Вечером Николай пожалел, что не прихватил с собою домой дневник Владимира Столбова. В субботу без помех можно было бы дочитать его. Портнов сказал жене, что с утра на полчаса заглянет в райотдел. Он не знал, что малолетний детектив Алешка именно из-за этой фразы проснулся в субботу раньше всех, боялся, что Николай уйдет в райотдел без него.

Алешка погладил через газету брюки (через тряпку было хуже, мокрая тряпка собиралась морщинами), густо замазал сбитые носки ботинок гуталином, начистил их щеткой и суконкой.

Придет ли на работу Кирюшатов? Если не придет, то все сорвется. Алексей не увидит тогда мину, которую сделал сумасшедший.

Если бы Алешка был взрослым и работал в райотделе, он вообще бы оттуда не уходил. Только уйдешь, как случится что-нибудь особенное.

Он был уже одет, а все спали. Осторожно, на цыпочках, он вошел в комнату Сергея и Михаила, где на подоконнике стояла клетка с попугаем. Снял тряпку.

Через минуту попугай заливался на весь дом.

Николай и Алексей вышли из дома в десятом часу. Строгая красивая форма старшего брата бросала и на Алексея отблеск значительности. Он гордо шел рядом с Николаем, снисходительно поглядывая на встречных мальчишек.

Около парка прессового завода, уже совсем близко к отделу, они встретили Костромина. Слушать чужие разговоры, по мнению взрослых, было неудобным, и Алексей отошел к ограде парка, хотел прокатиться на створке ворот, но вспомнил, что сейчас этого делать нельзя, и стал от скуки разглядывать Костромина, который считался начальником Николая.

Китель над ключицами был пустой, брюки мятые, пузырями на коленях.

Когда разговор иссяк и Костромин пошел, Алешка с неприязнью смотрел ему вслед. Потеряли целых десять минут.

Алешка не знал, что Костромину никак нельзя было говорить короче, потому что он жаловался Николаю на Окаемова. Семен заставил его подтянуть отчетность, а прокурор при проверке углядел искажение и послал на Костромина строгую бумагу генералу.

В тот час, когда Портновы появились на пороге кабинета, здесь царило оживление. Семенихин, уже приступивший к обязанностям инспектора уголовного розыска, привел пожилую востроглазую женщину с татуировкой на руках. Тягниряднов вслед за ними втащил два огромных узла вещей. Через плечо нацепил магнитофон. Все это он свалил в углу, поближе к столу капитана Кирюшатова.

Сергей Павлович был весел. У него клеилось дело Безменова. Он откопал массу новых эпизодов, которые долго оставались нераскрытыми, и оперы шли к нему с поклоном и хвалою. Приносили другие дела, приостановленные, как пишут в документах, за необнаружением виновных, и просили примерить их к Безменову и его группе. Каждый хотел улучшить в своей зоне раскрываемость. Сентябрь — месяц круглый: конец трех кварталов. Веха. А процент — он везде критерий.

Виктору Семенихину фортуна улыбнулась сердечнее, чем другим. Кирюшатов при расследовании вышел на скупщицу, и ее захватили врасплох. Среди отобранных вещей половина принадлежала потерпевшим из зоны Виктора Семенихина. Оттого мальчишеское лицо инспектора с соломенно-светлыми бровями сияло.

— А тогда ты красивая была. И табаком от тебя не шибало, — подытожил Петро Тягниряднов, разглядывая скупщицу.

— Не чаяла свидеться. Думала, ты уже загнулся. Говорят, тебя на Ямках кто-то встретил.

— А я, знаешь, выжил. Какие мои годы? Да и оклад хороший. Тогда-то пешком ходили, помнишь? А теперь у меня мотоцикл. С коляской. Чтобы кого-нибудь до райотдела подбросить.

Пришел подполковник Окаемов. Он был участковым в душе. Развязал узлы, потрогал вещи. Совсем другое дело, когда их пощупаешь, развернешь на свет, прикоснешься к частице чужой жизни, вынесенной из чьего-то жилья.

Скупщицу увели в комнату дежурного.

— А ты откуда ее знаешь? — спросил Окаемов. — Ты же здесь не работал.

