Во вторник Портнов почти весь день провел на заводе, изучая вместе с ревизором документы. Утром женщина в нарукавниках с видимым удовольствием плюхнула перед гостями тома. Стол тотчас сделался серым от пыли. Ревизор тщательно помял лист бумаги и смахнул налет.

Главный бухгалтер, занятый обычной работой на бумажном конвейере, лишь изредка бросал на лейтенанта и ревизора снисходительные взгляды, показывая, что стойко снесет их визит, хотя мог бы противодействовать ненужной трате времени, но не считает необходимым: себе дороже.

Ревизор еще ничего не утверждал.

«Не исключены счетные ошибки. Все может быть».

Но почти в каждом отчетном периоде итоги шли с разрывом.

У Портнова заболело сердце.

«Впрочем, не все варианты исчерпаны, — думал он. — Контрольная выработка еще может показать повышенные потери металла в промывочных водах, растворах, шламмах. Разрывы еще могут закрыться».

В райотдел он вернулся в половине шестого и заметил в коридоре женщину с повесткой в руке. На Портнова она не обратила внимания, сосредоточенная на какой-то своей неподвижной мысли. Он быстро разделся и пригласил ее в комнату. Как он и предполагал, женщина оказалась той, кого Портнов сегодня вызывал, — матерью Владимира Столбова.

Заняв место напротив следователя, она старалась смотреть Портнову прямо в лицо и с напряжением вслушивалась в его слова, но, видимо, не все понимала. Лейтенант интересовался подробностями жизни Владимира в «последние месяцы.

— Впрочем, расскажите все, что считали бы для нас важным, — заключил он.

Рассказ о сыне оживил ее. Говорила она о рубашечках сына, о том, какой он подарил ей рисунок на день рождения в шестилетнем возрасте, какие у чего тогда были курчавые волосы.

— Что он вам рассказывал о своих отношениях с Людмилой Александровной? — спросил Портнов, отмечая про себя, что необдуманно-торопливо прибег к повестке.

— Да, да, она очень любит… любила Володю. Он был бы с нею счастлив. Она такая интеллигентная и отзывчивая. Когда иду с сумкой, всегда поднесет до самых дверей… Сходит в аптеку. Редактировала Володе рукопись…

— А зачем же он так поступил?

Столбова долго смотрела следователю в лицо. Опять ее возвращали к мучительному. Людям кажется, что сын сознательно причинил кому-то страдания.

— Поступил? Вы думаете, он сам поступил?.. Но с ним же это сделали…

Кирюшатов поднял голову, чтобы убедиться, слышит ли эти слова Портнов.

— Кто же? — спросил лейтенант.

Женщина укоризненно посмотрела на Портнова.

— Андрей Мартынович сделал.

— Каким же образом?

— Не знаю.

Сергей Павлович долго и пристально изучал ее черты.

— Вы, наверное, тоже думаете, что я нездорова? — спросила она, глядя то на Кирюшатова, то на Портнова. — Да, Петр Иванович одну меня не пускает. Я сама ушла… Но почему же Людмила Александровна говорит то же самое? Я расстроена, забываюсь и Володин голос слышу, но вы не сомневайтесь. Я несправедливо не скажу. Я сама учила Володю… Он ведь только на вид мужественный, а внутри ребенок.

— Значит, об Андрее Мартыновиче вы со слов Людмилы Александровны, а сами фактами не располагаете?

Ее взгляд снова сделался укоризненным. Хорошо, что она сюда пришла. Здесь ее сына считают способным жестоко поступить с родителями и с Людмилой.

— Но я же все видела. Андрей Мартынович у нас бывал. Украдкой он нехорошо смотрел на Володю, как будто подстерегал. Я боялась его и спрашивала Володю, в чем дело, но он только улыбался. А на женский праздник Володя мне все рассказал… о чувстве своем к Людмиле Александровне.

— Почему же сын не оставил письма?

Она с недоверием смотрела на Портнова.

— Как не оставил? Он не мог не написать. От меня его письмо скрывают.

— Кто же?

— Петр Иванович… А может, и вы… Все. Он непременно написал. Как же он мог не написать?

— Вы думаете, Андрей Мартынович один все сделал?

Наконец-то ей поверили.

— Людмила Александровна говорит, что он не один, а с какой-то женщиной. Володя ходил веселый и не знал, а они все подстроили… А он ничего не знал.

Домой женщину отвезли на машине.

Каменные русла улиц наполнялись торопливым вечерним движением. Люди шагали свободно и весело, полной грудью вдыхая прохладный осенний воздух.

