Ровно в девять Николай Иванович выглянул в коридор, но Лаврова там не увидел. Не было его и в вестибюле, и в правом колене коридора, где за круглым столом у окна, выходящего во двор, свидетели обычно ожидают вызова.

И вдруг, возвращаясь к себе, он едва не столкнулся с ним. Отутюженный Лавров стоял у двери кабинета. Выйти он мог только из комнаты Голубничего, расположенной в закутке, иначе Портнов заметил бы его.

— Проходите, Аркадий Васильевич, — сказал лейтенант, стараясь не встречаться с ним взглядом, чтобы ассистент не догадался, что Портнов понял, откуда Лавров только что вышел.

На этот раз допрос ничем не напоминал первый. Следователь интересовался только мнением Лаврова о причине гибели Владимира. Никаких иных вопросов не задавал. Как и прежде, около хмурого капитана сидел лихой лейтенантик с соломенными волосами и шептался с ним о чем-то своем. Казалось, он с того дня, когда здесь был Аркадий Васильевич, так и не уходил из комнаты, оставаясь на том же месте и на том же стуле.

Версию о том, что причиной гибели аспиранта Столбова могла быть неразделенная любовь, Аркадий Васильевич высказал не прямо, а подбросил ее следователю ненароком, чтобы тот разрабатывал ее, как свою собственную. Лавров даже как будто отвергал ее, но в то же время, словно нехотя, приводил довод за доводом в ее пользу и с удивлением отмечал, как складно и логично развивается его мысль, как заинтересовался ею следователь, с каким вниманием он слушает рассказ и тотчас, не прерывая Лаврова, записывает в казенный линованный бланк.

Рассказ Лаврова прервал телефонный звонок. Следователь не сразу снял трубку, а только тогда, когда закончил фразу.

— Да, Портнов, — сказал он.

Аркадию Васильевичу был слышен мужской голос в трубке, но слов разобрать было нельзя. Милиционеру сообщали какие-то неприятные новости. Он покусывал губы.

— А где же вы были со всем этим раньше? — ледяным голосом спросил он. — Акт ревизии я жду в следующую пятницу. В два. Не будет документа — пеняйте на себя. Придется спросить вас, чем вы занимались, пока все это разворовывали.

Сердито положил трубку. Сказать, что этого звонка Николай Иванович не ожидал, было бы не совсем точно. Он допускал возможность того, что Шелковников и на заводе мог найти доступ к ручейку материальных ценностей, но до последней минуты Портнов надеялся, что эта возможность не превратится в действительность: все-таки драгоценный металл, все-таки повышенный контроль, все-таки сигнализация и охрана.

Портнов поймал взгляд Лаврова, который радовался его расстроенному виду. Потребуется еще полчаса, чтобы этот слизняк поглубже залез в мешок, где его можно завязать. Ассистент пытался выдать за причину гибели Столбова вымышленную связь Владимира с неизвестной артисткой разъездного театра, скорее всего с Тоней, которую Столбов видел всего один раз. Уводил в сторону от какого-то гнезда. Николай Иванович торопился зафиксировать его показания, чтобы потом досконально разобраться, почему все это ассистент выдумал, одинаковый ли вариант распространял и какую выгоду преследовал выдумкой.

В ту самую минуту, когда Портнов заканчивал протокол, собираясь подать его Лаврову для прочтения, дверь в комнату открылась, вошли Семен и Голубничий. Кирюшатов и Семенихин встали, Портнов тоже нехотя поднялся.

— Сидите, сидите, ребята, я ненадолго. Чем занимаетесь?

— Мы с Сергеем Павловичем толкуем о Безменове, — сказал Семенихин.

— А вы, Портнов?

— Допрашиваю свидетеля из института.

— Очень любопытно. Ну и что же?

— Только начали.

— Ты слышишь, Константин Михайлович? Ну-ка, сядь и мне дай стул. Вы кем же там работаете? — спросил он Лаврова.

— Ассистентом на кафедре математических методов анализа экономики.

— Математических, значит… А вот скажите мне, что же это с Владимиром-то вышло? Зачем же он так?

Окаемов пододвинул стул почти вплотную к свидетелю.

— Я уже объяснял, что замешана, по-видимому, любовь.

— Вы знали эту девушку?

— Нет… Впрочем, видел один раз. Но она ли это, не смею утверждать. Зато Столбов много рассказывал о своем увлечении.

— А стоящая?

— Чрезвычайно привлекательная. Можно сказать, красавица. Владимир Петрович возил ее на мотороллере за город, он мне сам об этом говорил.