— Долго рассказывать, Семен Семенович. Слушать устанете. Книжка в двух частях.

В райотделе не нашлось бы человека, кто при этих словах не остановился бы возле участкового. Семен недоверчиво усмехнулся, впрочем, видом своим снисходительно показывая, что готов, как и остальные, послушать рассказ.

Алешке некуда было спешить. Кирюшатов был здесь же, стоял вместе со всеми в комнате, держа в фиолетовых руках ленту пишущей машинки.

— Из райцентра — пятьдесят километров отсюда — мне нужно было поехать в город получить медаль.

Майор говорит: тут одна воровка есть, суд ей год за карман дал, залетная, ты ее с Чужиковым отвези в город, в тюрьму. И медаль получишь, и дело сделаешь.

Никакого транспорта, кроме лошадей, в райотделе не было. Разруха послевоенная. Хорошо хоть лошади были, в других районах и вовсе ничего.

Получили мы эту воровку с Чужиковым под расписку, он старший, я у него под рукой, мне всего девятнадцать было, хотя, конечно, здоровый был, как вот Николай Портнов. Узелок у нее беленький, смирная такая, тапочки на ней кожаные, платье городское. Повезли рабочим поездом. И езды-то три часа. Чужиков из купе всех выгнал, сидим, как дворяне. А времени третий час ночи, самый сон. Он дремлет, я сторожу, он сторожит, я дремлю. Она прислонилась к стенке, спит.

Не знаю, отчего я проснулся, может, от тишины. Что-то вроде тихо в купе. Повернул голову влево — Чужиков спит, пузыри носом пускает, повернул голову вправо — никого. Когда дошло, толкаю Чужикова, он глаза таращит, ничего не поймет, а потом как вскочит — и на площадку. Но там ее на было. Открыли туалеты — пусто. Взглянул я на свои кировские, вот, скажу вам, часы были, большие, как трактор, но безотказные, а на них уже четыре. От узловой, где была последняя остановка и где мы спали, как бирюки в берлоге, мы уже двадцать километров отмахали. Растерялся Чужиков, не знает, что делать. Тут, говорит, под трибунал попадешь.

— Погляди, — говорю, — может, она у тебя и приговор своровала? Она же карманница.

Он в сумку. Слава богу, пакет на месте. Прошли мы для очистки совести через весь состав. Ее, конечно, нет. Вышли на первой станции.

— Ты, — говорю, — жди следующего, через пятьдесят пять минут, пройдешь по вагонам, а я вернусь с товарняком на узловую, там пошарю на станции и с другим поездом до самого города доеду. Может, где по дороге увижу, может, пешком пошла.

Походил по узловой. Нет ее. Не для того бежала. Еду с рабочим, стою на подножке первого вагона, фуражку снял, а гимнастерка на мне защитная, тогда все в таких ходили, как солдат демобилизованный. Гляжу, а толку никакого. Однако в вагон не ухожу. В нашем деле важно все до конца делать. Уже перед самым городом тормозит поезд у Покосного, две минуты там стоит, и вдруг вижу: из подсолнухов белый платочек показывается, лица-то еще не видно, а я сразу в вагон и за дверь. Подходит ближе: она! Прямо в первый вагон идет. Пешком, значит, топала, но характеру не хватило. Я, конечно, закрылся нашей районной газеткой, сижу. Рядом со мной на скамье никого, путевые рабочие на соседней станции вышли. Другая скамья тоже свободная. Могла бы на нее сесть, но она на мою села.

Подержал я газетку перед носом до той минуты, пока поезд скорость не набрал, а потом складываю ее пополам, потом еще пополам. Сижу рядом с нею, как будто мы от самого дома так ехали. Она как увидела меня, так и выронила узелок.

Сдали мы ее, как положено, получил я в управлении медаль, вернулись с Чужиковым в райотдел.

— Все в порядке, — отвечаю. — Как в аптеке, товарищ майор. — И кладу расписку на стол.

А Чужиков специально не пошел, на первом этаже остался.

— Иди, — говорит, — докладывай ты.

