Квартира Лавровых выходила окнами в отдаленную часть городского сада. Сначала это соседство доставляло Елене тягостное неудобство. Вечером, в часы напряженной работы над рукописями, из парка неслась легкомысленная музыка. Она мешала сосредоточиться, уводила мысли в сторону. Елена сердито убирала бумаги и уходила в библиотеку.

Но так было в первое время. Скоро она привыкла к необычному соседству. Порою она досадливо отмечала, что оркестр запаздывает с началом, и успокаивалась только тогда, когда в окно долетали наконец первые звуки знакомого вальса.

Сейчас Елена под эти ритмы разбирала в шкафу старые тряпки, а листки с задачкой были крепко завязаны в папку с тесемками и далеко спрятаны.

Аркадий, сидя за столом, время от времени поглядывал на нее боковым взглядом.

Нужно было погладить Аркадию рубашку, но Елена все оттягивала эту минуту. Рубашка была ей неприятна. В начале сентября в институт приезжал проверяющий. Все заботы по вывозу гостя на лоно природы Петр Иванович возложил на Аркадия. Гостя, в одежде со следами чернозема, мужу пришлось одному тащить в номер. При выгрузке из машины гость неделикатно касался ботинками галстука и рубашки Аркадия. А как утром накануне Елена гладила ее!

Вчера мужу пришла повестка из милиции. Не исключено, что Столбовы испачкали ему не одну только рубашку.

Впрочем, и Елена и Аркадий делали вид, что ничего в их доме не случилось и что их жизнь течет, как прежде.

Развязала сверток, вытащила стройотрядовский костюм, вылинявший, но еще крепкий. Натянула пиджак, подошла к зеркалу. Под мышками и в плечах жало. В этом костюме она работала на целине.

Пожалуй, на целине и начались их беды.

Нужны были деньги на кооператив.

Как она и Аркадий работали на целине! Каторжники так не работают. Это была война за освобождение. Елена пошла на самую трудную работу, в бригаду каменщиков месить и подтаскивать раствор. Здесь платили больше, чем в других бригадах.

Аркадий тоже не знал покоя с утра до ночи, работал и завхозом, и снабженцем, и кассиром, и грузчиком.

В семь, пока не палило солнце, Елена была уже на ногах. Сеяла с подругой песок, бросала на грохот лопату за лопатой, таскала ведрами воду, замешивала раствор — работа под силу не каждому парню. Одну коробку трудно замесить, а их нужно готовить каждый час, чтобы не было простоя у штукатуров.

Не успевали обеспечить штукатуров, как поднималась опалубка у каменщиков. Нужен был жидкий раствор.

Едкий пот разъедает глаза, солнце палит, кругом выгоревшая степь. Опорожнишь один короб с раствором и думаешь, что следующий уже ни за что не приготовишь.

К счастью, напарница попалась работящая, с четвертого курса, Ирина Сливкина. Она могла бы пойти в бригаду штукатуров, до института работала на стройке. Но Владимир Столбов уговорил ее поработать подсобницей на растворе.

Мечтою был полуторачасовой перерыв. О нем начинала думать уже после первого ящика раствора. Не существовало на свете ничего, что было бы желаннее этого перерыва. В двенадцать, когда солнце стояло в зените, раздавались удары в рельс.

Елена кое-как, не разбирая, вкусно или нет, поглощала из алюминиевой миски суп или щи, ела кашу с несуразно большой котлетой (из нее можно было приготовить две обычные), выпивала стакан холодного, из подвала, молока и через две-три минуты валилась на одеяло, разостланное у только что воздвигнутой стены будущего хлебоприемного пункта. Здесь была тень.

Днем обычно доходило до тридцати, дул какой-то нелепый ветер, не нагоняющий туч. Правда, от него немного легче, не так жарко, стоило ему утихнуть, как совсем нечем дышать, и сердце готово остановиться. А пейзаж: выгоревшие холмы, охапки перекати-поля, не то свежие, не то прошлогодние — Аравийская пустыня.

Чтобы заставить себя после перерыва подняться, нужно было время. Первая стадия — это голос бригадира Вениамина Постникова. Он будил каменщиков и подсобниц.

