Если утром Елена выходила без двадцати восемь, то бежала к остановке переулком, втискиваясь в троллейбус пятого или второго маршрута, и стойко сносила давку, зная, что через остановку, в центре города, троллейбус разгрузится и при удаче она сможет занять освободившееся место и даже перелистать тетрадь лекций, испещренных вставками и пометками: в конспект приходилось постоянно вливать свежие мысли.

Если она выходила на пять минут позднее, то бежала проходным двором на остановку автобуса или маршрутного такси. Этот путь был короче. Одолев проем в заборе (четыре доски были оторваны), она всего за минуту-две оказывалась на остановке. Вся штука заключалась в том, чтобы в узкой юбке перешагнуть нижнюю планку и не повредить при этом прическу о верхнюю. Автобус или маршрутное такси привозили ее к самым дверям экономического института без двух-трех минут восемь. Она еще успевала сдать гардеробщице тете Клаве пальто и шляпу и оправить перед зеркалом волосы.

Изредка выпадал наилучший вариант. Если муж бывал в хорошем настроении и сам убирал постель в диван, если он оказывался накормлен, как и предполагалось, к четверти восьмого и обещал вымыть посуду, Елена шла в институт пешком.

За день она уставала, как грузчик: не столько от работы, сколько от суеты и частых переключений с одного на другое. Особенно ее раздражала потеря тех минут, когда она чувствовала расположение к работе.

Стоило только разложить листки, как подходил какой-нибудь словоохотливый коллега, чаще всего Андрюша Крупкин или Мария Михайловна Любарская, и для начала спрашивал, что вынесено на заседание кафедры; узнав, не торопился удалиться, и приходилось выслушивать суждения об идиотском расписании, составленном заместителем декана, о несправедливом распределении нагрузки, о любимчиках и постылых.

Потом шла на лекцию. Два часа. Гляди в оба, чтобы тебя внимательно слушали. Как только потеряют нить доказательства, начнут зевать, писать записки, играть в «морской бой». То и дело шевели их, ни на миг не оборви контакт. Пускаешься на всякие хитрости, начиная от экскурсов в печальные события на недавних экзаменах, вплоть до рассказывания историй, чтобы удержать взгляд их на руке с мелом.

Кончилась лекция. В коридоре вдруг тебе говорят, что нужно дать заведующему кафедрой сведения о дипломных работах и продумать темы курсовых. Потом собрание кураторов групп, потом неожиданно являются представители завода, того самого, с которым у кафедры хоздоговор. И так каждый день…

Сегодня, придя домой, она не сразу взялась за карандаш. Сдвинув брови, сидела за столом у окна, глядя на поредевшую листву городского парка. Бумага перед нею была чистой, но мозг возбужденно работал.

Вернулась она к действительности, чтобы перевести дух. Доказательства росли одно из другого, множились, рождали новые и новые выводы, и не успевала Елена отмечать одни, как самосильно вспыхивали другие. Пропуская легко восстановимые звенья, она стала вновь покрывать лист малоразборчивыми крючками символов и прервала работу, когда узловые мысли были закреплены.

Упруго встав, Елена вышла из-за стола и мягко прошлась по комнате, потирая руки.

Перед нею на стене висел темный лик неизвестного святого. Когда закатное солнце освещало парк и комнату, взгляд его становился подозрительным и беспокойным. Супруг приобрел икону во время летнего путешествия по Архангельской области, она оказалась поддельной, но Аркадий не захотел ее выбрасывать, уверяя, что по манере письма икона мало отличается от подлинной. Елена подошла к святому. Сейчас он был осуждающе строг. Она повернула иконку лицом к стене.

В тот раз вместе с изображением святого Аркадий привез кустарную фигурку кота, стоявшего на коньке крыши рядом с красной, под цвет кирпича трубой. Елена, крадучись, словно кот был живой и мог убежать, приблизилась к шкафу, поднялась, не дыша, на цыпочки и, выпятив губы, стала дуть в деревянное ухо.

— Ага, не нравится, не нравится? — спрашивала она.

В селе их серый кот всегда отчаянно мотал головой, когда ему дули в ухо.

— Не нравится?

У двери послышался шорох. Елена обернулась. На пороге с газетой в руке стоял муж.

Она покраснела и, отвернувшись от мужа, пошла к столу.

На кафедре говорили, что она не стоит своего мужа, что она всем обязана ему с того дня, как он, тогда еще студент, приехал в деревню проводить математическую олимпиаду и увидел ее. Елена и сама знала, что это правда. Любила ли она мужа? Ее прошлое было окрашено каким-то радостным чувством, может быть, ожиданием любви и надеждой на нее, а может быть, и самой любовью. Пусть это чувство неожиданно скоро прошло, но кто знает, как долго оно должно было продолжаться.

Наука тоже дает немало радости. Может быть, больше, чем любовь.

Правда, первые шаги нечеловечески трудны. До кандидатской живешь в кредит. Вышла хорошая книга. Ладно, прочту потом, сейчас не до нее. Открылась выставка. Некогда. Соседи с рюкзаками за спиной пошли в лес за рыжиками и опятами. Не до грибов. Первый год на исходе, а у тебя набело ни страницы.

Приглашают в гости. Не могу, некогда. Живешь на частной квартире, а еще хуже — у свекрови. Ладно. Стерплю. Вышло из моды пальто, сшитое еще в студенческие годы. Вот защищусь…

Работаешь, как маньяк, одержимый психозом деятельности. Голова никогда не остывает от мыслей, даже ночью снятся формулы.

И вот свершилось. Защита позади!

Все отложенное навалилось на тебя. Ты делаешь его и обнаруживаешь в этом занятии огромное удовольствие. Оказывается, что то самое, в чем ты себе отказывала, и есть настоящая жизнь. И ты с радостью погружаешься в нее: в поездку за город, заготовку солений и варений, в завтраки, в новые платья, в хождение по гостям, в «пробивание» телефона, в расширение жилплощади.

Выбираются из трясины немногие. Не самые способные, а самые организованные.

Елена сидела за столом, не оборачиваясь, пока муж не ушел. Снова пробежала листки. Хотя прежнего восторга она уже не испытывала, решение и теперь казалось ей красивым. Аркадий на ее месте непременно стал бы переписывать черновик набело. Для продления удовольствия. Елена могла подавить эту слабость.

Звонок в прихожей прозвучал столь резко и неожиданно, что она не сразу поняла, что означает этот неуместный, пугающий звук. Осознав, продолжала сидеть за столом.

Аркадий встал из кресла и вышел в коридор. Скоро она услышала звук отворяемой двери и невнятный говор.

Через минуту муж позвал ее.

— У Столбовых с Владимиром что-то. Нам предлагают подняться.

В коридоре стоял милиционер.

Владимир был сын профессора Столбова, заведующего кафедрой математических методов анализа экономики, где она и Аркадий работали. Почему приглашают не только мужа, но и ее? Петр Иванович Столбов едва терпит Елену на кафедре, и если бы не Аркадий (он дружен с Владимиром), ей давно пришлось бы поискать иное место. Ее причисляли к союзникам доцента Густова, у которого с профессором тихая война.

Что могло с Владимиром случиться? Вчера Елена видела, как он шел по улице с Таней Шелковниковой, студенткой-первокурсницей. Татьяна одевается столь ярко, что об нее спотыкается взгляд каждого встречного.

Елена не сомневалась, что муж сейчас сгорает от желания узнать, что же стряслось с Владимиром.

Оглядев себя в зеркало и оправив волосы, Елена стала всовывать ноги в туфли. Вместе с раздражением Елена чувствовала и любопытство, и тревогу.