Вся внешность Тягниряднова, на взгляд Алешки, была особенная, не как у других, а сыщицкая: сдвинутая с загорелого лба на затылок форменная фуражка, не строгая, как у Николая, а какая-то домашняя, уютная, хитрая фуражка, хоть и с той же белой большой кокардой; по-домашнему примятый мундир, мундир, конечно, милицейский, но тоже какой-то свойский, уютный, не очень строгий, такой, какого и бояться как будто нечего. И мотоцикл у него не боевой, а домашний, потертый, и ездит он на нем без лихости. А поспевает раньше других.

Жалко, что рассказ кончился. Но это ничего. Кирюшатов здесь, а у Кирюшатова мина с шариками. Посмотреть мину тоже интересно, потому что она не простая, а сделана сумасшедшим.

Осматривал ее Алешка не торопясь, когда ушел Окаемов, расспрашивал Кирюшатова обо всем до тонкости: в первую очередь о том, есть ли в ней заряд; узнав, что нет, поинтересовался, куда его сдали, спрашивал, где сумасшедший взял столько шариков и много ли мог убить ими людей; сам пересчитал шарики и опять ссыпал их в конверт, прочитал адрес на конверте.

Написано было красиво и разборчиво, и Алешка стал сомневаться, мог ли так хорошо написать адрес сумасшедший. Но Кирюшатов объяснил, что письмо этому больному пришло из другого города и что писал на конверте адрес не он, а его родственник, но что сам больной пишет еще красивее и разборчивее.

— А как же он попался?

— Шарики положил в конверт, а на конверте его адрес и фамилия.

— А-а, — разочарованно протянул Алешка. — Так можно найти.

— А если бы мина взорвалась, что бы осталось от конверта? — спросил Кирюшатов. — Тогда бы можно было найти?..

Дочитывать дневник в субботу, сидя на рабочем месте, — намерение несерьезное. Когда ты сидишь рядом с начальством, то в тебе всегда найдется нужда. Если на твоих глазах едут брать какого-нибудь Кенгуру, за которым четыре грабежа и две кражи, а посылают с шофером одного участкового, ты и сам не сможешь не поехать.

Портнов положил дневник Столбова Владимира в папку и, распрощавшись с Кирюшатовым, вышел из райотдела.

У Кирюшатова — успех. Доволен похвалой потерпевших. Вещи возвращает с нарочитой сухостью. «Распишитесь вот здесь. Учтите: на временное хранение, до суда. Вдруг потребуются для осмотра».

А сам весел.

Портнову хвалиться нечем.

Алешка, впрочем, не замечал настроения брата. Он размышлял о вещдоках. Может, кто-то и не знает, что такое вещдоки, в Алешка знает. Это вещественные доказательства: пистолеты и наганы. Некоторые ребята думают, что пистолет и наган — одно и то же, а это совсем разные вещи. Пистолеты с обоймой, а наганы с барабаном. А другие вещдоки — это связки ключей, стреляющие авторучки, украденные и отобранные вещи: магнитофоны, транзисторы, часы, трубки, срезанные с телефонов-автоматов, и разная мелочь, даже пуговицы и одежные крючки.

Все люди думают, что пуговицы и крючки — мелочь, а они — главные вещдоки. На них остаются нитки, кусочки материала, а потом их разглядывают и фотографируют. И все. Можешь врать сколько хочешь. От тебя отвернутся (когда врут, стыдно слушать), и в протокол неприятно писать. Протокол — это длинный лист, вдвое длиньше тетрадного, он без полей и разлинован строчками. Там нужно расписываться.

А бывают вещдоки — целые мотоциклы. Собьешь человека, а он вылечится, врачи измерят высоту от земли до раны и скажут, что ударен подножкой. И сколько хочешь отпирайся, все равно не поверят.

А есть вещдоки — гипсовые слепки. Наступишь на землю, останется след. И пожалуйста. Приедет Тягниряднов и скажет: «Пройдемте». Он всегда так говорит: «не пойдем», а «пройдем». Можно подумать: «пройдем мимо», а это не мимо, а в райотдел.

