Афанасий Петрович Густов сознавал, что теперь даже самые мелочные столкновения его со Столбовым высекают искру.

Конфликт из-за сына отставника произошел сразу после того, как проводили на пенсию проректора Сорокина, а на его место назначили одного из деканов.

События, как это часто бывает, после долгой спячки забили ключом. Ректору подсказали сверху (там у Столбова была рука), что на свободную должность декана Петр Иванович, без сомнения, наиболее достойный кандидат. Ректору удалось выговорить немалую уступку. Столбова оформили на эту роль временно.

«Не повредит, знаете. Посмотрим, как впишется, как покажет себя».

Впрочем, никто не сомневался, что воздвигнутый Панкратовым заслон Петр Иванович собирается взять штурмом.

Не успел Столбов сесть в новое кресло, как ушел из института заместитель декана. Ему предложили место с повышением.

К удивлению многих, Петр Иванович великодушно предложил Густову исполнять обязанности замдекана. Больше всего он удивил этим Густова. Сказать, что Столбов сделал это из соображений политики? Какой же? В конце концов Густов ведь мог и закрепиться на должности, и тогда они снова оказались бы в одном мешке.

Цель держать Густова всегда под рукой, на виду? Вряд ли. К не меньшему удивлению друзей и недругов, Афанасий Петрович отказался принять этот дар. После десяти лет такой же лямки на заводе начинать с зама было слишком поздно. Тому, кто собирался осмыслить то, что накопил, суета была противопоказана.

— Только временно, до подыскания человека, — сказал он Столбову.

Так они оба и пребывали в положении временных, а старик Панкратов выжидал, не без тайной надежды на естественный отбор.

Сын полковника, лоботряс и бездельник, разлагал Густову ребят, но еще больше пакостил другим преподавателям. У Лавровой как-то увел с семинара больше половины группы с самого ответственного занятия, бахвалился, что эта фифа трояк поставит, куда она денется.

Женщина лезла из кожи вон, чтобы успеваемость в группе была не хуже, чем у других, не хуже, чем у того же Крупкина, который как член приемной комиссии отобрал себе лучших ребят, ей же достались средненькие. И вот в то время, когда многие из них начали выбиваться из заурядности, хлыщ стал подтачивать ее труды.

На лекциях и семинарах Густова он вел себя не лучше.

Он не выполнил и трети заданий, не был на половине семинаров, а на лекциях играл в «морской бой».

Афанасий Петрович с наслаждением поставил ему «два».

Когда лентяю выставили на экзамене такие же оценки Лаврова и Козлов, наглость его не уменьшилась.

— Перетопчемся, — сказал он ребятам.

— Работа экономиста для него слишком трудна и кропотлива. Я буду готовить приказ об отчислении, — заявил Густов.

— Конечно, конечно, — согласился Столбов. — Когда подготовите, покажете мне.

Спустя четверть часа Густов принес приказ. Столбов прочитал.

— Неплохо бы показать ректору.

Показали.

— А вы, собственно, зачем пришли? — спросил многоопытный Панкратов. — Разве студент номенклатура ректора? Я соглашусь со всяким вашим решением, но принимайте его сами.

— Да мы… мы хотели сказать, Григорий Петрович, что он не так уж… что, пожалуй, можно было бы и оставить его. Выдать ему последний предупредительный звоночек. Как вы думаете?

Густов вытаращил глаза.

Когда вышли от ректора, Столбов сказал:

— Поверьте, дорогой Афанасий Петрович, так будет лучше. У меня опыт. А сын и отец пусть пока думают, что приказ мы подпишем. Придут к вам, разумеется, просить, и вы объявите, что последний раз прощаете.

Во время этого последнего «китайского» предупреждения сын полковника смотрел на Афанасия Петровича отмороженными глазами и говорил, что не мыслит своей жизни без экономической науки.

Папаша тоже явился, делая вид, что судьба сына в руках Густова, хотя преотлично знал, что приказ никогда подписан не будет.

Это случилось в январскую сессию. А в июньскую бездельника все-таки выставили из института. Он попал в вытрезвитель.

Другой сноп искр вызвала история с дипломницей.

