Лавровым открыл молодой мужчина в милицейском мундире. Елене бросилось в глаза его лицо — именно такое, какое должно быть у человека из милиции: отнюдь не тонкое, но и не грубоватое, а достаточно облагороженное службой и образованием. Беспокойно-красный околыш фуражки придавал его чертам выражение значительности. В руках у него Елена заметила папку.

В прихожей рядом с ним стоял представительный тучный мужчина в белом халате, по всей видимости врач.

Тут же в прихожей она увидела Столбова-старшего.

Елену поразил его вид. Густая грива торчала космами, крупная фигура согнулась, полы мятой пижамы были застегнуты криво, одна выше другой. К ее приглашению сюда он, видимо, не имел никакого отношения. Позвали тех, кто жил поближе.

Узнав, что Елена и Аркадий — супруги, лейтенант сказал вошедшему вместе с Лавровым рядовому, что надо еще одного пригласить, непременно постороннего, а Лавровы, коль уж вошли, должны остаться, таков порядок. Через несколько минут милиционер вернулся с лохматым, под битлза, мальчишкой лет девятнадцати.

— Ждите внизу у машины, — сказал старший, и милиционер ушел.

Лейтенант повернулся к ней и битлзу.

— Я следователь милиции, — сказал он. — Мною будет произведен осмотр.

— Вы, — он взглянул на Лаврову, — и вы, — он повернулся к лохматому, — приглашаетесь как понятые. Ходить по комнатам прошу только со мною. Вам разъясняются ваши права и обязанности. Вы можете… — Говорил он внятно, громко, ни к кому в отдельности не обращаясь. — Начнем отсюда.

Он бегло обвел глазами коридор, стены, серый, давно не натиравшийся паркетный пол и, внимательно глядя себе под ноги, медленно стал передвигаться по коридору в сторону кухни.

Здесь ждали только прихода понятых. Остальным уже было что-то известно.

Следователь остановился у двери в кухню и, держа руки с папкой за спиной, для того, наверное, чтобы непроизвольно не потрогать пальцами вещи, стал осматривать дверь, медленно водя взглядом снизу вверх, хотя на ней осматривать было явно нечего; задержался взглядом на дверной ручке, хотя она была самой обыкновенной дверной ручкой, как в квартире Елены и в квартирах других жильцов. Оттого, что он все это осматривал, вещи начинали казаться Елене особенными.

Он медленно исследовал взглядом пластину внутреннего замка с отверстием для ригеля, осмотрел скважину для ключа и, не входя в кухню, от порога перевел взгляд на неподметенный пол, на гору грязной посуды в раковине, на замусоренный стол с корками черствого хлеба и стаканами с фруктовой массой и косточками от выпитого компота.

Жена профессора уехала к дочери на Урал, как она часто делала летом, и мужчины запустили жилье.

От кухни следователь двинулся к ванной, но не вошел туда, а начал опять с двери. Для него, по-видимому, одинаково важно было отметить, остались ли в квартире какие-то одному ему понятные следы или нет. Пожалуй, более важным для него было именно то, что он не обнаруживал этих следов.

С того момента, как он подошел к двери ванной, Елена уже перестала следить за его взглядом и за тем, что он находил важным. В том, что в ванной горел свет, в тишине, стоявшей там, а главное, в особенном, скорбном взгляде Столбова-старшего, с каким он приблизился к приоткрытой двери ванной, она увидела то самое, ради чего была сюда приглашена.

Следователь открыл дверь ванной и остановился, загородив собою почти весь узкий дверной проем, но и в оставшийся просвет между ним и притолокой было видно, что над порогом ванной комнаты белеют голые ноги, не достигавшие пола.

— Понятые, подойдите, — хрипло и, как показалось Елене, излишне громко сказал следователь.

Парнишка и Елена приблизились.

Труп висел лицом к ним на бельевом шнуре. Лицо с закрытыми глазами было фиолетовым. По переносице ползала муха. Елена, почувствовав дурноту, отступила в сторону, заставляя себя смотреть на белую крашеную дверь ванной.