Минуты полторы-две можно было лежать, не раскрывая глаз и делая вид, что ты еще не проснулась. Потом Постников начинал будить персонально Ирину Сливкину:

— Вставай, Ирочка, вставай, ты умница, ты хорошо работала, ты еще не умерла. Хочешь, я тебя подниму?

Он подсовывал ей руку под голову и под коленные сгибы и, полусонную, ставил на ноги. Иногда пытался в шутку прислонить к стене.

Елена ждала, что он хоть раз и ее разбудит персонально, — этого никогда не случалось. Наступала вторая стадия — зависть.

Третья стадия — переворачивание с боку на бок, зевота и, наконец, осторожный подъем. Болели мышцы рук и спины, поясница…

За окном в парке наступила тишина. Аркадий поднялся из-за стола и, подойдя к полке с книгами, взял английский словарь. Вряд ли он был ему нужен. Мимоходом хотел взглянуть на то, чем Елена занята, уверенный, что растранжиривает время она с вызовом, напоказ, разыгрывая из себя жертву его дурных поступков. Через минуту он вернулся за стол, но было видно, что муж прислушивается к шуршанию ткани за спиной, догадываясь, что она стаскивает куртку.

Елена не хотела, чтобы Аркадий ездил с Владимиром на узловую станцию Ковыльная, куда прибывали грузы. Там было общежитие вербованных женщин, работниц мостопоезда. Общежитие осаждали местные и приезжие ребята.

Однажды Аркадий объявил ей, что Владимир зовет его домой к нормировщику.

— Будем вести дипломатические переговоры. Иначе, ребята ни черта не заработают.

Похвалился тем, что закупили в Ковыльной сумку водки и закуски.

— Ты никуда не пойдешь, — сказала она.

Аркадий не пошел.

Из-за этого едва не оборвалась его дружба со Столбовым. Жалко, что не оборвалась. Владимир в тот раз в отряде не ночевал, видимо, не хотел появляться среди своих нетрезвым. Ребята строго соблюдали сухой закон. Одного парня за выпивку судили судом чести и отстранили на три дня от работы. Он потерял шестьдесят рублей заработка.

Столбов работал вместе со всеми и даже больше других, но держался с видом того плотника на голландской верфи, который хоть и тесал топором бревна, но никому на позволял забывать, что он монарх из Московии. Взгляд Владимира словно говорил: «Если о вас не позаботиться, вы пропадете, как мухи. Заработка вам не видать». Кое на кого действовало.

Говорить стал отрывисто и всегда торопился куда-то.

Директор и местное начальство принимали его как равного, а Крупкина, приехавшего на три недели, считали почетным представителем. Впрочем, он и сам не стремился брать в руки бразды правления. «Снабженческие функции при посылке на меня не возлагались».

Игорь Гвоздев, который на этот раз был рядовым и работал каменщиком в паре с Вениамином Постниковым, все-таки принудил Крупкина расширить свои функции. Как рассказывал Елене муж, Игорь заявил на планерке:

— Я думаю, что Андрей Мартынович не будет возражать, если мы предложим ему выписывать наряды бригаде штукатуров. Не ограничится же он одним сочувствием отряду?

Все ждали, что будет скандал и что Крупкин призовет Гвоздева к порядку и за тон, и за предложение, но Крупкин неожиданно согласился.

Зато Столбов был с Крупкиным дружен.

— Как-нибудь и без помощи Гвоздева нашли бы, кому поручить эти наряды, — сказал он.

Заставили бы, конечно, Аркадия.

Крупкин был советчиком Столбова. Перед сдачей всех нарядов в бухгалтерию Крупкин снова просматривал их. Уже после целины муж признался, что Столбов выработал целую систему.

«На котлованах и кладке не приписывайте, сразу засекут и снимут объем с оплаты. Ничего не стоит проверить. Приписывайте на подноске воды, песка, цемента. Там, где расстояние двадцать метров, пишите сто пятьдесят. Пусть проверят. Пишите, что подносили воду. Кто видел, что вы набирали корыто шлангом?»