Лейтенант испытывал досаду на идущих рядом за то, что они не остерегаются выползков, укрывшихся в порах жизни… А может, идущие надеются на него, Портнова, не подозревая, что в нем самом затаился червячок боязни за собственную участь? Лейтенанту даже показалось, что косые взгляды любопытных вызваны именно этим, хотя он знал, что эти взгляды всегда сопровождают милицейскую форму, будто ждут от нее чего-то необычного, сверхчеловеческого.

Собирались низкие осенние тучи. Портнов ускорил шаг, чтобы попасть домой до начала дождя.

Дома у Портновых произошли два события. Отдавили ногу ежу. Жена вытащила нижний ящик из шкафа, и, пока в нем копалась, еж залез в ту ячейку, куда ящик задвигался. Вставляя ящик на место, она пыталась с силой продвинуть его до конца, но он не продвигался. Она снова приложила силу, пока наконец не догадалась посмотреть, что ей мешало, и вытащила ежа. У него оказалась сломанной лапа и было, по-видимому, повреждено еще что-то.

Сергей отнёс его в ветеринарную клинику. О том, что случилось, Сергей доложил сам.

— Это не поликлиника, а кладбище. Лучше бы я сам его лечил. Врач говорит: «Его не вылечишь. У него перелом конечности и заражение крови. Мы его усыпим». А я отвечаю: «Раз вы врачи, значит, вы и лечите его. Вот вы понесете сына в больницу, а там скажут: мы его оставим и усыпим».

— Так, Сергей, нельзя.

— А ему можно? Раз он врач по животным, пусть и лечит. В детской поликлинике не усыпляют…

Зверинец Сергея по числу видов уменьшился вдвое. Остался только попугай Кузя.

Этот последний, пользуясь тем, что Сергей был расстроен кончиной ежа и забыл обо всем остальном, даже о толстой книге Брема, принесенной из библиотеки, раз за разом съезжал по рожку антенны телевизора, трепеща крыльями и роняя пух. Кузя был неопрятен, и если бы Сергей вдруг решил отнести его в зоомагазин или отдал Саше Муковникову, любителю живности, у которого времянка была заставлена клетками со зверьем, — все были бы рады.

— Ты, говоришь, грубо нельзя? А ты не видел, как в поликлинику болонку вели? Идет за хозяйкой, десять шагов пройдет, остановится, кашляет, скулит. Тетка не знает, как ее позвать, и говорит: «Сюда, сюда, Рома пришел». Это мальчик, хозяин собачки. Она бежит, смотрит на хозяйку, видит, что обманули, нет мальчика, легла и не может дальше идти. Из последних сил бежала. Хозяйка ее на руки взяла… Собачонку тоже усыпили… Это больница?

Второе событие было такое. Классный руководитель вызывал в школу кого-нибудь из взрослых: на уроке истории дурно вел себя десятиклассник Михаил. Он стоял перед Николаем, почти такой же рослый, как и старший брат, и, по всему, был не очень расстроен тем, что случилось.

— А что я ей такого сказал?

— Во-первых, кому ей?

— Ну, практикантке. Она у нас вела урок по истории. Она объясняла, а я добавил с места немного. Ну и все засмеялись.

— И что же ты добавил?

— Она сказала: «В своем памфлете он пригвоздил их к позорному столбу», а я добавил: «длинными гвоздями». Она сказала: «Молодой человек, выйдите в коридор». А я говорю: «Чему я в коридоре научусь?» Она еще громче. Я встал и пошел. За что она меня выгнала?

— Это все?

— У двери я сказал, что если пойду на улицу, то попаду под дурное влияние.

— Бронтозавр ты. Остряк-самоучка.

— Да он и не знает, что такое бронтозавр, — сказал Сережа, — кроме мачты, руля и кормы, он других слов не знает.

— Да? Бронтозавр — это симпатичное доисторическое животное. Понял?

— А как оно выглядело?

— Мы с ним в кино не ходили.

— У бронтозавра головенка была с кулачок, а туловище как у экскаватора. Понял? Мозга не было, одна корма.

— Ты вон смотри за своим Кузей. Он своей кормой след на газете оставил.

— Кузя глупый, — Николай строго поглядел на брата. — Он и оставил. А ты оставляешь, потому что считаешь себя слишком умным.

— Это он перед девочками. Перед Галькой длинной.

— А тебе-то что? Профессор… по мышам.

— А то, что ребята идут после уроков и говорят: «Твоего брата из класса выгнали». Понял? А у нас Николай где работает?.. Пойди покукарекай с голубятни, чтобы Галька слышала.

