портнова и мукой, и бесплодном тратой времени.