Когда Игорь Гвоздев отремонтировал наконец растворомешалку и для нее стали брать энергию от дизеля, работать стало легче. Каждые десять минут мешалка давала двадцать пять — тридцать литров раствора. А в нарядах продолжали указывать, что раствор приготавливают вручную. Она сама видела, как муж вечерами составлял эти наряды. Приписывали объемы, наверное, и на заготовке песка и камня.

Незадолго до отъезда Крупкина Игорь Гвоздев сказал на планерке:

— Много берем с пункта. Предлагаю поставить на голосование максимум.

— Какой же? — спросил Крупкин.

— Двадцать процентов. Я уже подсчитал. Каждый из нас заработает за два месяца по четыреста рублей. Разве этого мало?

Его поддержал Вениамин Постников.

Что мог дурного написать Столбов об Аркадии в дневнике? Может быть, она чего-то не знает? Возможно, Аркадий не все ей рассказал?

Был спор между мужем и Столбовым насчет «сухих». Прораб кроме выпивки («мокрого») требовал и наличных («сухих»). Столбов собирался дать.

— Жирно будет, — возражал Аркадий. — Мы теперь не примазываем к нарядам ни копейки, давать не за что. Раньше переполучали, теперь недополучаем. Квиты. Чтобы давать, придется кому-то урезать заработок. Скажи, кому?

Столбов заколебался.

— Может, послать его?.. Нужны, мол, деньги, сдавай бутылки.

Попросил совета у Крупкина.

— Это зачтется отряду со знаком минус. Это я неофициально. А там решайте.

Вечером ничего не решили, а наутро прораб предложил источник финансирования. Посоветовал оформить Крупкина на временную работу в хлебоприемный пункт строительным мастером. В пункте была не занята штатная единица.

Крупкин предупредил:

— Получайте деньги сами. Вам можно. Вы общественность. А я официальное лицо. Мне нельзя.

— А кто же будет расписываться за вас в платежной ведомости? — спросил Аркадий. — Я, например, не буду.

Столбов тоже отказался.

— Это попахивает подделкой документов, — сказал он.

«Сухих» прорабу решили не давать.

А может, Аркадий постеснялся признаться ей? Может, он по своей податливости стал подделывать подписи Крупкина и вместе со Столбовым подмазывал прораба?..

Резкие звуки нового танца вернули Елену к действительности. Муж неподвижно смотрел в полутьму парка, видимо, не слыша музыку. Елена встала. Он тотчас переменил позу и уткнулся в бумаги. Елена подошла к нему.

— Я хотела тебя спросить. Как вы их там называли… «сухие». Чем с ними кончилось?

Аркадий не обернулся к ней, а только поднял голову, глядя в окно перед собой.

— Ты хорошо помнишь мою позицию.

— Да, ты сказал, что расписываться за Крупкина не будешь.

— Вот этим все и кончилось.

Он не хотел поворачиваться к ней лицом, и голос его был легкий, точно ватный.

— Это хорошо, — сказала она и отошла к своим тряпкам.

Аркадию были противны и ее голос, и она сама.

Он склонился над книгой. Делая выписки, Аркадий даже не пытался отогнать предчувствие, что эта лекция — одна из последних. Работа казалась сладкой и радостной, как прибежище от напастей и бед.

В детстве Лавров не собирался быть ни Чапаевым, ни разведчиком Кузнецовым, а преподавателем — да! Он любил звук своего голоса, упражнялся в произнесении фраз, репетировал перед зеркалом целые куски лекций. Он достиг совершенства в преподавании — и вот финал. Скоро он может уже не войти в стеклянный вестибюль факультета, в тот самый, которого бы не было, если бы Аркадий в свое время не мотался по городам и весям, отыскивая лазейки к стеклу и алюминию, к болтам и уголку.

И эту подлую западню ему уготовил вихловатый Владимир.

В начале их дружбы — это было на целине — Аркадию казалось, что идти к вершинам жизни надежнее в связке с сильным. И Аркадий положился на Столбова, даже радовался тому, что Владимир лез напрямую, не разбирая дороги и срезая углы. Но потом Владимир стал пренебрегать элементарной осторожностью и потянул за собою в пропасть и Аркадия. Обрезал страховку Аркадий слишком поздно. Ее следовало обрезать уже в тот день, когда Столбов и Крупкин уступили негодяю прорабу и согласились выплачивать «сухие».