Она старалась не видеть того, что делают следователь и врач, но помимо своей воли отмечала каждое их движение. Врач, стоя почти вплотную к трупу, разглядывал и даже время от времени для чего-то надавливал пальцем голой руки (резиновые перчатки он держал в другой) на фиолетовые пятна, которыми была покрыта тугая кожа отекших ног; следователь, уперев в грудь папку с листом бумаги, писал какие-то слова по форме, нужной для его службы, и был чем-то доволен, делая все не торопясь, вникая в каждую мелочь, которая казалась ему важной, и обмениваясь при этом понимающим взглядом с врачом.

— Узел над ухом слева.

Врач кивнул в знак того, что отлично все рассмотрел.

Следователь Портнов и в самом деле был доволен тем, что случай оказался простым, и тем, что не оправдалось опасение, испытанное им по дороге, что он едет расследовать, возможно, убийство, которое потребует от всего райотдела целого месяца беготни, и кто знает, успешной или нет.

Теперь же, когда он увидел типичный для самоубийства узел над левым ухом, отсутствие на трупе следов борьбы, увидел, что покойного в этой квартире некому убивать, что умерший был сыном профессора и что вид хозяина соответствует тому, каким должен быть вид у человека на его месте, Портнов сделался спокоен. Отложив папку, он попросил врача обрезать веревку, а сам стал рядом с трупом, ожидая момента, когда веревка перестанет держать тело. Потом с легкостью принял грузное тело и мягко опустил его на кафельный пол, стараясь не показать натуги на лице.

Когда тело уложили на пол, Елена увидела, что врач, став на колено (нагнуться ему не позволяла полнота), делает что-то с веревкой, захлестнувшей шею трупа.

— Сохраните узел.

— Да, да, непременно.

Через минуту врач тяжело поднялся с колена и, выпрямив свою грузную фигуру в белом халате, подал следователю кусок бельевого шнура с большим утолщением посередине. Следователь внимательно и долго, даже излишне долго, разглядывал узел и веревку, а затем спрятал ее в наружный карман папки.

Потом врач стал ровным голосом и, очевидно, в установленных выражениях диктовать следователю описание позы, в какой был труп, стал называть одежду на нем, количество и расположение трупных пятен и то, в каких мышцах и хорошо ли выражено трупное окоченение. Все это понятые должны были слышать и видеть, чтобы в нужном месте и в нужном случае подтвердить.

Елена заставляла себя не слушать его слов, но от этого усилия ее слух и память еще более обострялись.

— Хрящи и кости носа на ощупь целы, слуховые проходы свободны, повреждений кожи в волосистой части головы не обнаружено…

Следователь Портнов считал нужным иметь на лице такое же, как у всех, выражение, но в самом деле не чувствовал при виде трупа ничего, кроме желания полнее и скорее провести осмотр. Теперь, записывая то, что диктовал ему судебно-медицинский эксперт, и даже забегая при этом записывании вперед, Портнов думал о новом этапе работы: о том, чтобы непременно найти записку покойного и этим поставить точку на всем осмотре. Хотя осмотр далеко не был закончен и предстояло обследовать еще значительную часть квартиры, Портнов отметил в себе тревожную мысль. Обычно самоубийцы кладут записки в карманы одежды или оставляют где-нибудь на видном месте. У этого при себе записки не было. Ее и некуда было положить: вся одежда его состояла из трусов и майки.

Старик на вопрос о записке сказал, что ни в комнате сына, ни в своей никакого письма не нашел.

И все-таки записку надо было искать, иначе примитивное самоубийство могло обернуться для Портнова тяжкой работой.

Он накрыл труп халатом, снятым с вешалки, и объявил, что переходит к осмотру комнат.

Он мог бы сразу попросить хозяина показать одежду умершего или его стол, где вероятнее всего было искать записку, чтобы потом, в продолжение всего остального осмотра, не мучить себя сомнениями, есть записка или нет, но решил, что это малодушно и что осмотр надо производить как обычно.

Впрочем, теперь дело должно было пойти быстрее.

Портнов, а за ним и остальные вошли в ближнюю к ванной комнату, наполовину занятую двумя книжными шкафами и письменным столом. Открытое окно выходило в отдаленную часть городского сада. Сквозняк надувал гардины парусом, бил тугой струей в лицо, вырывая из руки страницы протокола.

Портнов выдвинул ящик стола и взял первое, что лежало сверху — клеенчатую тетрадь.

Страница… Две… Три. Строчки ровные, четкие.

«Наверное, конспекты», — уверил себя Портнов.

