Сегодня был особенный день. Он ждал его пять месяцев. Точнее, четыре месяца и двадцать дней. Сегодня между ним и Шелковниковым должен был состояться решительный разговор.

Пакет из далекого города был не просто документом. Он вернул Портнову уважение к себе. Портнов был тронут добросовестностью далекого следователя, который отыскал бывшего начальника санчасти лагеря, а тот в свою очередь назвал фамилию и адрес бывшего хирурга, производившего Шелковникову операцию.

Этим хирургом был Анатолий Анатольевич Прозоров, которого Портнов вызвал сегодня из Москвы для очной ставки с его бывшим пациентом.

Портнов решил провести очную ставку в помещении тюрьмы. Ни Шелковников, ни адвокат не подозревали о том, что отыскался хирург. Портнов давно бы мог уведомить об этом и арестованного и защитника, но приберегал эту минуту на самый конец следствия, чтобы «отоспаться на их шкуре» (как любил говорить Кирюшатов).

Вчера секретарь передал Портнову телеграмму врача Прозорова: «Выезжаю двадцать вторым вагон семь».

Портнов попросил Тягниряднова встретить свидетеля и отвезти в гостиницу — верх милицейской любезности, если учесть, какого стоит труда добыть номер в гостинице в день совещания животноводов. Врач, как условились, должен был прийти в 12.00.

Теперь, когда решительный момент был близок, Портнов почувствовал, что им исподволь овладевает возбуждение. Он уже начинал ждать, когда откроется дверь и войдет свидетель, представлял себе, как спустя десять — пятнадцать минут ввалится и опоздавший адвокат, нахватавший поручений и торопящийся повсюду поспеть. У адвоката в руках будет пузатый портфель, неизвестно чем набитый. Адвокат будет вытирать платком залысины лба, отдуваться и торопливо искать в кармане ордер на участие в деле. Портфель он почему-то никогда при Портнове не открывает. Николай Иванович подозревал, что он держит портфель не для бумаг, а для более прозаических вещей. Потом адвокат потребует постановление, где изложено то, в чем обвиняется его клиент. А потом все они: свидетель, Портнов, адвокат — пойдут пешком в тюрьму, и адвокат по дороге будет шутить, великодушно затрагивая только посторонние темы, и из вежливости не напомнит Портнову о легковесности собранных следствием улик. До поры до времени он умолчит о том, что уже заготовил письменное ходатайство прекратить дело.

А Портнов тоже будет шутить и смеяться, смеяться немного громче, чем обычно. А потом Портнов преподнесет им сюрприз…

Он встал, подошел к стеклянной дверце шкафа, стоявшего слева по входу (в нем хранились бланки протоколов), и посмотрел в стекло, как в зеркало, проверил, не сбился ли в сторону галстук, не торчат ли в беспорядке волосы.

Дело он не листал. Он знал в лицо каждую бумажку, помнил, когда и где составил ее, помнил, что думал когда-то по поводу этой бумажки, мог сказать, оправдал ли человек, стоявший за ней, его надежды или нет.

Посмотрел на часы. Из-за стола он поднялся, пожалуй, рановато. До прихода врача и адвоката оставалось десять минут. Не пойти ли к Голубничему?

Портнов взял со шкафа ключ (он всегда клал его туда), запер дверь кабинета и вошел к Голубничему — комната в закутке.

— Здравствуйте, Константин Михайлович. Не слышали ли, как там в прокуратуре с делом Горшкова? Не отказался ли он от первых показаний?

— Горшков? Фи! Труп на шелковом шнурочке. Вся его кодла призналась. Дрались все, а нож был только у Горшкова. И нож отыскали. Он его Суслику отдал. Ну, а как у тебя? Как Столбов? А то Семен спрашивал.

— А ты что? — ответил Портнов вопросом на вопрос.

— Сказал, что не знаю.

— А я недавно видел Семена с дочкой. На проспекте. Похожа на него. Чем она занимается? — спросил Портнов.

Голубничий внимательно посмотрел на Портнова. Очень внимательно.

— Ты странный. Откуда же я могу знать? Я и вообще не знаю, есть ли у него дочка.

— Да я к слову, Константин Михайлович. Ты сказал о Семене, а мне просто вспомнилось. Ну, пошел. Меня, собственно, Горшков…

Вставляя в замочную скважину ключ, он услышал из кабинета голос Кирюшатова.

«Ага, вернулся…»

Толкнул дверь.