Она училась на заочном отделении и попала в группу дипломников Столбова по просьбе бывшего проректора Сорокина. Когда же Виктор Викентьевич ушел на заслуженный отдых, Столбов сразу поставил вопрос о ней, как говорится, ребром.

— Среди присутствующих найдется не один педагог, более опытный, нежели я, но если никто из вас не даст согласие стать ее руководителем, я вынужден буду просить декана заочного факультета отчислить Беломытцеву из института. Она не умеет высчитывать даже проценты, а мне, представьте, заявила, что я не наблюдал уборки картофеля и потому не в состоянии понять ее таблицы.

Афанасий Петрович переглянулся с Алексеем Замаховым.

— Я возьму ее, — сказал Густов.

Проценты она действительно высчитывать не умела. В ее таблицах обнаружилась масса арифметических ошибок, но сами таблицы были не столь глупы, как показалось Столбову.

После десятилетки она работала бригадиром овощеводческой бригады, а потом переехала с мужем в город.

Ее рассуждения поражали порой здравостью анализа.

Лаврова взялась бегло пройти с нею школьную математику и скоро добилась того, что женщина высчитывала проценты в уме. Ошибки в таблицах тоже исчезли. Труднее удавалось приглаживать ее сельский выговор.

Поднимаясь по лестнице то к Густову домой, то к Лавровой, дипломница раза два сталкивалась с Петром Ивановичем.

— Ему бы хвост, он бы самого себя по бокам настегал, — говорила она Густову.

Афанасий Петрович взял ее с собою в Островки, чтобы на материалах колхоза пополнить вторую главу. В Островках еще в прошлом году начали механизировать сортировку и погрузку. Любопытно было сравнить затраты на один центнер при ручных и механизированных операциях.

Густов со студентами приехали в колхоз немного раньше с расчетом оборудовать несколько классов недостроенной школы под жилье: тянули электропроводку, стеклили окна, красили полы, рамы, двери, завозили раскладушки и постель.

Перед самым выездом ребят в поле пришли зампред Постников и директор школы, грузный мужчина на протезе. Они ни о чем не просили, только сказали, что если не уложить до начала дождей двести метров газовых труб, школа в этом году сдана не будет.

— А на сколько гектаров вы нам урежете площадь уборки свеклы? — спросил Замахов.

— Алексей Ильич, вы нечетко формулируете вопрос. Что значит урезать? Скажите прямо: сколько разрешается погубить свеклы? Она же уйдет под снег, — ответил Постников.

Решили бросить пятнадцать человек на изолировку труб и рытье траншеи, а рабочий день остальных удлинить на час.

Погода стояла сухая, солнышко еще пригревало, и работать было одно удовольствие. Только бы выхватить свеклу до дождей. Уж кому-кому, а Густову было известно, как убирать свеклу в осеннюю слякоть. Пока мать не дала ему образования, свекла кормила и его, и ее, за свеклу платили деньги, за нее выдавали сахар.

Десятиклассник-тракторист старательно подпахивал рядки, студенты вытаскивали корни за могучую ботву, обивали с них землю и сносили в кучи, где три колхозницы обрезали мясистую зелень ножами.

В колхозную столовую ездили на открытой машине, сидели в кузове на подстилке из новой соломы. На ухабах проселка нещадно подбрасывало. Крайние держались за борта, а те, кто был в середине, валились друг на друга, девчонки визжали, ребята обхватывали их и не отпускали, пока не получали по рукам.

Обедали с волчьим аппетитом, почти все просили добавки. Девчонки боялись, что располнеют на щах с курятиной и картошкой, и по утрам обмеривали талию поясами от платьев.

Вечером те, у кого оставались силы, шли в клуб и танцевали под радиолу или смотрели стародавние фильмы, которые привозил на своей пропыленной автомашине колхозный киномеханик, а те, кому колхозная работа была в новинку, валились на раскладушки и спали до утра без задних ног. В субботу и воскресенье за крайним порядком на выгоне слышалось бренчанье гитары и недружные хриплые голоса. Молодежь на выходные притекала из ГПТУ, со строек, с Батыя (так называли здесь расположенный в двадцати километрах металлургический завод; говорили, что он был построен на том месте, где стояли кибитки хана Батыя).