— В конце концов, что мы теряем на этом абиссинском налоге?! — воскликнул Столбов. — Ни копейки! Это же тугрики пункта. И черт с ними, пусть! Перед своими мы чисты. Зато братва заработает.

Аркадий сказал:

— Я могу съездить в райком.

— Пока до бога доберешься, ангелы шею ототрут. Ты эту пословицу не слышал? — Крупкин захохотал.

«Пока просутяжничаем, пока будем ездить жаловаться, уйдет время и нам вообще ни черта не заплатят. Скажут: не сдали в срок, не выполнили договора. Да еще убытки потребуют возместить», — подумал Аркадий. Он не мог вернуться домой без денег. Деньги нужны были на кооператив.

Первую подпись за Крупкина Аркадий изготовил так неумело и торопливо, что принять такой расходный ордер могла только главбух пункта Мария Ивановна, чью дочку Столбов обещал протащить в институт. Первое время Аркадий часто вспоминал об этой подписи, даже видел ее во сне, короткую, с росчерком-хвостиком. Позднее, когда он со Столбовым изготовил таких подписей не менее десятка и за Крупкина, и за студентов, о первой он уже перестал вспоминать. В начале августа уехал Крупкин и приехал Замахов. Столбов доложил ему об отрядных делах. Между прочим, упомянул о том, что пункт выделил представителю института ставку строительного мастера.

— Какому это представителю? — спросил Замахов.

— Ну, вам или другому, кто после вас приедет.

— Ты что, Столбов, перегрелся на солнышке? Я же получаю оклад старшего преподавателя и командировочные.

— Но прораб намекает…

Столбов потер большим и указательным пальцами друг о друга.

— При мне не будет намекать.

Алешка с директором пункта решили вначале выгнать прораба совсем, но передумали. Найти другого здесь было невозможно. Крылышки, однако, ему пообрезали.

И все пошло как по маслу. Стали получать прежние двадцать процентов, работали по двенадцать часов, терпели насмешки шабашников, но по доброй воле, без принудительных отчислений.

Замахов был спасителем Аркадия, сам того не ведая. Он сбил со Столбова спесь, взял в свои руки денежную отчетность, просматривал наряды, помнил каждую цифру. Уловив однажды от Владимира запах спиртного, запретил ему ездить в Ковыльную.

— Будет ездить Лавров, Сдай доверенность.

Столбов стал вкалывать, как все: ездил в карьер, заполнял наряды, утрясал и согласовывал текущие дела с прорабом, примитивно выслуживался перед Замаховым. Правда, совсем отстранить его от поездок в Ковыльную, в райцентр, в райком и обком комсомола Замахов не мог.

Однажды Столбов звонит из Ковыльной:

— Обломалась машина, ремонтируем.

— А почему она у тебя обломалась не в поле, а на узловой? — кричит ему в трубку Замахов.

Что ответил Столбов, Аркадий не слышал.

Положив трубку, Замахов сказал:

— Поезжай, проверь.

— Алексей Ильич, это же триста километров.

— Тем более. Повезешь прокладку блока. Может, они нигде ее не достанут. Ну, а если там… доложишь.

— Алексей Ильич, пошлите кого-нибудь другого.

— Зачем отрывать ребят? Зерно привезут, а ссыпать некуда будет. Посмотри, как палит. Директор за голову хватается, боится, что хлеба созреют раньше, чем будут готовы склады. Ни крыш, ни полов.

Поехал. Машину пункта отыскал на окраине станции, у домика, слитого из шлака и еще не побеленного. Шофер с хозяином обмывали конец стройки. Столбова там не было. Облапили Аркадия, требовали пить.

— Душа-человек, когда ты еще попадешь сюда от своих комсомольцев? — говорил пьяный хозяин. — А Володю… Володю ты не вы-та-щишь. Он з-занят.