Сергей прокукарекал, смешно махая полами пиджака, словно крыльями. Маленькая Ольга засмеялась, потом снова стала строго смотреть на брата, а восьмиклассник Алексей, тот, который каждый свободный вечер прибегал к Николаю в райотдел, чтобы взглянуть, нет ли в его сейфе чего-нибудь нового из вещественных доказательств: пистолета, ножа, отмычки, — сказал Николаю:

— Ты в форме в школу не ходи. Пусть лучше тетя Нина сходит.

— А ты уж молчи, малолетний сыщик, — проговорил Михаил, поворачиваясь к Алеше. — Сам окно мячом разбил. Кто за тебя вставлял стекло? Не я?

— Так я ж нечаянно…

Жена в семейный суд не вмешивалась.

Человек вечером, стоит ему прийти домой, раздеться и поужинать, уже не выйдет из дома. У него уже нет сил заставить себя вновь одеться и куда-то идти, обещай ему самое интересное зрелище. Он включит телевизор или возьмет книгу и мирно дремлет, объятый истомой. День взял его всего. Экран телевизора, тоскливая мелодия скрипки, полутьма в комнате, россыпь белых огней за окном, перед глазами десятки книжных корешков за стеклом шкафа. Тишина.

Ужин был позади, посуда вымыта (Алеша мыл, Ольга вытирала).

— Не за генеральную ли уборку ты взялась на ночь глядя? — спросил Николай жену, которая тщательно сметала мокрым веником пушинки с дорожек на полу, вытирала пыль со шкафа, зеркала, с подоконников, расправляла гардины, протирала влажной тряпкой листья цветов.

Сергей с Михаилом в своей комнате расставляли на полках разбросанные по столам книги и журналы, собирали из-под столов кеды, спортивные ботинки, гантели.

Алеша и Ольга навели в своей комнате порядок быстрее других. Они убрали из-под ног портфели под стол, повесили форму и галстуки в шкаф.

— К нам сегодня гостья придет, — сказала жена.

— Кто же?

— Та самая, у которой недостача. К тебе. Посоветоваться. Она уже погасила недостачу. Отец у нее железнодорожник. С матерью приехали с какой-то станции и привезли. И не подумаешь, что у таких могут быть деньги. Вытащили, девчата говорят, из дерматиновой сумки, все по десятке, и уплатили.

— А зачем же она теперь?

— А кто ее знает? Директор ее и не собирается увольнять, отпуск дал — ищи свои денежки.

Двери комнат были открыты, и, таким образом, все семейство Портновых слышало разговор и ждало прихода растратчицы.

Когда раздался звонок, первым побежал открывать Алеша.

Растратчица была миловидная девушка лет двадцати трех, одетая с неброским изяществом и весьма скромная на вид. Она поздоровалась со всеми, сняла с себя мокрый плащ, туфли.

Алеша дал ей огромные старые тапочки Николая, и она сделалась в них как кот в сапогах. Мокрый плащ ее и косынку повесили у двери на вешалку. На пол с них капала вода.

Из двух дверей на нее смотрели шесть глаз, а детектив Алеша как вошел в большую комнату, так и остался в ней, не отрывая взгляда от вошедшей.

— Вам, наверное, Нина Федоровна говорила?.. Я не займу вас долго. Вот. — Она вытащила два или три отпечатанных на машинке листка, скрепленных металлической скрепкой, и подала их Портнову. — Это акт ревизии. Вы, пожалуйста, почитайте, а потом…

— А приложение есть? — спросил Портнов, стараясь не выдавать раздражения. Раз уж пришла, нужно было поговорить. — Сличительная ведомость, акт инвентаризации?

— Да, конечно, но я думала, что вам не потребуется.

Она раскрыла сумочку и подала Портнову написанную карандашом на нескольких листах опись натурных остатков тканей и один листок результатной ведомости. Товар в отделе учитывался суммарно, в ведомости была одна строка — сумма входящего остатка, приход и фактическое наличие. И, конечно, итог. Недостача рб 3000.

Портнов начал читать, ощутив привычное желание проникнуть в суть цифр.

Нужны были счеты.

— Пойду пробью, — сказал он и вышел в детскую. Ольга, пользуясь предлогом и делая вид, что ее рабочее место заняли, взяла свою тетрадь по математике и с авторучкой в руках вошла в большую комнату. Она хотела получше рассмотреть тетеньку, которая берет чужие деньги.