Он не хотел признаться себе в том, что уже догадался, что тетрадь эта — дневник, боялся несерьезной суетливой радости, которая всегда готова обернуться неудачей.

Записи были полные, четкие: небольшая награда за постоянное невезение. Все это он еще успеет прочесть в спокойной обстановке, не торопясь. Сейчас он мог только перелистывать тетрадь, выбирая из нее то, что представлялось наиболее нужным для продолжения осмотра.

«Татьяна Шелковникова, — прочитал Портнов в одном из листочков, вложенных в тетрадь в самом конце, — это звучит как музыка. Вид ее праздничен. Она порхает в яркой цветной одежде, подобно тропической птичке. Аркадий хмурится, говоря, что сердечные дела следует перенести на период, когда колибри будет зачислена в институт. Хо-хо, парниша, у тебя вся спина белая! Многого хочешь.

Ее папаньку Аркаша окрестил Кутузовым. У него умное благородное лицо, но один глаз. Ему трудно уследить за нравственностью дочери: колибри названное качество ставит невысоко».

Написано в марте, за месяц до ареста Шелковникова.

Портнов с неприязнью сунул дурацкий листок в тетрадь.

Самое гадкое люди кладут тебе прямо под нос. В то самое время, когда Портнов считал, что в деле Шелковникова наметился благоприятный перелом, ему подкладывают под ноги эту арбузную корку. Может быть, смерть Столбова совсем не связана с делом Шелковникова, и скорее всего, что не связана (одноглазый уже почти четыре месяца как сидит), но Портнов-то будет думать, что связана!

«Ему трудно уследить за нравственностью дочери».

Дебил! Да от единственного глаза Шелковникова не ускользнет и малая мошка.

Портнов не раз замечал: стоит ему хоть на минуту успокоиться, стоит лишь подумать о благоприятном исходе поисков, как жизнь подносит ему сюрприз. В новой рубашке и галстуке — и прямо носом в лужу, как сказал бы участковый Тягниряднов.

Хлестнула дверь, захлопнутая сквозняком.

— Закройте окошко, побьет стекла, — сердито сказал Портнов, не поворачивая головы.

Елена торопливо заперла створки окна на шпингалет. Другое окно оставалось открытым, из него тянуло сквозняком.

В черном конверте из светонепроницаемой бумаги Портнов обнаружил фотографию, по всей видимости изготовленную в ателье: при хорошем освещении, с точной выдержкой, с ретушью. Татьяна Шелковникова рядом с Владимиром Столбовым смотрела уверенно, с чувством заслуженной победы. Она овладела своим счастьем и будет им пользоваться. Зато у Владимира Петровича Столбова вид был удивленный и растерянный, точно он еще не понял, что с ним произошло, и все еще надеется на то, что девица выпустит из своей цепкой ручки его локоть.

Портнов долго разглядывал снимок.

Бумаги он теперь перебирал с удвоенной осторожностью.

С той минуты, как Лавров бросил взгляд на листок в клетку и увидел там фамилию знакомой студентки, он понял, что оправдались все его худшие предположения и что все, что здесь делается, имеет отношение к нему. Сколько раз он предупреждал Владимира не входить с клиентами, которых они готовили в вузы, ни в какие иные отношения, кроме деловых. Сколько раз он ему говорил!

Наверное, существует таинственная сила, которая уберегла Аркадия от того, чтобы принимать от родителей абитуриентов какие-либо подарки, помимо обычной платы за репетиторство. Не одна же природная брезгливость и отвращение к низким поступкам удержали его от несчастья. Должна быть такая сила!

Глядя, как молодой милиционер вчитывается в записи, Аркадий испытывал телесную, как при болезни, слабость. Можно было сойти с ума при одной мысли, что Владимир, изливая пьяную душу, мог написать и о том, что обычно не доверяют бумаге.

Угрызения совести, о которых Владимир, вероятно, распространялся в дневнике, были бы для следователя манной небесной.

Неприятно большие, ловкие руки милиционера листали все новые и новые страницы. Надеясь уловить еще хоть слово, хоть небольшой намек на смысл того, о чем говорилось в дневнике, Аркадий продолжал остро глядеть через плечо следователя.

Вдруг милиционер обернулся.

— Как вас там… Уважаемый… Вы дышите мне в самое ухо.