О тех, кто приезжал с Батыя на субботу и воскресенье, Замахов сказал, глядя с балкона вниз:

— Не жалей, Вениамин. Пустые люди. Легкая фракция.

Сидели в новом двухэтажном доме колхозных специалистов в просторной квартире Постникова, ожидая, когда Ирина Сливкина (она сохранила свою фамилию) накроет на стол.

Лаврова приглядывала за ее двухлетним мальцом, который настойчиво потчевал сибирскую кошку капустой.

— При чем здесь легкая фракция? — горячился Постников. — Ты же экономист, а рассуждаешь как дилетант.

Лаврова стала доказывать, что человек многому научится у машин.

— Скучная в том веке будет жизнь, Елена Николаевна.

— А в этом веселая? Много ли вы сегодня из траншеи земли выбросили? Мы вон с Ириной до сих пор помним, как месили раствор на целине. Припоминается, и вы там были.

— Ну он-то всего несчастных двадцать дней, — сказала Ирина, подавая жаркое.

— Двадцать пять.

— Пусть двадцать пять, но в роли наблюдателя. Опекал Столбова.

— Прошу точнее, не опекал, а держал на поводке, чтобы не резвился, не выплачивал «сухие» и т. д.

И тут беседа перекинулась на темный случай с Владимиром Столбовым. Ирина и Елена склонялись к мысли, что Владимир запутался в женских юбках. Вспомнили его связь с женой Крупкина.

— А вы знаете, ведь Крупкин недавно сидел вот за этим столом, — проговорил Постников, улыбаясь во всю свою добродушную физиономию. — Точнее сказать, я сам его сюда затащил, как только узнал, что он приехал с институтскими. Можно сказать, для формального примирения. Вы ведь все помните, что на четвертом я его оскорбил действием. Он неделю ходил с синяком. За бутылкой портвейна он признал, что любопытство его в прошлом было не совсем уместным. Подбил меня на эту гадость, говорит, Владимир Петрович. Ситуация была такая, не мог я отказаться. Кандидатскую писал, а папаша его — руководитель. Я знаю, говорит, меня тогда никто не жалел, а Владимир Петрович даже насмешничал. Он шутник был.

— Ходят слухи, что Петр Иванович уговаривает Людмилу Александровну перейти жить к ним. Хочет воспитывать будущего внука.

— Тогда Андрею Мартыновичу придется уезжать.

— Уезжать! — воскликнул Вениамин. — Тогда вы его не знаете. Он терпелив. Ох, как терпелив! Он еще возложит цветы и на могилу самого Петра Ивановича. По крайней мере, я ощутил в нем это желание.

Густов был рад уехать из города в дни милицейских опросов. Столбов уже косился на него за то, что следователь вызвал первыми именно Густова и его друзей.

От постоянных стычек угасали минуты рабочего настроения. Неприятнее всего было ожидать очередную занозу. Вонзить в Густова крупную смертельную шпильку Столбову не позволял из административных соображений старик Панкратов, но помешать Петру Ивановичу изводить Густова массой мелких заноз он не мог.

Круглый розовый паренек Петяша Столбов оказался злопамятным. В сорок шестом студенты из бывших фронтовиков месили раствор, чтобы поправить ступеньки входа в институтскую библиотеку. В свое время сюда упала мина и здорово их расковыряла. Будь снаряд потяжелее, ремонтировать порожки уже не пришлось бы.

Круглощекий Петя, у которого имелось врачебное освобождение от физических работ (Густов был убежден, что бумажка получена по знакомству), перепрыгнул через ступеньку, чтобы не повредить еще не затвердевшего бетона, и скрылся в читальном зале. Ребята вкалывали, а он загружал голову мудрыми мыслями. Он был усидчив и трудолюбив. Уже тогда он ходил куда-то на завод и помогал плановику составлять настоящие месячные и квартальные планы. Не из-за копейки. Он был обеспечен. Уже тогда он готовил себя в науку.

Спустя час-полтора изнуренные ребята, сняв пояса с гимнастерок, сидели на затвердевших порожках и раскуривали дешевую горькую «Волну», папиросы толщиной в спичку. Петяша выходил из библиотеки с тетрадью конспектов. Густов с трудом поднялся, чтобы пропустить его. Пайка была жалкой, к вечеру едва хватало сил держаться на ногах.