Кирюшатов стоял возле своего стола, выкладывая из папки дело, бумагу, бланки и неизменный «Советский спорт» (газету он регулярно покупал в киоске у гостиницы).

Новости, наверное, были хорошими. Московский «Спартак», наверное, выиграл. Кирюшатов был весел.

— Как допросил?

— Хорошо. Спрашиваю: кто ломал замок? А он: «Скажу. Только не пиши. Ломал подельник гвоздодером. Он у него сейчас в сарае». — «А почему не писать?» Молчит. Не хочет, чтобы подельник знал, кто его выдал. Разве это вор?

Портнов достал из сейфа два тома дела Шелковникова.

Когда Портнов запихивал в портфель, похожий на дорожный чемодан, дело, в комнату вошел Тягниряднов.

— Николай Иванович, дай, пожалуйста, свой «Зенит». Я во дворе велосипеды предъявляю. Нужно сфотографировать.

Портнов никому в руки не давал своего «Зенита».

— Хорошо. Я сам пойду щелкну.

Паршивый погнутый велосипед был для Тягниряднова драгоценностью. Портнов знал, что участковый будет скрупулезно описывать его в протоколе осмотра. Для него важен был факт, а не велосипед. А факт был налицо. Те, за кем участковый долго и безнадежно гонялся, совершили групповую кражу. Когда они лезли в сарай, они не знали, что там найдут. Нашли бы мешок денежных знаков — взяли бы мешок. А нашли велосипед и старые вещи — взяли их. А потом, ведь кража-то была повторная, вслед за павильоном. А за это — особая статья. Побольше посидят, меньше бегать за ними придется.

— Велосипедом тоже не надо брезговать, — сказал Тягниряднов. — Их ведь как теперь? То условно, то по половине срока. Не успеешь отправить, как он пришел. Заявляется и этак нагло: «Здравствуй, Рядно. Это я. Не расстраивайся».

Велосипед стоял вместе с двумя другими велосипедами, прислоненный к стене райотдела. Потерпевший сразу указал на него, и Портнов зафиксировал на снимке этот момент. С человеком, указывающим на опознанную вещь, снимок всегда эффектней.

— Николай Иваныч, вас какой-то мужчина спрашивает, — сказал подошедший помощник дежурного.

«Ага, пришел, — отметил Портнов. — Все идет, как задумано».

Врач Прозоров, Анатолий Анатольевич, сухощавый мужчина лет пятидесяти пяти, выглядел типичным интеллигентом: вежливая улыбка, предупредительные манеры, ровный приятный голос.

— Уеду ли я сегодня? — спросил он, когда Портнов провел его к себе в комнату.

— Конечно, ваш поезд отходит в двадцать три, а вы потребуетесь не более чем на час.

— Очень признателен вам.

— Вы его хорошо себе зрительно представляете?

Врач минуту помолчал.

— Много времени прошло. Теперь, наверное, совсем другой, а такого, каким он был, я помню его. Он ведь долго в санчасти лежал.

— Как он вам тогда показался?

— Я считал, что до столь несуразного шага он дошел не своей головой. Наверно, втянули друзья. Он выглядел умнее, чем те, кто приходил его проведывать. Прошу учесть, что оценка моя… Я ведь и сам не вольнонаемным был. Удивлены? Главным врачом в Москве работал. Фонды на спирт… С их помощью пытался из всех трудностей выйти. Строил больницу…

— И достроились?

Собеседник, улыбаясь, кивнул.

— Сколько же вы там?..

— Полтора года. С тех пор у себя в амбулатории акт на покупку веника боюсь подписать.

Адвокат, как и предполагал Портнов, задержался. Он вошел раскрасневшийся, шумный, со своим неизменным толстым портфелем. Звучным театральным голосом, очень красивым, но неуместно громким в небольшой комнате, где находилось всего три человека, он принес множество извинений, взял приготовленную для него копию документа, не читая, сложил вчетверо и сунул, как и ожидал Портнов, не в портфель, а во внутренний карман пиджака, где у него, по-видимому, был склад бумаг. Оттуда же он извлек мятый ордер.

«У таких удобно производить личный обыск, — с усмешкой подумал Портнов, надевая форменную фуражку. — Там и жировка на квартиру, и письмо любовницы, и документ с грифом «для служебного пользования», и записная книжка толщиной с энциклопедию».