Елена покраснела от стыда за мужа. Толстяк-врач и лохматый юнец повернули головы в его сторону.

Аркадий продолжал стоять в той позе, в какой захватил его милиционер, чувствуя, как по лицу густо разливается краска.

Глупец гибнет по собственной вине, а не потому, что такой вот милиционер может что-нибудь открыть. Человека губит страх. Страх заставляет его делать глупости, как глухого его глухота заставляет кричать. Не огонь гонится за бабочкой, а бабочка летит на огонь. Лавров дерзко посмотрел следователю в глаза, обвел взглядом комнату и, увидев у стены, напротив книжного шкафа, свободный стул, медленно подошел к нему и с достоинством сел.

Следователь повернулся к Лаврову спиной и вновь погрузился в изучение бумаг. Любопытство понятых и публики было Портнову не в диковинку.

Аркадий скоро почувствовал, что слабость в ногах и непроизвольная дрожь, которую он в первую минуту не мог преодолеть, проходят: наверное, от злости. О ткань карманов он незаметно вытер потные ладони, с независимым видом стал рассматривать блеклые стены, запыленную люстру, книжный шкаф, тисненые корешки томов.

Потом перевел взгляд на пушистый ковер, пропущенный под ножки книжного шкафа почти до самого плинтуса.

Ветерок из окна подсушивал испарину на лице.

Вдруг одна из створок сначала качнулась наружу, а потом с силой захлопнулась. Прямо под ноги Аркадию сквозняком смахнуло со стола милицейский бланк.

Лавров торопливо нагнулся, чтобы поднять его. Под шкафом у стены он увидел узенький листок. Его, наверное, тоже снесло со стола сквозняком, но, пожалуй, до того, как они вошли сюда, иначе листок сразу бросился бы в глаза милиционеру, а еще раньше — профессору. Его можно было заметить, только низко нагнувшись.

Аркадий с поспешностью поднял милицейский бланк и, подав следователю, вернулся на место. Не зная, куда деть глаза, принялся рассматривать острые носки ботинок.

Хотелось, чтобы милиционер подольше шелестел страницами, подольше не замечал бумажку, если уж невозможно, чтобы она совсем не попалась ему на глаза.

Лавров переменил позу и исподволь окинул быстрым коротким взглядом лохматого парня, врача, профессора, Елену, чтобы удостовериться, не замечена ли бумажка кем-либо из них.

Первые двое изнемогали от неподвижности и ожидания конца процедуры, профессор едва держался на ногах, а Елена с беспокойством смотрела на профессора, уже забыв о неловком поступке мужа.

— Вам лучше сесть, — сказала она.

Столбов-старший с равнодушным выражением опустился на поданный ему стул. Он и сам напоминал одну из вещей, находившихся в комнате: безмолвный и безучастный.

Лохматый парень томился: процедура длилась около полутора часов, а его перехватили на улице у парка, сказав, что он потребуется минут на пятнадцать.

Врач вставал и садился, подходил к окну, нетерпеливо поглядывая на опаленные сентябрем верхушки деревьев, вытаскивал из кармана белого халата газету «Советский спорт». Но читать ее здесь, в то время, когда в ванной лежал труп, было невозможно, и он снова совал ее в карман.

Бумажку под шкафом никто из них не видел.

— Покажите мне его одежду, — сказал следователь.

Аркадий боялся верить тому, на что надеялся. Следователь еще мог увидеть неприметный листок.

Хозяин осмыслил просьбу следователя, потом с трудом встал и шаркающей походкой направился к двери спальни.

Портнов пошел за ним, кивком пригласив с собою всех остальных.

Когда Портнов вслед за профессором скрылся в спальне, а врач и парень остановились у двери ее, Аркадий, выходивший из комнаты последним, не торопясь и, к своему удивлению, спокойно поднял листок и сунул его в карман пиджака.

Впрочем, Аркадий успел заметить, что листок исписан. Он присоединился к тем, кто стоял у двери спальни (спальня была тесной, в ней едва помещались кровать и шифоньер).

Надежда на то, что осмотр для него кончится хорошо, вновь вернулась к Лаврову и уже не покидала его в продолжение остальной половины процедуры. Он не смел радоваться, видя обескураженное лицо милиционера, который ничего, кроме двух старых театральных билетов и программы, в карманах выходного костюма Столбова-младшего не нашел. Правда, в повседневном костюме Владимира милиционеру подвернулась записная книжка, но Аркадий теперь уже смел надеяться, что и там следователь не откопает клада. Расписание лекций и семинарских занятий, десяток телефонных номеров, наспех записанный перечень предстоящих мелочных дел — вот все, что можно было оттуда вычитать.