— Ты бы потерпел, амикус, мотаться туда и обратно, — сказал ему Густов. — Академики живут подолгу, места все замяты. Не надо торопиться.

— Здоровье у тебя плохое, Петя, грудь слабая, не долезешь, — добавил тощий парень с бухгалтерское факультета.

Столбов презрительно повернул к ним голову.

— А если долезу?

— Все равно свалишься вниз. Как кирпич с девятого этажа. Ты же без цемента. Голенький.

— А цемент — это ты?

— Да, я, — сказал Густов.

Петяша вряд ли забыл этот разговор. Густов не забыл.

Если бы не ректор, Афанасий Петрович не удержался бы на кафедре и года. Капитан Панкратов (до войны доцент) и лейтенант Густов были артиллеристами и служили в одной части. Они вернулись после демобилизации в разрушенный город в одном эшелоне.

— Работать все сумеют. Сила есть, ума не надо, — говорил капитан. — Нужны специалисты. Физической силой поднять эти руины нельзя. Надо с умом хозяйствовать. Пока одни будут расчищать руины и строить, вы должны набираться ума и знаний. Вы будете РГК. В прорыв войдете вы.

А командовать одним из отрядов РГК стал Петяша.

Жена просила Афанасия Петровича поберечь сердце и уйти от Столбова. «Не клином земля сошлась на этой кафедре. Ну что ты, в конце концов, держишься за нее?»

Но уйти — значило бросить позиции и орудие вместе с боезапасом. Забыть о холодной войне Густов не мог даже в колхозе. Вечерами долго не засыпал. Недавно приснился дурной сон: по проходу в минном поле он с батареей одолевал болотистую низину. Лошадей выпрягли — не пройти. Покатили пушки сами. А сверху немцы поливают простыми и трассирующими.

У Густова засосало сапог в трясину. Доставать некогда, сядет пушка — не вытянуть. Солдат рядом тоже с одной босой ногою. Кажется, сил давно уже нет, сейчас все упадут. Увидел между колесами мину, крикнул, чтобы осторожнее. А тут еще одна. Сжалось сердце. Уперлись плечами еще резвее. Пронесло.

Выбрались на сухое, а здесь еще труднее — на пригорок. Никакой мочи. А огонь все прицельнее — по щиту дробь выбивает. Хорошо, что «катюши» по немцам из-за реки ударили, а то бы посекли всю батарею. Только вылезли, все стихло: ни взрыва, ни выстрела. И вдруг из кустов выходит Петр Иванович Столбов в импортном костюме и говорит:

— Вы на кого, Густов, похожи? Гимнастерка разорвана, одна нога босая. Вы какой пример солдатам подаете?

Вытянулся Густов, докладывает, а Петр Иванович с ядовитой усмешкой в ответ:

— Нет, любезный, с таким видом теорией заниматься противопоказано. Науку делают люди в галстуках.

И толкнул пушку вниз.

— Там же мины! — крикнул Густов.

Афанасий Петрович проснулся от собственного хриплого возгласа и, даже поняв, что это сон, долго не мог прийти в себя… Вряд ли Столбов подозревал, какие Густову снятся сны.

А между тем события замешивались все круче и круче.

В воскресенье на «кукурузнике» в Островки прилетел среди корзин и бидонов, с которыми бабки возвращались из города, ассистент Лавров. Его, как рассказывали, вызвала по телефону жена и о чем-то разговаривала с ним тут же на выгоне, недалеко от самолета. С обратным рейсом он отбыл домой.

Три дня Лаврова ходила сама не своя, а на четвертый во время вечерней прогулки с Густовым вдоль узкого длинного пруда, запорошенного у берегов желтыми листьями, рассказала, что среди студенток-первокурсниц были двое, чье поступление в институт обошлось родителям по семьсот рублей.

— Как ты все это узнала? — спросил Афанасий Петрович.

Лаврова объяснила, что с этими девчонками она обмазывала окна. Снаружи к стене приставляли лестницы, раскатывали замазку «червяками» и залепливали зазоры. После двух рам слезали вниз и отдыхали, сидя на поваленных козлах.

