В то, что видим, мы вносим себя.

Портнов отыскал в дневнике Столбова неподклеенный листок.

«Афанасий Петрович так шествует по институтскому коридору, как будто он в этом здании главный. И говорит со всеми именно таким тоном. Хотя кто он? Только доцент! И самое неприятное то, что пока ты с ним рядом, ты признаешь его превосходство, чувствуешь себя ниже его. Вот ведь гадость! А иногда, если ему скажут что-нибудь мелкое, он посмотрит на собеседника ласково-внимательно — хуже оскорбления. Скотина, да и только. А что он на собраниях говорит — ужас! Что думает, то и говорит. Совсем отца опозорил. Все похихикивают. Как посмотрит на тебя, так ты начинаешь чего-то стыдиться.

Я видел кинофильм: один тип, не имея сил одолеть врага, обнял его мертвой хваткой и вместе с ним бросился с отвесной скалы вниз, на острые камни. Не таков ли Афанасий Петрович? Отец ему и место нашел хлебное, и пост самостоятельный. Ан нет!

— Нельзя нам с вами, Петр Иванович, порознь. Доспорить нужно.

— Когда у волка бешенство, он сам бежит на выстрел, — сказал дома отец».

Запись была одной из последних в дневнике.

Портнов не нашел в Густове ничего похожего на то, что увидел в нем Владимир. Крупный. Серьезный. Смотрит оценивающе. Вот и все. Говорит неторопливо, подбирая наиболее точные слова, но скоро увлекается и тогда уже не озабочен тонкостями стилистики и кладет фразу такой, какой она первоначально вылилась.

Портнову он показался работником, к которому пришла та долгожданная преподавательская зрелость, когда и мысль, и чувства, и взгляд, и дикция, сливаясь в одно целое, дают то, что начинает волновать слушателей. Портнов представлял себе, как внимательно слушают его ребята.

А Замахов Алеша — в самом деле «петух индейский». Говорит, будто сильно разобижен, но вскоре видишь, что никакой обиды на тебя в нем нет, что нарочитая грубоватость — это его естественный, с детства усвоенный тон, который невозможно вывести никакими растворителями.

Невысокий, с откинутой назад головой, он вошел в кабинет, словно к себе в семинарскую: без смущения, без осторожности и опаски. А чего ему опасаться? Он с шести утра до двенадцати ночи на ногах, он читает два курса, ведет семинары, спецкурс, у него пять дипломников и дюжина курсовиков и, ко всему, нужно еще карабкаться на собственную научную горку, какой бы низенькой она другим ни казалась; без этого не проживешь. Он весь на виду, и нечего ему здесь, в этой милиции, бояться, нечего заискивать, не с чего быть повышенно любезным.

Ничего решающего ни Густов, ни Замахов не сообщили, но Портнов был доволен уже одним тем, что познакомился с ними. Оба не чувствуют себя погибшими, воюя с Володиным «папанькой». На них сыплются удары, но ведь и они бьют! И только так, и только в самую физиономию. Оба считали, что по доброй воле Владимир Столбов не мог решиться на трагический шаг. Может быть, физически Столбов и сам произвел действия, которые прекратили его жизнь, но о добровольности этого шага не могло быть и речи.

Сергей Павлович Кирюшатов бросил в этом месте на Портнова многозначительный взгляд.

По мнению Густова, аспирант Столбов еще совсем не жил, все, что он делал, еще не осознал и не прочувствовал; что все события его жизни еще не отлежались в его душе и не обросли ни чувствами, ни воспоминаниями; что он еще не успевал выделить в своих днях ни периодов, ни изменений, как на него наваливались новые события и поступки; он совершал их один за другим, пока его не занесло на повороте. Откуда такое обилие событий? Это надо было видеть. Занимался репетиторством вместе с Аркадием Васильевичем Лавровым. Десятка три парней и девушек. Раз! Бурное посредничество в оказании дружеских услуг. Два. Кто только к нему не шел за протекцией! Даже бывший проректор Сорокин, чтобы устроить внучку в музыкальную школу. Надо? Поможем.

Одному товарищу прописал в городе родственницу из деревни. Это ведь по вашей части? Сюда, в ваш райотдел обращался. Товарищ два раза ходил в управление внутренних дел и в горисполком. Отказали. Обратился к Владимиру Петровичу — вышло. Красную рыбу на защиту? Никто не может, он достанет. Машину вне очереди — тоже ему по силам. Путевку в санаторий? Нате вам! На операцию в больницу? И тут он поможет. Умел с людьми ладить. Смотришь, здоровается на улице, приятно говорит, просит того, с кем шел, минуту подождать. Как же, сама Анна Ивановна из гороно, ведает отделом детяслей и садов. Так мило ей улыбается. Почему? Как же, она при случае устроит вам сынишку в детсад в обмен на взаимную услугу, скажем, на мебельный гарнитур.

Задачи на семинарах решал отлично. За дипломную на ВДНХ премию получил. Написал дельную кандидатскую.