Спустя полчаса Алешка и Николай были дома. Николай вынес на улицу табурет и сел с тетрадью, прислонившись спиною к рубчатой коре дуба. Живя на бугре, в самом поднебесье, испытываешь много неудобств. Одно приятно: облака идут с выключенными моторами, тихо, по инерции, а ты смотришь и смотришь. Узнаешь мир и себя. Сколько бы ты ни работал, ты движешься по кругу, а когда размышляешь, поднимаешься вверх.

«3 августа. Купил себе мотороллер, хотя не знаю, что я этим собираюсь ей доказать. Пока доказал только одно: что я осел. Поехали по Загородному шоссе, и уже у бензоколонки у меня заглох мотор. Оказалось, что не было вспышки. Она подправила свечу. Впрочем, катался с удовольствием. Начинаю понимать, что нашла она в этой езде. Все идут, а ты летишь. Ветер свистит, бьет в глаза. В груди торжество.

5 августа. Сегодня увидел ее у трамвайного кольца и лихо затормозил. Она ждала автобус, чтобы отправиться в сад.

Мотоцикл у Крупкиных рассыпался. Что-то уж очень скоропостижно. Не испортил ли его Андрей Мартынович, чтобы супруга не ездила со мной по Загородному шоссе? Последним брал мотоцикл он, чтобы привезти из сада корзину с фруктами. Как бы то ни было, Людмила теперь пешеход. На остановке с нею стояла ее подруга. Работает актрисой в разъездном театре. Попросили подвезти. Сказал, что только по очереди: место позади одно.

Подруга (ее зовут Тоня) нашла такой вариант весьма удачным. Она рассчитывала, пока я вернусь, сделать в парикмахерской и укладку, и маникюр. Волосы, надо сказать, у нее заглядение. Есть что укладывать. Да и фигурка точеная.

Привез Людочку в сад. Сад, оказывается, принадлежит ее отцу-отставнику. Спрашиваю, где хозяин.

— Папаша-то? Дома. Варенье варит и делает наливки. Боялась, что все уже перевозил, но, как видишь, кое-что осталось. Клубничка ремонтантная. Второй сбор… Попасемся? — спросила она.

Я кивнул. Взяли молочный бидончик и пошли на плантацию. У нее была такая короткая юбка, что как только она присаживалась, чтобы обобрать кустик погуще, юбка ее совсем уползала вверх и голые выше колен загорелые ноги почти касались моих. Она лукаво улыбалась мне, довольная краской, бросившейся мне в лицо. Не помню уж, как набрали бидончик. Когда принесли ягоды в дом, стали брать по одной прямо из бидона. Она выбрала самую большую и поднесла мне ко рту. Я взял ее за руку, осторожно высвободил из пальцев ягоду и обнял ее за талию. Она обвила мне руками шею… Вот так все и случилось.

Знает столько стихов, что рядом с ней я первоклашка.

Держалась удивительно мило, с неуловимой возвышенностью.

Когда я привез из города красавицу Тоню, рядом с ней Людочка показалась мне еще лучше. Тоня слишком броская.

«Отсюда мы уедем на автобусе, мы тебе признательны за транспорт». Вернувшись домой, обнаружил, что потерял запонку. С позолотой и арабским рисунком. Подарок экономиста из ГДР отцу. Не в домике ли Крупкиной? Что ж, пусть будет брошена, как монета в глубины водоема. На счастье.

Какой значительный день! Я буду вспоминать его всю жизнь. А поэтому стараюсь запомнить его весь с его голубым плутоватым небом и задумчивыми барашками, с курчавой травой по краям тропинки перед ее домиком, с необыкновенной ласковостью воздуха, с обыденными лицами прохожих, которых мне жалко за то, что им страшно не повезло в жизни, и хочется, чтобы им тоже повезло, как мне. Тогда по улице было бы приятнее ходить, на всех лицах цвели бы улыбки. Я не думаю о Людмиле, я не думаю о том, что между нами произошло. Я думаю обо всем, и все сверкает новизной. Счастье свалилось на меня незаслуженно, как в лотерее. Пусть я и думал о нем, рисовал его себе, но реальным оно для меня не было…

А качество мелкой галантереи никудышное. Я оборвал ей пластмассовую застежку лифчика.

12 сентября. Четвертый курс начали с уборки картофеля.