— Э-э-э, любопытно. Где любовь, там, как говорят, и напасть. Что же, до этой артистки у него, значит, никаких таких… Ну, связей, что ли, не было? Первая любовь, значит?

— Да как вам сказать…

Портнов с едва уловимой усмешкой взглянул на Лаврова.

— Да знаете…

— Ну что вы будто палочкой меряете: глубоко ли, не утонешь ли? Значит, были у него связи и до этой артистки? Кто же эти девушки… или там женщины?

— Вопрос, извините, деликатный.

— Ну вот что… Если я спрашиваю, то отвечайте как следует, фигли-мигли свои бросьте. Я ведь вам не враг и не собираюсь бежать к этим девицам. Они и сами лучше меня знают обо всем.

Николай Иванович перехватил взгляды, которыми обменялись растерявшийся Лавров и стоявший рядом с подполковником Голубничий.

«Не бойтесь. Семен Семенович вам добра хочет», — означал взгляд Голубничего.

Ассистент понял.

— Да, у Владимира Петровича были и раньше связи, и довольно длительные. С женой одного из наших преподавателей и…

— И еще с кем?

Лавров тревожно взглянул на Голубничего. Тот успокаивающе кивнул.

— …И с одной девушкой. Студенткой.

— И что же эти связи, они были с последствиями? Ну там, может, беременность или что?

— Точно не утверждаю, но думаю, что с последствиями.

— И с женой преподавателя, и с девушкой?

Лаврова вдруг резанула мысль, что милиционер едва не захлопнул его в западню. Он ощутил, что лоб и руки сделались влажными.

Старик тычет его носом в причину гибели Столбова, а он, будто трехнедельный щенок, вырывается, визжит, разбрызгивает пойло. Старик тянет его назад от обрыва, а он делает нелепые круги, готовый вот-вот свалиться вниз.

Отчего же ему самому не пришло назвать истинную причину гибели Столбова? Откуда явилось это затмение, эта дурацкая выдумка о чистой любви? Ведь милиционер отыщет эту Дункан, и она сразу скажет, что речь о ней, и что с Володей на мотороллере она ездила всего раз, да и то в сад к Людмиле, и что гражданин Лавров неспроста выдумывает. Людмила не только Елене, но и этой подруге, наверное, нажаловалась, что Лавров разносит небылицы. Аркадий Васильевич с испугом взглянул на густо исписанный протокол.

— Да, с обеими, товарищ подполковник, — сказал он, чувствуя, что ему вернули жизнь. — С обеими одновременно. Девушка лежит в гинекологическом отделении роддома, а Людмила Александровна, насколько мне известно от самого Владимира Петровича, собиралась родить.

Аркадий Васильевич видел, каким хмурым стало лицо следователя Портнова.

«Ага, сорвалось», — отметил Лавров.

— Когда я без вас, товарищ подполковник, обменивался мнениями с лейтенантом, мне казалось, что роковую роль во всей этой истории могла сыграть артистка. Теперь я склонен к более прозаическим выводам.

— О чем же тут думать? — сказал Окаемов. — Одна родит, другая беременна. Прощай институт, прощай уважение. Позор отцу.

— Да и самого бы из аспирантуры… А на октябрь защита.

Окаемов грузно поднялся.

— И вот что еще, — сказал он. — Благородство свое вы бросьте. Ведь придумали вы насчет артистки?

— Придумал, товарищ подполковник. Не хотелось такую грязь о товарище… Да и отца жалко.

— А может, и побаивались?

— Петр Иванович не позволит себе мелочные ущемления. Я об этом не думал.

— Не думали, ну и хорошо. Пойдем, Константин Михайлович. Пусть они тут без нас пошушукаются. С глазу на глаз — оно лучше.

Портнов посмотрел Семену вслед.

Покатая спина подполковника была туго обтянута тесной форменкой. Ложбинки между лопаток не было.

Кирюшатов взглянул на Портнова.

Чтобы записать новый вариант показаний Лаврова, потребовалось еще пятнадцать минут. Портнов изложил их вслед за первыми в одном протоколе. Ассистент стал препираться с ним из-за того, чтобы первый вариант исключить из документа.

— Зачем же? Мы логично объясним ту причину, по какой вам хотелось представить события в более мягких тонах. Уничтожать следственные документы не позволяется.

Лаврову пришлось поставить подпись под каждой страницей.

— Насколько я понял, это все? Я могу быть свободен?