Брал ли приношения за услуги? От чужих — не знаю, от своих — ни в коем случае. Впрочем, не отказывался пропустить по рюмочке. Много ли пил? Нет и нет. Просто из честолюбия, чтобы отметить успех и принять поклонение. Даже для Сорокина и одного завкафедрой не сделал исключения из правил. Тут даже чем выше лицо, облагодетельствованное им, тем обязательнее интимная застольная беседа. Большой человек всегда нужнее маленького. Уже и мотороллера ему недостаточно, купил машину иностранной марки. Говорят, копил свои студенческие и аспирантские. Отец много получает, а их всего трое. Почему бы не купить? Такой деловой вид у него, сидящего за рулем, что никогда не подумаешь, что он всего-навсего аспирант. Барственный вид. Уверенность в себе. Жизненные планы? Местечко ему отец присмотрел в Рязани, с расчетом на ответственную должность. Защищался у нас товарищ, руководящий, а папаша Володи был официальным оппонентом. Тут, как говорится, и плохого бы взял, а такого, как Володя, да еще без пяти минут кандидата наук, — таких на хозяйственную работу, как говорится, с руками. Далеко бы пошел. Вездеход.

Портнов поинтересовался репетиторством. Густов усмехнулся.

— Каждый родитель лелеет мысль о «гарантии». Готов переплатить, лишь бы сын или дочь поступили. Умоляет, просит, хватает за полы, сулит золотые горы. А если репетитор ко всему работает в том же самом вузе, куда абитуриент поступает, тут уж и грани не видно между репетитором и толкачом. Там друга попросил повнимательнее послушать на экзамене застенчивую девочку, там поинтересовался вариантом задачи.

Владимир Петрович претендовал на чтение серьезного курса, но при распределении нагрузки на очередной семестр Замахов напомнил коллегам, что в течение года Владимира Петровича прискорбно редко видели на кафедре, его курсовики и дипломники изобрели целую систему поисков своего руководителя, занятого индивидуальным репетиторством.

По этой причине большинство преподавателей сочло нецелесообразным утруждать молодого человека ответственным курсом.

А сейчас Петр Иванович в узком кругу не прочь присоединиться к мысли Андрея Мартыновича Крупкина, что сын не пережил травли.

— Афанасий Петрович весьма осторожен в оценке денежных вариантов, но полностью я бы их не исключил. Нет, не исключил бы, — сказал Замахов и решительно ударил себя по колену газетой. — Еще на целине у Владимира Петровича проявлялись, знаете, такие замашки: смелость в обращении с валютой. Предлагает мне ставку мастера. Все равно, говорит, свободная. А в деньгах, дескать, нужда. На какие же, спрашиваю, расходы? Как, говорит, на какие? Прорабу надо дать «сухих», чтобы не придирался? Надо. Нормировщику на «мокрые», то есть на выпивку, нужно дать? Нужно. Спрашиваю: а вы уже давали? Понял, что, пожалуй, сболтнул лишка, и пошел на попятную. Нет, дескать, не давали, но и прораб и нормировщик требуют. При мне, говорю, не будут требовать. Будь уверен.

Кирюшатов снова искоса взглянул на Николая.

— Вам бы обо всем этом, — добавил Замахов, — следовало спросить Аркадия Лаврова. Он казначеем был, и вся документация лежала на нем. Платежные ведомости, счета и прочее. Но только осторожненько. Аркадий Васильевич — это ларчик, и надо знать, как его открывать.

Когда Рустов и Замахов ушли, Сергей Павлович Кирюшатов сказал:

— Я бы вызвал Лаврова сейчас. Не могу тебе объяснить, почему, но только сейчас. И только по одному этому пункту. А завтра допрос будет уже не тот.

Портнов позвонил сначала в институт, потом к Лаврову домой. Ни там, ни там его не было.

В Кирюшатове говорил, пожалуй, азарт.

Осенние тучи шли на восток, одолевая неоглядные пространства над землей. Еще не улетевшие птицы кормились на рябинах, не страшась бесконечно далекого пути. Человек же слишком много думает о предстоящих трудах и неприятностях.

Портнов стоял у края бугра, опершись рукой о толстую шкуру дуба, покрытую бесчисленными шрамами. Каждую весну из земных глубин напирали соки и рвали кору, чтобы дуб мог раздаваться вширь. Кто не рвет собственную оболочку, тот не растет. Вышедшие наружу одеревеневшие корни толщиною в ствол молодого дерева у самого края обрыва загибались вниз, точно огромные когти, и уходили назад в толщу земли.

Портнов перевел взгляд на стену, открытую северным ветрам. Облицовочная дощечка рассохлась, краска пожухла, фундамент местами дал трещину. Если не утеплить сейчас, то зимой в комнате ребят будет холодно.

Николай прикидывал, управится ли он с ремонтом за субботу.

Дом был хоть и невысок, но нужное количество кубометров чистого воздуха здесь было, было солнце, было много неба, была гора для зимы и два дуба для лета: для тени, для птиц и вдобавок для прочности бугра.