На перекладину одной из лестниц во время такого перерыва залез рыжий котенок и нежился на теплом солнышке. И внезапно — катастрофа. Поставленная слишком отлого лестница поползла вниз и рухнула вместе с котенком на землю. Бедняга испуганно юркнул в кучу сваленного неподалеку горбыля. Одна из девчонок, Наташа Варгузина, подошла к вороху горбыля и строго сказала:

— Спрятался? Давай-ка вылезай и подымай лестницу.

Котенок лестницу подымать не собирался. Вылезать — тоже.

— Кто решит задачу? — неожиданно воскликнула Лаврова. — По какой линии падал котенок, когда сползала лестница? Он сидел точно на середине.

Наташа взяла прутик, разровняла площадку на желтом строительном песке и довольно быстро высчитала, по какой траектории падал пострадавший котенок. Лаврова похвалила ее за сообразительность.

Подошли ребята с мотком провода на палке и сказали, что Варгузину хвалить не за что; на заседании холосткома ее предупредили о возможном исключении из этой организации. Она сидела у пруда с деревенским парнем.

— Вы не смотрите, что она тихая и косы недавно отрезала. Она себе на уме.

Девушка покраснела. Ребята подняли скатку провода и потащили в вестибюль школы.

— Исключите и меня, только пусть и со мной кто-нибудь сидит у пруда, — крикнула им вслед ее подружка Ольга Секретарева.

Лаврова спросила, довольны ли они тем, что выдержали такой строгий экзамен.

— Без памяти, — сказала Варгузина.

Девочки насмешливо переглянулись.

В этот раз Лаврова так ничего и не узнала. Только спустя несколько дней, сойдясь с ними поближе, она услышала такое, от чего ее бросило а жар.

— Лучше бы я совсем не поступала сюда, — сказала Наташа Варгузина. — Теперь дома все пять лет будут напоминать, сколько я им стоила. У мамы платья хорошего нет.

— А сколько же?

— Семьсот рублей.

— И Ольга?

— И она. У них такса. Набили нас в одном доме десять человек, и все списывали с готового решения.

Наташа хотела уйти, но ей сказали, что поздно: деньги уже переданы тем, кто «делал гарантию».

Кому передал деньги отец Ольги Секретаревой, девочка не знала, а мать Наташи Варгузиной вручила их Владимиру Столбову в парке за помещением тира.

Лаврова не утаила от Густова, что вызывала мужа в колхоз, чтобы спросить, не замешан ли он в этом деле. Он занимался репетиторством вместе со Столбовым.

— Покажи меня девушкам, пусть они скажут, был ли я там, если мне самому не веришь.

— И вы показали? — спросил Густов, сворачивая от пруда в сторону лога, поросшего дубом, терновником, дикой яблоней.

— Показала. Я пошла к диспетчерской вместе с ними и, когда он спускался по трапу, спросила, не был ли этот мужчина там, где готовили работы.

Ни в этом доме, ни в другом каком-либо месте девушки с Лавровым не встречались.

— А если бы они узнали Аркадия Васильевича, вы бы обо всем этом рассказали?

— Не знаю, — ответила Лаврова.

Афанасий Петрович и Лаврова спустились в лог. Сверху донизу его пересекали тропинки. По одной из них стали подниматься по склону. Прошли мимо дикой яблони, земля под ней была усыпана опавшими ярко-желтыми плодами. Густов поднял один и, сморщившись, бросил.

— Володя за все расплатился, — сказала Лаврова.

— А те, кто «делал гарантию»?

Выбрались наверх, пошли по-над логом вдоль стены подсолнечника. Под ногами шуршали сухие листья.

— Куют кадры для двухтысячного года, — сказал Густов. — Готовят будущих командиров жизни. Через пять лет они получат дипломы, еще через пять — десять станут специалистами, примут от нас дела, а к девяностому войдут в силу. Они пока-а-ажут молодым пути…

— Как же поступить?

— Сделать вид, что нас это не касается. Так дольше проживешь. В этом году протолкнули десять человек, а может, и двадцать, кто знает? А в следующем сколько протащат? А за пять лет? Но нас это не должно трогать. Мы люди маленькие. Ведь так, Елена Николаевна?

В пятницу Лаврова сказала, чтобы девчонки написали заявления, и отдала их профоргу Крупкину.