— Разумеется. Если вас не затруднит ответить еще на несколько мелких вопросов. Вы совсем ничего не сказали о том, что готовили Таню Шелковникову в вуз.

— Да, Владимир Петрович занимался с ней по русскому языку и литературе, я — по математике. Мать уплатила нам по шестьдесят рублей каждому из расчета два рубля за час. Татьяна сдала вступительные экзамены на круглые пятерки. Очень способная девушка.

— А какова была у нее оценка по математике в школе? Вы же готовили ее по этой дисциплине и, видимо, интересовались?

Скрывать не имело смысла. Милиционер мог снять трубку и позвонить в школу или в институт.

— Если не ошибаюсь, удовлетворительная.

— А по русскому языку и литературе?

— Насколько помню, тоже удовлетворительная.

— То есть по главным предметам у нее были тройки? А каким же образом она всего за месяц сумела получить знания, которых не смогла приобрести за десять лет?

— Готовилась. Да и мои усилия…

— Я восхищен вашими усилиями. Но ведь она половину времени проводила в прогулках с Владимиром Петровичем. Когда же она занималась? Не вы ли хватались за голову, видя, что она забросила учебники?

Следователь с желчным лицом, сидящий наискось, с любопытством уставил на него взгляд. Белесый лейтенант поднял голову и исподлобья посмотрел на Аркадия Васильевича.

Лавров закинул ногу за ногу.

— Если Владимир Петрович отвлекал ее от занятий, то он, по-видимому, предполагал каким-то путем компенсировать упущенное время.

— А может быть, и компенсировал?

— Меня сегодня только и вынуждают строить предположения!

— Хорошо. Конкретный вопрос: не просили ли вы сами кого-либо из экзаменаторов оказать Татьяне помощь?

— Не просил и не знаю, просил ли об этом Владимир Столбов.

— Ну что ж, давайте зафиксируем.

Портнов быстро сделал в протоколе приписку и подал ее Лаврову. Аркадий Васильевич, не читая, быстро поставил короткую, с росчерком подпись.

Портнов посмотрел на одну из его прежних подписей, разборчивую, как в тетради по чистописанию, потом на последнюю, на две беспокойные буквы с хвостиком, и взглянул на Аркадия Васильевича.

Хотелось швырнуть милиционеру протокол в лицо. Видя, что милиционер делает на повестке отметку о времени прибытия и убытия, Лавров не стал его прерывать. Пусть потрудится.

Когда следователь заверил отметку штампом и подал ему повестку, Лавров сказал:

— Оставьте ее себе. Я в ней не нуждаюсь. — И пошел к двери.

Проводив его взглядом, Семенихин заметил:

— Криминальный тип.

Николай Иванович вышел в коридор, чтобы помешать случайной встрече Лаврова с кем-либо из свидетелей, которые вот-вот должны были появиться. Миновав коридор, выглянул на улицу. Лаврова нигде не было. Портнов вернулся к себе, взял, как предлог для разговора, два отказных материала и быстро вышел к Голубничему.

Ассистент Лавров сидел напротив начальника уголовного розыска и возмущенно о чем-то повествовал.

На звук открытой двери ассистент обернулся и, увидев Портнова, осекся. Голубничий тоже смешался.

— Вы заняты? — сказал Портнов. — Не буду вам мешать.

В солидном, раздавшемся вширь мужчине, который назвался Постниковым, не было ничего от Бена, описанного Столбовым в дневнике. Короткие ответы, официальные обороты речи, поглядывание на часы и на колхозную «Волгу», стоявшую под окном, нетерпеливое ожидание конца допроса — все это убеждало Портнова, что событие в институте его не волнует.

И тем неожиданнее было видеть, как из этого заместителя председателя колхоза вдруг высунулся прежний Бен.

Толчком к этому преображению была, пожалуй, реплика Портнова о том, что о друге он мог бы рассказать и более выпукло, чем рассказал.

— О друге? — переспросил Постников. — Это сам Столбов находил нужным быть подле меня и считать меня своим другом. Я же по его милости едва из института не вылетел.

Это была новая страница дневника… Не написанная Столбовым. На целине Столбову не по сердцу пришлись отношения Постникова с одной студенткой. Когда вернулись домой, Столбов попросил преподавателя Крупкина наведаться в коммунку.

Не без цели.

