Лавров жадно и остро разглядывал в открытое окно троллейбуса жизнь, мимо которой ехал, стараясь не думать о предстоящем допросе. Владимир погиб из-за того, что дал волю страху, бессловесным видениям, которые в себе пробудил.

Хотелось дышать и дышать этим печальным воздухом, глядеть, не отрываясь, на осыпающиеся осенние скверы, на жидкое голубое небо, пользоваться тем, чем пользуются все: троллейбусом, садовой скамейкой, как вон тот старик пенсионер; усыпанной листьями дорожкой, как та бабка с коляской и внучкой; хотелось наслаждаться окружающим, пока у него все это не отобрали. Тогда всем, что он видит, будут пользоваться равнодушные к его страданиям люди: вот этот краснолицый маляр с кистью, обернутой вверху тряпкой, эта смазливая крашеная вертихвостка, этот длинноволосый хлыщ, которые почему-то оказались умнее и счастливей его. За что ему такое и почему им счастье?

Елена считает его не способным на решительный шаг. Он прямо-таки лелеял мысль пойти к милиционеру и признаться во всем добровольно, хотя его никто ни в чем не уличил.

Впрочем, он знал, что такой поступок был бы смешон.

В милицию Лавров пришел в половине девятого, за полчаса до назначенного времени.

Учреждение размещалось в старинном купеческом доме и в двух флигелях, расположенных во дворе. В одном был паспортный стол, в другом — автомобильная инспекция. У флигелей толпились люди. Они сидели на скамейке у дверей, ходили между канареечного цвета машинами и мотоциклами, один сидел на буфере смятых при аварии «Жигулей», похожих на гармошку.

У всех были свои заботы, все с нетерпением ожидали, когда наконец они смогут получить нужную им казенную бумажку. Ничего трагического или угрожающего в том, что увидел здесь Аркадий, не было.

В главном милицейском доме Лаврова неприятно поразило множество кабинетов с таблицами на дверях. Мерзкая специализация. Коридоры были запутаны, со множеством закоулков и тупиков.

Лестница на второй этаж была литой, кружевной, каких теперь не увидишь. Бывшим владельцам дома и во сне не снилось, чьи каблуки будут стучать по этой лестнице.

На первом этаже в закутке Лавров нашел дверь с табличкой «Голубничий К. М.».

Поправил галстук, пригладил волосы и вошел.

Поливая из графина цветы, которые в этой комнате почему-то не росли (наверное, от дыма, Кирюшатов нещадно курил и разрешал курить другим), Портнов думал о том, насколько реальны шансы выяснить у Лаврова что-нибудь ценное для дела.

Следователей никто не выгоняет, они сами незаметно впитываются в другие службы, как вода в песок: кто в дежурные, кто в БХСС, кто в штаб, а иные — таких тоже немало — совсем уходят.

Недавно, идя в библиотеку проходным двором, Портнов лицом к лицу столкнулся с женщиной, которая летом была у него на допросе. Он бился с нею часа три, испортил нервы себе и ей, но так и не смог изобличить ее, хотя располагал кое-какими уликами. Растрату он не доказал. А теперь Тягниряднов выяснил, что она при окладе восемьдесят рублей купила своему пьянице сожителю голубые «Жигули».

Женщина постоянно ходит вечером через тот же двор.

Николай отнес графин на столик, спрятал в сейф дневник и листы. Дневники пишутся для того, чтобы рисоваться перед самим собою, обманывать себя. О вещах предосудительных предпочитают молчать.

Кирюшатов закурил очередную сигарету. Попросить его курить пореже? Лучше сказать ему после девяти.

Воздух в комнате был еще относительно свеж. Да и весь райотдел свеж. Здание еще не наполнилось голосами людей, шаркающих ног в коридорах, стуком машинок, телефонными звонками.

Без десяти девять в комнату как штопор ввернулся быстроходный Семенихин. Он еще в субботу возвратился из дежурной части в уголовный розыск.

— Дорогой Сергей Павлович, что же вы в понедельник не позвонили из следственного изолятора? Я же собирался к вам вечером домой идти.

Соломенно-светлые брови инспектора обиженно изогнулись.

— Жалко, что не пришел, починил бы стиральную машину, — сказал Кирюшатов.

— Я вам новую куплю, только не томите.

— Не надо слез. Безменов признался. Только успевай пиши.

— Сергей Павлович, вы великий следователь! — воскликнул Семенихин.

— То-то. Правда, сначала дебош устроил. Почему, дескать, передач нет? Думал, что я запретил. Придется тебе, говорю, рассчитывать на харчи «хозяина». Клава твоя чрезвычайно занята, с утра до ночи пьет с Мишкой Косым.