Как только Портнов надевал фуражку с огромной белой кокардой, витым ремешком и красным околышем, он выглядел по-новому. Он выпрямлялся, начинал строже контролировать свои слова и жесты. Увидев его одетым по всей форме, и адвокат, и врач тоже почувствовали нечто сходное с тем, что испытывал Портнов.

С портфелем, набитым томами дела Шелковникова, в сопровождении врача и адвоката, которых он умышленно не представил друг другу и которые исподволь окидывали один другого взглядами, Портнов вышел из райотдела. Тяжелый портфель он нес играючи, оставаясь прямым и стройным.

Вышли они вовремя. Собирался дождь. Одна половина неба была густо-синей от большой тучи, а другая продолжала оставаться ясной, на ней весело хозяйничало солнце.

Улица пестрела яркими осенними красками. Прорытая под кабель и уже засыпанная камнем и леском канава была по всей своей длине припорошена свежим желтым листом; она на целый квартал тянулась посередине тротуара.

Он сначала даст арестованному очную ставку, а потом предъявит обвинение.

«Нам надлежит разобраться, что представляет собой мой подзащитный: участник ли он Великой Отечественной войны, кавалер ордена Красной Звезды или преступник, отбывавший в лагере наказание и совершивший там преступление?»

Вот мы сегодня и разберемся.

Адвокат был необычайно оживлен. У него в горле был спрятан прекрасный раскатистый инструмент, и не извлекать из него звуки он считал невозможным. Он рассказывал смешные истории, а думал о том, что проведет сегодня одно из лучших своих дел.

На тот сорт адвокатов, которые под влиянием собственного красноречия начинают верить себе, Портнов смотрел с усмешкой.

Следственный коридор, как всегда в начале месяца, был тих. Большинство кабинетов пустовало. Он бывал переполнен в двадцатых числах месяца, когда следователей поджимали сроки.

Портнов выбрал просторный кабинет с окнами в ту половину двора, которая была засажена ровными рядами молодых лип и кленов. Их багряные кроны уже взметнулись над высоким тюремным забором. Портнов любил смотреть на них.

Отдав солдату листок о вызове Шелковникова на допрос, Портнов ощутил покалывание в груди и нервное беспокойство, но сказал себе, что его позиция вполне надежна. Он наскоро наметил, каким взглядом встретит арестованного, как поздоровается, каким тоном и какую фразу скажет первой (больше обдумывать свои ходы у него не хватило терпения), и почувствовал, что в мыслях вместо беспричинного беспокойства устанавливается порядок, и он принялся спокойно ждать прихода арестованного, а когда отметил, что солдат не торопится, то почувствовал скуку, а потом начал сердиться. Он вышел а коридор, заглянул в комнату напротив, где ждал вызова врач, перебросился с ним несколькими фразами, сказанными не потому, что они были нужны, а затем, чтобы свидетель почувствовал, что приглашение сюда хоть и необычно, а в общем не такое уж и неприятное, как может показаться, и что волноваться не следует.

Потом вышел в коридор и, заслышав за поворотом приближающийся звук шагов двух человек: один четкий, энергичный, другой торопливый, изредка шаркающий — Портнов притворил дверь комнаты, где ждал врач, и вошел к себе.

Адвокат сидел, закинув ногу за ногу, так что выше носка обнажилась волосатая белая кожа, и листал пухлое досье. Он сел между столом и окном, загораживая свет, и Портнов попросил его переменить место. Он неохотно встал, забрал со стола (досье и, небрежно держа его за уголок, пошел к другому стулу, стоявшему поодаль от стола.

Из папки полетели на цементный крашеный пол неподшитые бумажки. Адвокат неловко согнул свое полное тело и стал собирать их. Потом сердито сел на расшатанный стул и положил досье на колени.

Кроме стола и трех стульев, иной мебели не полагалось.

Шелковников, седовласый, в хорошем костюме, с аккуратной темной повязкой, подчеркивающей благородную белизну лица, вошел медленно и спокойно, делая вид, что стоявший на пороге солдат не имел к нему никакого отношения. Он благожелательно поздоровался с Портновым и адвокатом, сел на предложенный стул, слегка кивнув в знак благодарности за приглашение сесть. Портнов еще по дороге говорил себе, что непременно укажет ему на неудобный деревянный квадрат, приделанный наглухо к стене, на котором обычно сидят арестованные, но при взгляде на вошедшего не решился этого сделать.