Двое Тейлоров — Серегин и Гвоздев — так рационализировали переборку картошки, что стоит на мгновение отстать, как разрушаешь весь конвейер и ставишь себя в неловкое положение. Абсолютно невозможно сфилонить.

Жанна Симакова стала налегать на количество за счет качества. Гвоздев ею недоволен.

15 сентября. Бен говорит, что наша хозяйка произошла не от обезьяны, а от крокодила. Она не пускает нас в хату даже погреться. О том же, чтобы угостить нас чем-нибудь вкусным, невозможно и подумать. Вчера она пекла блины и делала домашний творог. Блины так пленительно шипели на раскаленной сковородке, что и нас текли слюнки. Мы пожалели, что вошли в хату. Об этом Замахов по случаю дождя особо ходатайствовал перед хозяйкой. Кстати, когда мы входили, мы сняли обувь и вступили в апартаменты в шерстяных носках. Хозяйка взглянула на сверкающий лаком пол, на полированную «небель» и на наши ноги и, отметив, что ни полу, ни «небели» ничто пока не угрожает, повернулась к нам спиной и массивными выпуклостями зада. Она напекла большую стопу блинов, намазала их сливочным маслом и поставила на стол в кухню. В марле, недалеко от плиты, был подвешен творог, из которого в таз капали редкие капли. Потом она ушла.

Бен — я думаю, что он это сделал умышленно, — приоткрыл дверь и впустил в избу из сенец огромного серого кота. Разыгравшаяся затем сцена доставила нам удовольствие. Агроном, осторожно ступая, подошел к столу. Мы сделали вид, что не смотрим, на него. Упругий прыжок перенес его на стол. Кот осторожно потрогал лапой блины, от которых исходил горячий пар. С минуту он страдальчески ходил возле блинной стопы, оставляя на клеенке грязные следы.

В тот миг, когда мы с разочарованием подумали, что возмездие хозяйку минует, зеленый глаз краешком зацепился за большой круглый ком творога, откинутого в марлю. Кот мягко спрыгнул со стола и так долго полз на животе к добыче, так долго и подло озирался, что мне захотелось врезать ему по спине пряжкой ремня, но Бен строго удержал мою руку.

Большое серое тело взметнулось вверх. Кот впился когтями в марлю и творог, повис в воздухе и, остервенело рванув добычу, отпрянул в сторону. Потом еще несколько раз повторил заходы, пока творожный шар не приобрел форму месяца на ущербе. Разбой этим, однако, не кончился. Кот вернулся к стопе масленых блинов, которые успели остыть сверху и с боков. Он стал обгрызать их там, где они были едва теплыми. За этим, занятием кота и застала хозяйка.

Кот был нещадно избит. Потом она принялась поливать бранью нас. Наибольший гнев у нее вызвал «петух индейский».

Но Замахов оставался невозмутим.

— Мы в ваши личные дела и в дела ваших домашних животных не вмешиваемся, — сухо сказал он.

Мы ждали, что хозяйка выдворит нас из хаты, но она, к нашему удивлению, эту кару сочла чрезмерной. И мне стало стыдно за нашу пакость.

— Учитель еще, — сказала она, оглядывая бобрик Замахова. — Ты научишь!

А в соседнем поселке — пединститут. Тоже убирают картофель. Не утерпел. Отыскал Людмилу. За три километра Андрюша ходит сюда из нашего села. Он руководит у нас пищеблоком.

Хозяйка хвалит Андрюшу. Услужливый.

— У него и недостаток есть, — сказал я. — Неосторожно обращается с огнем.

Вытаращила в испуге глаза.

18 сентября. Игорь Гвоздев до того зарвался, что стал спорить с Замаховым. Я не захватил начала разговора, но когда подошел, лица у обоих были серьезные и разгоряченные.

— Не воображай, что, перебирая картошку, ты совершаешь подвиг. Ты делаешь скучное и неприятное дело, которое следовало бы делать другим, а еще лучше следовало поручить машинам. Героизм твой бумажный, что называется, «эй, ухнем!».

— Любопытное название, Алексей Ильич.