— Ну иди, иди сюда, — улыбнулась гостья совсем так, как улыбается классный руководитель шестого «Б». — Иди. Не бойся. У тебя зубы не болят? Нет? Тогда я тебе шоколадку дам. — И подала Ольге огромную «Аленку», к которой Ольга не могла не протянуть руки, сколько ни боролась с собою. — Ну покажи свою тетрадь, — сказала гостья, продолжая улыбаться. — Ага, алгебра.

— Одна задача не вышла. Я просила тетю Нину, у нее тоже не вышла. Теперь Михаилу нужно.

— Михаил этот? — спросила растратчица, глядя с улыбкой на стоявшего у раскрытой двери Сергея.

— Нет, это Сережка. Ему некогда. Ему книжку на два дня дали. Вот такая толстая. Брем называется. А Михаил в той комнате. Он сочинение пишет.

— А тебе спать не пора?

— Я в десять ложусь, а сейчас восемь. Мне еще два урока учить. Я в бассейн ходила.

— Давай я посмотрю задачу.

Она полистала тонкими хорошенькими пальчиками тетрадь, нашла задачу, вытащила из сумки блокнот и карандаш, но он оказался сломанным. Оля подала свою авторучку. Растратчица стала быстро-быстро писать.

— Ответ у тебя есть? Неси пока.

Ольга принесла задачник и стала на одной из последних страниц искать ответ.

— Вот этот.

— Ага, сошлось. Эта задача на сокращенный квадрат суммы.

— А я по полному решала.

Николай слышал в раскрытую дверь, как хозяйничает в большой комнате гостья.

— Как тебя зовут? — услышал он.

— Ольга.

— Ты, Оля, иди задачу переписывай и свои уроки делай, а мы вот здесь телевизор посмотрим. Сегодня третья серия. На вот…

Растратчица вырвала из блокнота лист с решением.

— Вы антенну поправьте. Кузя по ней ездил и сдвинул. А то полосы поперек будут.

Только тут гостья разглядела присмиревший комок перьев на одном из рожков антенны.

— Это Кузя?

Сергей подошел с хмурым и строгим лицом, забрал попугая и сунул его в клетку на шкафу. Разговаривать с растратчицей он не собирался, Алексей — тоже.

Для Михаила она вообще не существовала. Он писал сочинение по роману Л. Толстого. Жена с преувеличенной поспешностью бросилась включать телевизор и поправила антенну.

Николай пробил на счетах постраничные итоги описи остатков, просчитал заново количество товарных единиц, подбил общий итог. Ошибок в акте инвентаризации не было.

Он стал внимательно, слово за словом, вчитываться в акт документальной проверки. Все в нем было по форме, все реквизиты соблюдены. Движение было взято от инвентаризации до инвентаризации, остатки выверены, материально ответственное лицо при ревизии присутствовало. Недостача была фактом.

Он вышел в большую комнату. Телевизор выключили.

— Может быть, у вас на кого-нибудь в бригаде подозрение?

Она мягко улыбнулась.

— У меня все девочки хорошие. Никто не возьмет.

— А каждую ли вы фактуру проверили?

— Каждую. Я называла сумму, а Фаина Иосифовна крыжила по ведомости. Ни одной не пропущено.

— А как вы отпускали товары в отдел продавцам?

— Они себе в тетрадь записывали, а я себе.

— Вы произвели сверку?

— Нет. А зачем?

— Это один из способов искать ошибку. Если товар исчез, то вы будете знать, откуда — из отдела у продавцов или из вашей кладовки. Может случиться, что в вашей тетради партия записана, а в их — нет.

— Этого не может быть.

— Тогда второй вариант. Вы с базы получили, а в отдел не передали. Не будет записи. Тогда можно будет знать, на каком отрезке движения разыскивать товар. Возможно, на базе недополучили или что-нибудь с фактурой… Может, деньги вместо товара на базе взяли.

— Об этом я не подумала.

— Кто вам все выверки делает?

— Фаина Иосифовна.

— Я бы посоветовал вам другого человека.

«Она слишком много болтает», — хотел он сказать.

— Кого же?

— У вас в ревизионном отделе есть бухгалтер, Владимир Иванович, тот, что на «Москвиче» с ручным управлением ездит. Попросите его. А еще сверку взаимных расчетов с базой «Текстильторга» сделайте. При сверке часто выявляются ошибки. То в таксировке, то в наименованиях, а это, сами знаете, в конечном счете сумма. Цены проверьте. Может быть, метраж верно указали, а цены ткани по одной-двум позициям занизили. Вот вам и три тысячи.

— Но мы же с этикеток.

— Это все верно. Вы еще раз.