— Итак, Шелковников (он нарочито назвал сидевшего перед ним по фамилии, хотя, как правило, обращался к нему по имени-отчеству), наши долгие беседы подошли к концу. Мне хотелось бы еще раз задать вам тот самый вопрос, который я много раз вам задавал: не пересмотрели ли вы свою позицию и не пришли ли к выводу, что вам пора рассказать правду?

Пожилой человек благожелательно поднял на Портнова свой мудрый глаз.

— Я на прошлой неделе написал на вас жалобу и просил дело передать другому следователю.

— И к ответственности просили меня привлечь?

— Просил.

— Жалобу эту я читал. Хорошо написана.

Портнов позвонил. Вошел солдат.

— Пригласите сюда из комнаты напротив мужчину.

Глухой голос за дверью, звук шагов, и Прозоров вошел.

— Проходите. У нас, как видите, неуютно. Придется вам занять вот этот обломок прокрустова ложа.

Свидетель сел на прикрепленный к стене стул.

Обычно Портнов в таких случаях обращал взгляд в сторону арестованного в самый последний момент, когда наступала очередь выслушать его ответ на слова свидетеля. На этот раз он хотел видеть лицо Шелковникова, хотел дать ему время насмотреться на человека, выплывшего из Леты.

«Смотри, смотри, это тебе весьма полезно… Посмотри еще… Ага, вот оно — обычный жалкий подлый страх… Ну, посмотри, посмотри еще».

Шелковников не выдержал и, демонстративно отвернувшись, уперся взглядом в стену, словно его обидели.

«Но вас, уважаемый, никто не обижал. Рано вы себя выдали».

— Вы бы поздоровались, Шелковников, ведь вы узнали этого человека?.. Вы не желаете говорить?.. Почему же?

— Я хотел бы узнать, что это значит? — звучным внушительным голосом спросил адвокат. — Мне непонятно, в каком следственном действии я приглашен участвовать.

— Сейчас поймете. Обвиняемый Шелковников, сейчас будет проведена очная ставка между вами и свидетелем Прозоровым, Анатолием Анатольевичем. Свидетель Прозоров, я предупреждаю вас об ответственности за отказ от дачи показаний и за дачу заведомо ложных показаний и попрошу вот здесь расписаться.

Свидетель с внешне спокойным, но напряженным лицом встал и, наклонившись к столу, расписался. Его сиденье было почти рядом со столом.

— А теперь прошу рассказать все, что вам известно по делу.

Врач Прозоров рассказал. Говорил он спокойно, обстоятельно, выяснив сначала у Портнова имя и отчество Шелковникова и попросив извинения у арестованного за то, что не запомнил имени его и отчества за давностью времени. Он изложил ход хирургической операции, словно она была только что произведена, рассказал об осложнениях и о том, что молодой человек был на грани жизни и смерти («ранение черепное, из ППШ. Пуля в шею вышла»). И закончил тем, что вспомнил, как после освобождения Шелковников приезжал к нему в Москву с молоденькой женой. Привозил подарки.

— А ведь тогда это все по карточкам. Сорок шестой год. Неурожай. Это меня чрезвычайно тронуло. Я ведь был уверен, что он порвал со всем этим… У него была добрая душа.

Рассказывал Прозоров медленно, мягким интеллигентным голосом, со множеством пронзительных подробностей. Несколько минут он перечислял то, что ему было привезено в подарок.

С арестованным исподволь начиналась истерика. Вряд ли настоящая. Он стал вначале тихо всхлипывать, потом все громче плакать, закрыв лицо руками и что-то бормоча себе под нос, а затем стал громко выкрикивать:

— Анатолий Анатольевич, дорогой!

Подбежал к нему.

— Вы мне жизнь спасли, а я… Всю жизнь себе поломал. Я же поломал себе всю жизнь! Зачем мне жить?! Пусть меня расстреляют! Почему меня тогда часовой не застрелил! Почему?

Адвокат в продолжение этой сцены сидел, приоткрыв рот, с напряженным вниманием вглядываясь то в свидетеля, то в арестованного, и не мог произнести ни слова.

Он забыл о своем праве задавать вопросы, и выяснять подробности. Впрочем, его вопросы были никому не нужны. Портнову показалось, что адвокат уменьшился в объеме и стал меньше занимать места.

Портнов позвонил солдату и попросил принести воды.

— Не надо. Я немного посижу. Пройдет.

Потом Портнов составил протокол и дал его подписать хирургу Прозорову. Минут через десять арестованный вполне пришел в себя. Портнов задал ему несколько наиболее существенных вопросов, на которые Шелковников без всякой истерики ответил.