На сторонний взгляд, чужая квартира — совокупность более или менее удачно расставленной мебели, для живущего там она внешняя часть его самого.

Когда гладь воды и склоны холмов покрывал туман, домишко на бугре казался Портнову суденышком, ползущим рядом с низкими тучами по хорошо известному ему курсу. Суденышко и впредь должно плыть своей дорогой. Об этом должен позаботиться Николай, останется ли он милиционером или вернется на продуктовый фургон.

Птицы на рябинах продолжали насыщаться, напитывая свои маленькие тела в долгую дорогу.

— Кормитесь хорошо, — сказал Портнов и вошел в дом.

Все, что нужно для ребят, жена готовила сейчас, не откладывая на утро, чтобы завтра пораньше попасть в универмаг.

В отделе шерстяных тканей проводили инвентаризацию, и жену включили от месткома в комиссию.

— Но ведь ты же говорила, что вы все вчера закончили, — спросил Николай, вспомнив какой-то обрывочный вчерашний разговор.

— Ты как глухой. Я тебе все рассказывала, а ты, выходит, меня не слушал, — сказала жена, включая утюг и с удивлением поворачиваясь к нему. — Я же тебе говорила, что девчонка эта с ветерком в голове. Провели плановую, а у нее недостача три тысячи. Спрашиваю ее: может, девочки взяли? А она: у нас в отделе не берут. Представляешь! А где же деньги? Думает, что если институт окончила, так сразу можно и такой отдел принимать. Бухгалтерша говорит, что одна девчонка из их бригады с женатым крутит.

— Поменьше бы она косточки перемывала. Еще неизвестно, есть ли недостача. Бухгалтер ваша — первая сплетница. Ей работать надо, а она болтает. Помнишь, про нас что говорила? Стыдно вспомнить, а мы с тобой в кино ни разу вместе не сходили. Только один раз и подвез тебя в кабине до дома.

Портнов замолчал, натягивая форменную рубашку.

— Ты вот об институте упомянула. Что-то не видно, чтобы сама ты за курсовую садилась. А конверт уже с новым заданием пришел.

— А кто бы тебе завтрак готовил? Садись уж… Вот вернется мать из деревни, тогда, может быть, дня на два — на три оторвусь от всего.

«Наверное, опять к родителям пойдет», — подумал Николай.

С ее родителями отношения у Николая были прохладными. Мать Нины была коммерческим директором кондитерской фабрики, а папаша — начальником монтажного управления. В школе Нина была отличница и одна из первых красавиц. Одевалась так, как должна была одеваться единственная дочь у таких родителей. В торговом техникуме получала повышенную стипендию. Родители были убеждены, что на ее благосклонность может рассчитывать человек, во всех отношениях выдающийся. Ребята ухаживали за обычными Наташками и Ларисками, на них и женились. Нина была так хороша собой и зажиточна, что на нее никто не обращал внимания. Зачем рубить дерево не по себе? В ее просторной квартире собирались вечеринки, мать играла на пианино, девчонки и ребята танцевали и расходились парами. Она оставалась одна. Когда после техникума она стала работать в торговле, то сам собою пришел вопрос: а кто она такая, чтобы рассчитывать на выдающуюся партию? Продавец ночных рубашек и блузок? Почему ее непременно должен взять замуж завотделом или директор магазина? Только потому, что у нее дома пианино, на котором она не умеет играть? И как только Портнов после техникума нашел ее, она сказала себе: это судьба. Они учились в школе в одном классе, с детства знали друг друга.

Но шофер, да еще с такой семьей — это уже было слишком. Ее родители пришли посмотреть родовое имение Портновых и потом сказали дочери: у них там первобытно-общинный строй и ты будешь там рабочей силой. Она вышла замуж без их согласия, и родители не пришли на свадьбу.

Живя в доме родителей после техникума, она не училась. Выйдя замуж, уже оканчивала четвертый курс заочного отделения торгового института. Нелегко дались эти четыре года при заботах о такой семье. Мать Николая часто болела и сама нуждалась в уходе. Но ребят они вытянут. Нина гордилась их скромной и чистой одеждой, которая всегда была по сезону: когда нужно — теплой, когда нужно — легкой. Не хуже, чем у других. На работе ее уважали. А если получит диплом, могут выдвинуть завотделом.

— Ты забыла родителей. Даже поздравления по случаю праздников написаны рукой этого постового, — говорила ей мать, хотя отлично знала, что Николай — не постовой.

Портнов не любил, когда жена, готовясь к сессии, уходила к родителям. Там было удобно заниматься. Еще более он не любил, когда она возвращалась домой в дорогой одежде, подаренной родителями.

Скоро у них должен быть свой ребенок, учиться ей будет еще труднее, но тогда вернется от сестры из деревни мать Николая.

После ужина Николай с Михаилом заделали цементом щели фундамента и отобрали шелевку для починки стены.

Течи в суденышке не должно быть.