Отвернулся. Дешево, дескать. Не клюну.

— Не веришь — и не надо, говорю. Вон Петька Горохов только с воли. Через стену допрашивают.

— Давай сюда.

Привели Петьку.

— Ты когда с воли?

— Четвертые сутки.

— Ты Клавдюху видел?

— Видел. С Мишкой Косым она…

Вы бы видели, как Безменов взвился, только бегал по комнате. А потом и выложил все, езди и собирай, три кражи взял, и все из твоей зоны. Все совместно с Косым.

— Дайте протокол допроса.

Сергей Павлович открыл свою половину сейфа, вытащил три двойных листа.

— Тут и адреса, и приметы вещей, и схема того, как найти квартиру шофера.

Кирюшатов из стыдливой скромности упрощал усилия, которые привели его к успеху, хотел убедить всех, что никакого особенного таланта для таких удач и не нужно и что они доступны каждому. Он не хотел впускать посторонний глаз в свой внутренний мир, где долго и трудно варился сплав успеха.

Семенихин, впрочем, уже приобрел достаточно опыта, чтобы видеть, что Кирюшатов не хочет его разочаровывать.

— Сергей Павлович, вы великий следователь.

Пасмурное лицо Кирюшатова осветилось довольной улыбкой.

Семенихин набрал телефон своих корешков, минских, и сказал, что у него важные новости.

— Замрите на месте, будете нужны.

Подождав три минуты до девяти, ассистент Лавров вошел в кабинет следователя точно в назначенное время.

Аркадий Васильевич ожидал увидеть суровую, почти тюремного типа комнату, от одного вида которой замирает сердце, а увидел ячейку обычной конторы — кабинетик с двумя столами и сейфом.

Справа по входу капитан лет сорока с неприветливым лицом сшивал, как заурядный делопроизводитель, толстую пачку документов. Один сброшюрованный том уже лежал на столе. Для ровной укладки листов он пользовался переплетным ящиком, а отверстия для подшивки проделывал вдоль корешка ручной дрелью.

Капитан выравнивал листы неспешно, с таким удовлетворением, что Лавров испытал неприятное чувство, будто его самого укладывают в этот ящик. Возле стола Бурчеева (так Лавров окрестил для себя угрюмого капитана) пристроился на краю стула белобрысый лейтенантик лет двадцати трех. Новенький мундир сидел на нем щеголевато, особенно лихо фуражка, и весь он был как застывшее на миг движение. Швыдкий субъект. Лейтенантик с радостной улыбкой читал какие-то бумаги, видимо взятые у Бурчеева, и делал в записной книжке короткие заметки.

Усаживаясь на жесткий стул, Аркадий Васильевич скользнул взглядом по лицу следователя Портнова. Простое, грубоватое, без интеллигентности. Сама заурядность. Именно такие и лезут в учреждения, во власть, чтобы почувствовать, что и они не хуже других.

Следователь Портнов стал неторопливо вынимать из ящика стола нужный бланк, убедился, хватит ли в авторучке чернил на весь большой документ, не спеша принялся заполнять «шапку» протокола.

В квартире профессора Николай Иванович отнес этого ассистента к нервному возбудимому типу и теперь убеждался в правильности оценки. Лавров держался подчеркнуто прямо, отвечал сухо, с преувеличенным достоинством, видимо, решил свести все свои показания к десятку «да» и «нет».

— Фамилия, имя, отчество?

— Лавров Аркадий Васильевич, — сказал ассистент и видом своим добавил: «И горжусь тем, что я Лавров, и ни во что не ставлю вызов сюда и этот допрос, какие бы ловушки вы мне ни ставили».

— Год рождения?

— 1940-й.

«Эти пустые вопросы не собьют меня с толку. Вам нужен не год моего рождения, совсем нет, вам нужно другое, и вы меня не проведете», — читалось на его замкнутом лице.

— Образование?

— Высшее. — Не утерпел: — Кандидат наук.

Спохватился, что сказал два лишних слова, и добавил еще пять:

— Если эта подробность здесь нужна.

— Вас вызвали, Аркадий Васильевич, в качестве свидетеля. Разъясняю вам, что свидетель должен сообщить все известное ему по делу. За отказ от дачи показаний и за дачу заведомо ложных показаний предусмотрена уголовная ответственность по статьям 181 и 182 Уголовного кодекса. Прошу вот здесь расписаться.

Портнов подал ему свою авторучку.

С брезгливым выражением человека, не желающего прикасаться к предмету, который только что держал в руках его недруг, Аркадий Васильевич вытащил из внутреннего кармана собственную авторучку и расписался полной фамилией.

По всей видимости, милиционера будет интересовать в первую очередь причина гибели Владимира Столбова.