«Наверно, симулировал», — подумал Портнов.

Он был уверен, что арестованный в самый последний момент не захочет подписать протокол, но ошибся.

Шелковников поставил под своей половиной листа убористую подпись. Вслед за ним расписался адвокат.

Проводив свидетеля за ворота тюрьмы и распрощавшись с ним, Портнов вернулся назад и приступил ко второй фазе допроса — предложил арестованному рассказать о сбыте левых товаров через салон. Уверенный в том, что Шелковников на этот раз будет запираться до очередной истерики, Портнов взял один из томов, чтобы предъявить ему в нужный момент собранные улики.

Портнов снова ошибся. Шелковников начал рассказывать. Он заговорил о сделках с кладовщиком фабрики сам. Он говорил о таком, чего и Портнов не знал: с одноглазым что-то случилось.

Адвокат слушал подзащитного с презрительным видом, время от времени оглядывая стены комнаты, потолок, носки собственных ботинок, прислоненный к ножке стола пузатый портфель. Вопросов у него не было.

Закончив свой устный рассказ, арестованный попросил разрешить ему свидание с адвокатом наедине.

«Будет искать лазейку», — подумал Портнов и сказал, что к этому разговору лучше возвратиться после допроса.

— Вы меня не так поняли, — сказал арестованный, словно поймал Портнова на его мысли. — Я вам все подпишу и дам все показания. Я хотел с ним после этого… Мне ведь все равно, когда.

Записывать показания пришлось часа два. Портнов почувствовал голод, но боялся прерываться.

Кончились чернила в ручке, и протокол пришлось дописывать, макая перо в чернильницу. Чернила не сохли, и он промокал листы о стену выше масляной панели. На побелке оставались фиолетовые отпечатки строк. Адвоката он оставил наедине с арестованным только тогда, когда бумага была прочитана и подписана. Чтобы не мешать их беседе, вышел в коридор.

Дверь умышленно оставил приоткрытой.

«Будет наставлять в прежнем духе».

Но из-за двери скоро послышалось совсем не похожее на то, что он ожидал услышать.

— Ошибся я в вас. Обнадежили вы меня напрасно. Подбивали войну вести. А зачем? Дали бы мне за пенсию три года, а через полтора я уже дома был бы. Не стали бы на службе копаться. Никаких пальто, никаких ревизий. А теперь?

— Ну, уж извините, — зарокотал гневный бас адвоката. — Я с вами в доле не был и пальто не сбывал. И вы не сочли нужным поставить меня об этом в известность в первой беседе.

— Плохому плясуну, как говорится…

— Ну знаете, я не позволю…

— Я просил бы не утруждать себя изучением дела. Я поищу себе другого.

Адвокат вылетел из комнаты с лицом бурачного цвета.

Сегодняшнее поведение Шелковникова не укладывалось в схему, которую Портнов набросал себе, когда шел сюда. Портнов и не пытался угадать причину «беспланового» поведения подследственного.

Признался неожиданно. Пенсия — пусть. Тут, как говорится, он был в мешке, только не завязан. С пенсией ему ничего иного не оставалось. А вот с пальто… С пальто, пожалуй, не в его духе. Несколько торопливо.

Портнов и адвокат вышли за дверь пропускной будки в шестом часу. Прошел дождь, и улицы блестели лужами. Низкое солнце еще сияло, газоны переливались помолодевшей зеленью, багряные листья на деревьях как будто посвежели.

«Дали бы за пенсию три года… Не стали бы на службе копаться». Любопытно. Лучший способ защиты — частичное признание. А может, он и теперь признался не без цели?

— Вы уже не настаиваете на том, что дело Шелковникова попадет в анналы истории? — спросил Портнов.

— С такими типами не войдешь в историю, а влипнешь!

Они расстались на троллейбусной остановке.

Портнов шел в райотдел, разгоряченный, все еще чувствуя себя там, в тесном кабинетике, хотя кругом сновали люди. Он как будто по контрасту с тем, что недавно видел, замечал теперь и формы шляп и беретов, и модные пальто, и даже выражение лиц, но все это, втекая в него, тотчас уходило, не задерживаясь, едва прохожий оставался за спиной.

«Оказалась у него правая глаза протез. Так удачний, незаметний бил», — вспомнил он. А он, Портнов, сделал его заметным. Как бурого медведя на снегу. И он всем виден теперь.