Андрей Мартынович выбрал время, когда Постников был в комнате не один, и нагрянул. Запасной ключ Крупкин взял у коменданта. Словом, пришлось девчонке одеваться. Бросил Постников ей платье. Она зашла за шкаф, а он встретил Андрея Мартыновича в трех шагах от порога. Встретил энергично. Крупкин вылетел в коридор и ударился о стену затылком. Постников запер изнутри дверь, положил две кроватные доски с балкона на балкон. Когда пришел комендант, в комнате уже не было посторонних и Крупкин не мог ничего доказать. Но синяк на физиономии, к сожалению, свидетельствовал не в пользу Постникова. И здесь он уже не смог открутиться. Заступился доцент Густов (в его кружке Бен был старостой). Постникова не исключили, а перевели на заочный. Диплом он получил на год позже Столбова.

Смотреть на улыбающегося Постникова — а рассказал он все это с улыбкой — было одно удовольствие. Его улыбка сразу вызвала у Портнова ответную.

— А девушку зовут не Ириной? — спросил Портнов.

— Ах, вот как! У вас на меня досье? Ну, ладно. Можете дополнить его. У нас двое детей, дочка четырех лет и мальчик двух.

— Она работает?

— Представьте, успевает. Экономист. Земляков приглашаем в гости. Ведь вы из Островков?

— Не я, родители, — сказал Портнов.

— А мы как только прочитали повестку, сразу подумали, что вы наш. В Островках все Портновы. Спрашиваю дедов — говорят, наш.

«Мир тесен», — подумал Портнов.

Еще одной страницей дневника Столбова мог бы стать рассказ о пойманном молодом беркуте. Постников неожиданно вспомнил этот эпизод, когда Портнов спросил его о жизни Столбова на целине.

Приволокли беркута, полузадушенного, в лагерь, привязали мягким электрическим шнуром за ногу к костылю, вбитому снаружи в стену барака. Ребята бросали ему на лист фанеры кто хлеб, кто кусочки мяса. От остального он воротил голову.

Один раз пришли гуси, разгоготались, шипят, вытягивают шеи. Но он и глазом не моргнет. Но когда они приблизились оскорбительно близко, беркут яростно распахнул крылья и рванулся. Если бы не шнур, то ближний гусак был бы убит. Гусей как ветром сдуло. С хлопаньем крыльев и гоготом они бросились прочь, роняя пух.

Владимир Столбов с усмешкой наблюдал за происходящим.

— Вот так и в жизни, — сказал он. — Разгогочутся гуси, шипят, а стоит уважающему себя беркуту прицелиться — и они врассыпную, хоть каждый из них и весит больше беркута.

— Ты, без сомнения, отводишь себе роль беркута? — спросил Постников.

— Ничего дурного в ней не вижу.

— А всем остальным роль гусей?

— Зачем такие далекие аналогии?

Людмила Александровна Крупкина вела себя с тихим мужеством, без истерик и слез. Она рассказала, что Павел Петрович Шелковников является соседом ее отца по саду. Весною он попросил найти для Тани репетитора по математике. Крупкина порекомендовала Аркадия Васильевича Лаврова.

А в августе приезжает из сада Андрей Мартынович (он закручивал там компоты) и радостно извещает жену о том, что Владимир Петрович привозил Татьяну на мотороллере в сад.

Супруг не упустил ни одной подробности события, начиная от фасона платья молодой соседки («в цветах, бабочках, глаза разбегаются») и кончая временем, в течение коего они вдвоем пребывали в домике Шелковниковых.

Рассказывая об этом, он аппетитно поедал яблоки апорт.

Андрей Мартынович рассчитывал на то, что с этого времени его отношения с женой станут лучше. Не стали. Напротив, только узнав, насколько ограниченна Татьяна Шелковникова, Столбов понял, какую женщину потерял. Его любовь к Людмиле Александровне стала еще серьезнее.

Столбов не просто вернулся к ней, а предложил развестись с мужем, сказал, что она по душе его матери.

«Когда ты с ней, ты становишься разумнее, — говорила мать. — Она возьмет тебя в руки».

После защиты Владимир вместе с Людмилой Александровной должны были уехать в Рязань, где ему обещали хорошее место в крупной организации Минстроя.

С перспективой на выдвижение. Там работал знакомый Петра Ивановича.

— Он тебя бросит в Рязани, — сказал Андрей Мартынович.

— Поздно, я жду ребенка, — ответила Людмила Александровна. — И я уеду.

А через день она увидела Андрея Мартыновича в парке с матерью Татьяны Шелковниковой. Дома она спросила мужа, о чем они шушукались.

— Скоро узнаешь, дорогая.

И она узнала.