Лавров имел представление об этой книжке. Владимир как-то листал ее при нем, отыскивая телефон знакомой студентки.

Лаврова уже не пугало то, что следователь вернулся в комнату Владимира и с удвоенным рвением продолжал копаться в бумагах, а затем обшарил комнату профессора и все укромные уголки квартиры.

«Ищи, ищи, Пинкертон, — думал Аркадий. — Я трус и паникер, я способен делать глупейшие промахи, но я не дам твоему мозгу новой пищи. Нет, не надейся, не дам. И посмотрим, сколько часов тебе придется листать пожелтевшие газеты в туалетной комнате. Листай, листай».

Чтобы видеть недоумение на лице следователя, он готов был простоять здесь до ночи, пока и следователь, и неповоротливый, как бегемот, врач не очумеют от духоты.

И удивительно, с какой самоуверенностью этот милиционер орудовал в чужой квартире под взглядами стольких людей. Ни смущения, ни растерянности. Только от следов эволюции никуда, милейший, не деться. Руки-то великоваты… Такие руки интеллигенту не нужны. Ищи, ищи. Даже Елену, как видно, очаровал. Она любит мужественных парней, которые делают гимнастику, умеют строгать, прибивать, чинить, благоустраивать, не боятся пьяных, регулярно выбивают ковры. Ищи, ищи…

Осмотр всей просторной профессорской квартиры, обставленной в современном вкусе: со множеством полированных, покрытых пылью шкафов, столов, стеллажей для книг, журнальных столиков, эстампов в медных рамках, со связками пожелтевших рукописей, пачками писем ученых коллег, пригласительными билетами на конференции и симпозиумы, авторефератами диссертаций с дарственными надписями, журналами с подчеркнутыми в оглавлениях статьями, начинающимися фамилией «П. Столбов», портфелями, папками, значками с эмблемами разных конференций, поздравительными телеграммами и открытками по случаю присуждения степеней, юбилейными адресами в красных папках, — осмотр всего этого не дал следователю Портнову результатов.

Составленный в конце осмотра документ Лавров слушал с преувеличенно серьезным и скорбным видом. Ничего драматического в документе не было. Следователь, заметно расстроенный, скороговоркой читал слова о том, сколько в квартире комнат и дверей, какая стоит мебель, о том, что труп висел в петле и что на нем были пятна. А потом все подписывались.

Беда свалилась неожиданно, как в оттепель с карниза пятого этажа на голову прохожего падает ледяной припай.

— Не могли бы вы вспомнить, кто принадлежал к числу друзей вашего сына? — спросил вдруг профессора милиционер.

На лице хозяина появилось выражение, означавшее усилие вспомнить то, что от него требуют, но имена и фамилии, видимо, не шли ему, и он жалко и виновато смотрел то на следователя, то на присутствующих.

И вдруг его взгляд остановился на светлой, отутюженной фигуре Лаврова и стал подниматься к его лицу.

— Вы… вы, Аркадий Васильевич, всегда говорили, что вы лучший друг Володи…

Ничего опасного в этих словах не было. Лавров уже приготовился вежливо, но с достоинством ответить, что всегда считал себя другом покойного, но степень их близости профессор сильно преувеличивает, как следователь неторопливо повернулся к нему и вперил в него долгий, изучающий взгляд, словно в человека, пойманного с узлом чужих вещей на лестничной площадке.

— Так это вы… Аркадий? — сказал он.

Удивленные взгляды присутствующих снова, как полчаса назад, обратились к Лаврову, как будто в нем была разгадка и того, что здесь случилось, и их длительного сидения в этой квартире.

Аркадий ждал, что беда раздавит его сразу, здесь, сию минуту, скорее не ждал, а, словно сбитый с ног пешеход, видел, что через мгновение по нему проедут тяжкие грохочущие колеса и ничто уже не в силах отвратить их.

Но колеса неожиданно замерли, остановленные чудовищной механической силой, и голос милиционера объявил:

— Вы получите повестку на следующей неделе.