Жена смотрела на Николая внимательным, недоверчивым взглядом.

«Часа за прилавком не стоял, а советы подает».

— Вы не забудете? Первое — сверка тетрадей, второе — цены, третье — расчеты с базой.

Гостья, как все успели заметить, повеселела. Чувствовалось, что в другое время и в иных условиях она живая и деятельная.

— Я хорошо запомнила.

Портнову было приятно смотреть на ее милое живое лицо.

Гостью скорее всего обманули на базе, или продавцы растащили товар из отдела. Доверчива. Выползки подстерегли ее, как и Владимира Столбова.

— Если не найдете ошибки, я сам забегу к Николаю Ивановичу взглянуть на таблицы.

Сейчас девушка должна была спускаться в своих туфельках в темноте по мокрому бугру. Найдет ли она ступени? Там в одном месте подмыло камень, и он сполз.

— Нина Федоровна, может, мы проводим ее? — неожиданно спросил Николай.

— Я и сама хотела предложить. У нас на этих буграх совсем темно. Нам бы давно следовало отсюда куда-нибудь… Всего месяц, как газ провели, а то все из баллона.

— Конечно, я знаю… Я вот на частной квартире у старушки. У нас вообще нет газа.

«Не растратчица, а горе», — усмехнулся про себя Николай.

Подошел Михаил и подал домашнее сочинение. Николай коротко взглянул. Первая половина следовала за учебником, во второй, вполне самостоятельной, Михаил указывал Л. Н. Толстому на его идейные заблуждения.

— Вот до сих пор — перепиши, а отсюда — подожди, пока вернусь. Поговорим.

По лестнице гостья спускалась ловко и быстро. Жена ступала неторопливо, с осторожностью. Ее вынужденная полнота уже бросалась в глаза. Потом поднимались на другую гору. Здесь лестница была удобной, с ровными широкими ступеньками и площадками. Вдоль перил высились деревья. Их ветви с обеих сторон нависали над лестницей. Когда их задевали, с них падали на одежду, лицо, за воротник тяжелые капли.

Они поднялись к старинной церкви, где теперь был какой-то склад. За крепостной громадой церкви открылись приземистые петровские казармы, а между ними просторный булыжный плац, обсаженный в две шеренги тополями.

В трехстах метрах, за старинными переулками и за глыбами новых серых зданий, сверкала огнями главная улица.

— А я и не думала, что вы живете так близко от центра. Я шла в обход, снизу. Целый час потратила, — сказала растратчица, довольная тем, что выбралась на ровное место и неожиданно вышла на широкий проспект.

— Очень вам благодарна. У меня такая строгая хозяйка. После десяти не разрешает задерживаться. Я поеду.

— А мы, может, в кино сходим, Нина Федоровна? А ребятам позвоним из автомата?

Супруги Портновы пошли к переходу через улицу, девушка — к остановке автобуса.

После дождя город меняется. Черные тротуары блестят, отражая цветные огни витрин, лучи автомобилей, автобусов, тени деревьев, людей; мокрая зелень сверкает; запах удивителен; дождь смыл с листьев налет, и они словно родились заново; на ветках блестят тысячи украшений-капель, освещенных сверху ярким светом фонарей. Виден второй город — живущий в черном асфальте, там тоже витрины, автомобили, колеблющиеся тени людей, световые столбы и красные пятна, бегущие за автомобилями.

Люди на улице были не прежние, каких Портнов видел два часа назад, возвращаясь с работы. Эти шли медленно, наслаждаясь воздухом и видом города, живущего в асфальте; эти впитывали красоту улиц и вечернюю тишину.

Они окунулись в толпу.

На перекрестке стоял постовой Челищев, делая вид, что не замечает у себя под ногами отраженного таинственного города, хотя удвоенные мокрым асфальтом образы жизни волновали его, как и других, и делали крестьянское лицо постового особенно мудрым. Он окидывал протекавшие толпы сочувственным взглядом, готовый к ответному шагу на любую попытку причинить, вред толпе в целом или ее отдельным единицам. Но ни физического, ни морального вреда его глаз не отмечал.

— А ты знаешь, мы становимся старыми, — неожиданно сказала жена, провожая взглядом фигуру растратчицы.

— А вот я сегодня на работе вспомнил, как мы с тобою в четвертом выпускали новогоднюю газету, и мне показалось, что мы все еще прежние, — улыбнулся Николай. — Помнишь, как ты муфту забыла?

— И ты помнишь?

Жена улыбнулась и похорошела.

Портновы приближались к стеклянному кораблю кинотеатра.