Аркадий нашел Столбова в общежитии работниц мостопоезда. Он привел Владимира в гостиницу, положил на свою постель — другой не нашлось, — а сам спал в коридоре на продавленном диване. Пружины упирались в бока.

Наутро выехали. Чтобы не было запаха, Столбов по дороге жевал пшено. Привезли металлоконструкции, разгрузили.

— Ну что? — спросил Замахов, отводя Аркадия в сторону.

— Пробило прокладку, Алексей Ильич. При мне делали.

— Вот видишь, хорошо, что повез.

С этого времени Замахов подобрел к Столбову, но тот сам больше не рвался в Ковыльную, боялся попасть на глаза девчонке из мостопоезда.

По подсчетам Аркадия, Владимир перебрал у него рублей двести пятьдесят. Кроме того, мелкими суммами Столбова ссужала главбух Мария Ивановна, модница и сердцеедка. Ее муж, рабочий пункта, был постоянно пьян. Она же, разрядившись в пух и прах, уединялась вечерами в степь то с одним шабашником, то с другим. Дочь Марии Ивановны, конопатая и злая, успехом у ребят не пользовалась.

Столбов сдержал свое слово, устроил ее в институт. Тянет на тройки, уже на четвертом курсе, хотя Аркадий ожидал, что ее отчислят с первого.

Пусть он отдал Столбову эти двести пятьдесят. Но если честно подсчитать, это были те самые деньги, которые недоплачены ему, Аркадию. Он спал по пяти часов, а остальные девятнадцать был на ногах. Никто столько не работал, сколько он, а получил Аркадий одинаково с девчатами-штукатурами, которые работали по восьми-девяти часов, а потом обнимались с ребятами в степи. Аркадий мог отдать свои деньги кому хотел. Разумеется, он их не отдал кому-то, у него их отняли, но черт возьми, если коснется разбора, пусть ему все зачтут.

Порвать в то время со Столбовым значило погубить свое будущее. Злопамятный Владимир мог напакостить ему. Стоило Владимиру шепнуть отцу, что Аркадий дрянная личность, как из первого кандидата в ассистенты вновь организованной кафедры математических методов анализа экономики он стал бы последним. Кто захочет иметь на кафедре такого человека?

Владимир прилип к нему, как дурная болезнь. Вслед за целиной шло репетиторство. Оно было для Аркадия двойной мукой. Он страдал и от Владимира, и от косых взглядов жены, уверенной в том, что муж только и отыскивает предлог согласиться на что-нибудь гадкое. После звонков или визитов Столбова-младшего она по два дня не разговаривала с Аркадием, а при попытках объясниться говорила с раздражением:

— Что ты с ним все шушукаешься? Что это за намеки и недомолвки по телефону? Какие у вас дела?

Разве мог он ей сказать?

Закатывать сцены куда легче, чем делать для дома что-нибудь полезное. Он из кожи вон лез, чтобы пробиться в науку, и тянул за собой вверх и ее, а она с первородной деревенской наивностью долбила, что успех зависит от одного умения решать задачки и читать лекции. Как-то он не выдержал:

— Таких, кто все это умеет, и таких, кто может этому научиться, — тьма. Им не то что институтов, школ обычных и ГПТУ не хватит.

— По-твоему, в толпе чуть ли не каждый второй Понтрягин?

— Каждый второй — нет, а каждый десятый — да! Ты слышала что-нибудь о Елене Келлер? Или о Скороходовой? Они были слепые и глухие с первого детского крика, а стали учеными, владели языками. А Скороходова писала стихи о луне и звездах, которых никогда не видела. Очень хорошие стихи. Ее книжку похвалил сам Горький. Она за всю жизнь не слышала ни одного человеческого слова. Ну а для человека, имеющего глаза и уши, разве для него есть в чем-то пределы?

Он сбил с нее самодовольство, но вправить все ее вывихи было невозможно.

…С лестницы послышался звонкий лай и топот ног по порожкам. Ребятишки Степичева побежали вниз с рыжим Шариком.

Аркадий Васильевич осторожно взглянул на жену. Она заметила его движение по тени на ковре и подняла голову. Он смутился и отвел взгляд, но поворачиваться к жене спиною, как сидел, счел неловким.