Аркадий Васильевич еще дома тщательно обдумал ответ.

Но следователь, едва дописав в казенном листе слова «свидетель показал», поднял на Лаврова безразличный взгляд и спросил, как будто они уже часа два беседовали:

— Кто был казначеем на целине?

— Я, — ответил Лавров, чувствуя, что произносит слово, которое еще не обдумал.

— Кто составлял платежные ведомости и выдавал деньги?

— Я… Но в чем, собственно…

Следователь встал и, взяв из сейфа толстую тетрадь в сером переплете, сунул в ящик стола, оставив ящик выдвинутым.

Лавров узнал тетрадь.

— Каков был штат административно-управленческого аппарата?

— Какой у нас аппарат? Столбов и я.

В углу рта милиционера обозначилась усмешечка и тотчас исчезла.

— А кто из преподавателей института состоял в штате хлебоприемного пункта и на какой должности?

Лавров все понял. Он уже не хотел произносить никаких слов. Молчал.

— Дорогой Аркадий Васильевич, вы, как математик, должны глубоко ценить цифровые свидетельства, особенно если они подтверждены соответствующими подписями в ведомостях.

Все приготовления Аркадия к допросу разбились вдрызг, точно хрупкая чашка о дубовый паркет. Его лицо, он чувствовал это, напоминало открытую книгу, и милиционер читал в ней все, что там было написано. Никаких ловушек, никакой западни, а по-милицейски, сразу удар в лоб, как обухом быка на бойне.

— Я вижу, что вы готовы дать искренний ответ. А коль так, то заодно: оставляли ли вы и себе какую-либо часть «сухих»?

«Все знает, скотина. Даже терминологию. Этак он может и мне приклеить воровство. По глазам видно, что так и думает. Считает, что я такая же гнусь, как и Владимир Столбов».

— Итак, вопрос идет о получателях и суммах, — резюмировал следователь.

Под окном из кабины канареечной «Волги» слышалась музыка.

«Если сейчас не скажет, то вряд ли удастся что-либо узнать. Прошло более трех лет. Документы могли сжечь, как пишут в ответах на запросы, за истечением срока хранения», — думал Портнов.

— Я ничего не знаю, пишите, что хотите, — сказал ассистент.

Портнов спокойно, даже с готовностью зафиксировал ответ и предложил Аркадию Васильевичу подписаться.

«Поставлю подпись, окажусь лжецом, а он меня и ошарашит, если не сейчас, то через неделю: вам, дескать, предъявляются ведомости, как все это понимать? И сколько я потом ни утверждай, что отдал деньги Столбову, он только усмехнется уголком рта: «На мертвого решили? Не вышло так, хотите этак?» Торопится, подлец, на бумагу занести, чтобы потом с наслаждением поиздеваться надо мною, как над мышонком кот».

— Я вспомнил, — сказал Аркадий Васильевич.

И рассказал Портнову то, в чем четверть часа назад не мыслил признаться даже Елене. Он готов был расплакаться от обиды на судьбу и от жалости к себе. Но это еще не нокаут. Лавров выполнял обязанности по трем должностям, а получал за одну. Это подтвердит любой. Он вправе требовать перерасчета. Сумма закроется. Ему надо прийти в себя от страха. «Нет» и «не помню» — вот слова, которые он может здесь произносить. «Два слова», — подумал он и вызывающе взглянул на Портнова.

У того ожил уголок рта, но быстро погас. Огромными пальцами следователь быстро, будто с готового текста, клал на бумагу строку за строкой, формулируя точные закругленные фразы.

«Видно, обучают их тут», — с неприязнью подумал Аркадий.

Как только показания были им подписаны, он стал ждать новых роковых вопросов.

Но следователь понимающе взглянул на Лаврова и неожиданно сказал:

— Вы чего-то ждете, Аркадий Васильевич? Сегодня вопросов больше не будет.

Когда свидетель ушел, Кирюшатов спросил:

— В дневнике в самом деле говорится о «сухих» и «мокрых» суммах?

— Столбов, к сожалению, забыл о них написать.

— Вот как! Тогда ты квалифицированно с ним поговорил. Уходит с недоумением: был ли мальчик-то? Был ли допрос, к которому он так готовился?

Портнов сел за составление документа, именуемого ходатайством о продлении срока следствия. Изложил вначале подробности событий, затем собранные улики, потом сведения о личности Шелковникова и уже после всего этого новые показания кладовщика швейной фабрики и пункты, которые предстояло дополнительно проверить.

Хорошо продуманные фразы звучали веско и категорично.

Отпечатал документ на машинке. Умело расположенные абзацы делали текст красивым. Разложил листы на четыре стопки, аккуратно сколол их скрепками, не забыв подложить под них цветные уголки.

Сергей Павлович наблюдал за ним.

— Дрожишь?

— Дрожу… Если выпустят — не дожму. Подговорит свидетелей и составит столько фальшивых бумаг, что за полгода не опровергнешь.

— Тогда петля. Ты только не горячись у Веретина. Если он подпишет, то и в областной прокуратуре пройдет. Там ему верят.

Но споткнулся Портнов не у прокурора, а в следственном отделе Управления внутренних дел, где должны были дать первое согласие. Позвонили Семену и спросили, каковы гарантии того, что дело будет окончено в новый срок. Не случится ли непредвиденной затяжки?

— Да он это дело до пенсии не закончит, — сказал Окаемов. — Во-первых, потому, что волокитчик, а во-вторых, потому, что не с его умом.

— И что же вы предлагаете, Семен Семенович?

— А что мне предлагать? Я не прокурор и надзор за следствием не веду. Что до меня, то я бы выпустил старика, а дело передал бы другому следователю. Поопытнее. Костромину, например.

Визы в управлении не дали. Работник следственного отдела пошел вместе с Портновым к районному прокурору.

— Значит, завел дело в кугу? — спросил Веретин, подавая руку капитану и — с некоторым холодком — Портнову.

Начал читать постановление.

— Да у тебя сдвиг! — повеселел он, поднимая глаза от бумаги. — Никогда не думал, что кладовщик признается. Однако негусто. Сегодня признался, завтра откажется. А что объективного?

— Акт ревизии и излишки в салоне. Зубец в зубец по артикулам и названиям. Чего на складе недостает, то в салоне в излишке.

— А с пенсией как?

— Пока по-прежнему, но есть неплохой свидетель.

— Вот этот, что ли? Где закладка?

Веретин прочитал протокол допроса.

— Но он же не помнит ни фамилии, ни имени. Да и узнает ли? Четверть века. Но все-таки кое-что… А вы знаете, капитан, я не вижу оснований для того, чтобы изменять арестованному меру пресечения.

— Но мы, собственно… Тут главным образом начальник райотдела. Он человек с большим опытом, и, как говорится, ему виднее.

Веретин позвонил Окаемову, осведомился о здоровье, о делах, о том, нет ли с утра ЧП. Здоровье Семена было отличное, дела в райотделе шли терпимо и ЧП не было. Последовал вопрос о фундаменте, на котором основано особое мнение подполковника о перспективах расследования дела швейника.

— Ах, вот как… Волокитчик и неопытен. А в отношении оценки улик?.. Ничего конкретного? До вечера, Семен Семенович. Вы же на бюро будете?

Трубка повешена.

Прокурор взял перо и неторопливо подписал документ.

— Учтите, Портнов, сорветесь — подведете меня, но больше — себя.

В областной прокуратуре Портнов испытал не менее томительные минуты. Он знал зонального прокурора, который должен был знакомиться с делом. Тот еще недавно работал у Веретина и был рассудительным парнем. Но лейтенант боялся механической силы, которая часто зарождается в канцелярии и подчиняет себе человека. Но и здесь обошлось. Зональный внимательно прочитал ходатайство, ознакомился с основными документами дела и сказал:

— Попробую пройти без тебя, а ты иди в приемную. На всякий случай. — И он быстро вышел, держа под мышкой тома, принесенные Портновым.

«Слишком быстро», — подумал лейтенант. Он не верил, что зональному удастся получить подписи без обычной процедуры.

И ошибся. Зональный спустя четверть часа вышел из кабинета областного прокурора, вернул Портнову тома.

— Можешь идти, все в порядке. — И уже на лестнице, когда Портнов поднимался к нему, чтобы забрать портфель и одеться, добавил: — Учти, срок небольшой, а работы…

Идя по улице, Портнов еще чувствовал в себе не остывшую готовность к сражению, думал, что дорога по инстанциям тоже испытание, и был доволен тем, что сегодня одержал победу и здесь.

Он был в том состоянии одушевления, когда все окружающее начинает выглядеть резко, по-новому, когда начинаешь замечать подробности, на которые прежде не обращал внимания, когда начинаешь видеть в вещах смысл, которого ранее не видел, когда на жизнь смотришь, как на просторную арену своей деятельности.

«А все-таки мы их скрутим! — повторял он мысленно в такт шагам. — Скрутим!»

Кирюшатов при взгляде на него повеселел.

— Милый Сергей Павлович, я живой. И даже улыбаюсь.

Он повесил плащ и фуражку на вешалку, подошел к столу, стал выкладывать из портфеля тома.

— Продлился?

— Свершилось. Бумага пойдет в Москву!

— Поздравляю, шоферюга.