— Разглядываешь реликвию? — усмехнулся он, видя у жены в руках папку, привезенную со съезда математиков. Самого Аркадия на съезд не послали. Математики — одиночные старатели. Жилу ищут все, а находят единицы. Кому повезет. Елене повезло, хотя он искал и усердней, и дольше ее. И ничего тут не попишешь.

«Что-то после этого взлета ты не резво крылышками машешь. Моря не зажгла», — прочитала Елена во взгляде мужа.

«Стираю твои парадные рубашки и принимаю ценных знакомых», — хотела она сказать, но удержалась.

Пусть моря Елена не зажгла, но у нее на платье был такой же, как у других, жетон с ее фамилией на английском, она говорила с коллегами о своей вычислительной вполне свободно, как равная с равными, она прочитала на немецком пятнадцатиминутное сообщение, видела знаменитостей и говорила с ними.

Лаврова извлекла из папки любительскую фотографию. В середине группы был запечатлен один из корифеев, француз, глубокий старик, а рядом с ним она.

Аркадий Васильевич привстал, с улыбкой глядя на фотографию.

— Старичок собирается умереть на посту?

Елена спрятала фотографию в папку.

— У него голова яснее, чем у некоторых молодых.

Под «некоторыми» она, без сомнения, разумела его, Аркадия, заедавшего ее жизнь.

«А собственно, чем бы ты занималась в деревне? — подумал он. — Преподавала бы арифметику в начальных классах и путалась бы между десятью колышками, на каждом из которых было бы привязано по голове мелкого и крупного рогатого скота».

В прихожей зазвонил телефон.

Лавров вышел. Разобрать его слов было нельзя, но голос звучал развязно и весело. Через минуту вернулся.

— Как ты, наверное, догадалась, опять Степашкина. Спрашивает, нет ли новостей.

— Она весьма любопытна.

— Любопытство, вопреки всеобщему мнению, считаю пороком, однако не уголовно наказуемым.

— Видимо, из чистого любопытства тебя и следователь вызывает?

— У тебя прокурорский тон.

— Это не ответ.

— Хорошо. Отвечу. Столбов, по-видимому, написал обо мне в дневнике что-то нехорошее. Что отсюда? Неприятно, разумеется, когда о нас говорят дурно, но что поделаешь? К счастью, это не смертельно. Решают факты. А факты таковы: когда он прилаживал себе на шею петлю, я был дома, и ты, надеюсь, это подтвердишь. Все остальное — рефлексия, личные оценки. Я даже не уверен, написаны ли страницы дневника в трезвом виде.

— А если там помимо оценок ссылки на события?

— На какие же?

— Мало ли? На твое казначейство в Казахстане, к примеру.

— Еще?

— Вы готовили школьников в институты.

— Еще?

— Ты доставал материалы, когда строили факультетский корпус. Вплоть до красного песчаника. Не всякому его дают.

— Почему же ты жила до сих пор с таким извергом? Объясни. Молчишь? Хорошо, я сам скажу. Дурные поступки отливаются в нечто вещественное: в дачи, машины, квартиры, мебель, облигации и тому подобное. Покажи, во что они отлились? Ты помнишь, как мы купили эту квартиру? Я полтора года не высыпался. Работал в институте, в вечерней школе да еще обучал недорослей. А ты? Может быть, из-за этих двух комнатушек ты и забросила науку в самый пик и занималась поиском алгоритма для оптимального раскроя железного листа. За этот лист нам платили, а мы тотчас вносили деньги в кооператив. А этот мебельный гарнитур? Сколько ему лет? Мы жили на твою зарплату, а мои аспирантские откладывали. А ковры, телевизор, книги? Посмотри хозяйственную тетрадь. Там и даты, и источники. Где же «сухой» остаток? Не будь домашним прокурором. Мне и так…

Он отвернулся к шкафу. Она подошла, прижалась щекой к его лицу.

— Ладно. Мелочи жизни, — сказала она и проглотила комок.

Тишину за окном терзал скачущий танцевальный ритм.