— Весьма любопытное, Гвоздев. Ты ослеплен этим бумажным героизмом. Если парень нарезает гайки на ударной стройке, а не на заводе по выпуску мясорубок, то он совершает героический поступок, а тот, второй, на заводе мясорубок просто «вкалывает»; если студент перебирает картошку, то он совершает героический поступок, а если овладевает глубинами знаний, то он «вкалывает». А я не вижу ни в нарезании гаек, ни в перебирании картошки никакого героизма. Никакого, Гвоздев. Что эта работа дает уму? Какие мысли пробуждает? Какое от нее удовлетворение? Изо дня в день одно и то же, и все руками. Какая в этом, Гвоздев, радость? В этом нет радости ни на ударной стройке, ни здесь, Гвоздев. Перебирать картошку Жанна Симакова должна, а заставить ее воображать себя при этом Жанной д’Арк не могу.

Гвоздев с превосходством улыбался, словно против логики Замахова знал какую-то свою, сермяжную правду.

— Жалко, что Симакова не может вообразить себя Жанной д’Арк, а вы себя — Корчагиным. Чего нет, того нет. Конечно, радости в штамповке гаек и перебирании картошки как будто мало. Даже, на первый взгляд, и вовсе нет. А все-таки ее в чем-то видят. А вот вы не видите. Просто люди понимают, что эта неприятная работа нужна… Поэтому и находятся доярки и свекловичницы, которые чувствуют себя Жаннами д’Арк. Им даже ордена дают. А вот Жанна Симакова не чувствует себя Жанной д’Арк. Разные Жанны.

— Ты, Гвоздев, не хочешь думать. Действуешь по формуле Д²—Ш²: давай-давай, шуруй-шуруй! А институт у нас экономический.

Плевать, кто из них прав. Важно, что Гвоздеву при всех сказали, что он погоняло… Было бы ве-ли-ко-леп-но, если бы на целину он поехал рядовым. Не на этом же гвозде комитет держится.

19 сентября. Лежали в сенцах на огромной охапке соломы. Бен говорит:

— Вот так хочется, чтобы здесь все было, как в городе, как на заводе. А здесь вечно аварии: то заморозки, то дожди, то засуха. Ты всего этого не нюхал. В булочной, возле «Бухенвальда», всегда хлеб. А я помню… Руки опухшие, в рукава не лезут. Пойдешь колоски собирать, а перед глазами мухи.

— Когда же это было?

— В сорок шестом.

— Что же об этом вспоминать? Тебе же шесть лет было.

— Как что?.. Да что говорить тротуарному человеку…

— А ты, стало быть, сельский?

— Смешной ты. Да разве можно переделаться? Когда был последний раз дома, нашел у матери в связке бумаг районную газетенку в ладонь величиной. Тридцать шестого года. А там хвалят колхоз-лилипут за урожай восемь центнеров с гектара. Представляешь? А сейчас тридцать — и недовольны. Прошел в тот раз по ферме насквозную, от входа до входа: коровы лоснятся, зады — во! — и радость на душе. А весною… Выйдешь в поле: земля парит, жаворонок над головой, запахи сумасшедшие. Мать в каждом письме недели считает, когда окончу. Ну, уж я им такую экономию наведу, волком завоют.

Летом Бен работал в колхозе, скопил сумму и сейчас вместо того, чтобы приобрести на зиму приличное пальто, покупает книги. Ездил на металлургический (там хороший магазин) и приволок оттуда две тяжеленные связки томов. Половину из них я бы выбросил: о сельхозмашинах, агрономии и прочей муре. Есть и художественные. Мы у него потаскиваем понемногу и читаем.

2 октября. Меня вызвали в комитет комсомола и спросили, не хочу ли я пойти в дружину. Дежурить придется два раза в месяц. Гвоздев сидит тут же и усмехается. Не знаю, как это вышло, но я сказал без всякой рисовки:

— Хорошо.

Девчонки округлили глаза. Ждали, что откажусь. Ведь все-таки «сын».

5 октября. Вчера привели одного. Смотрел дома телевизор и вдруг как заорет: «Танки!» Схватил топор и по экрану — бах! Начал прятаться под стол, кричит, что танкисты в комнату ворвались, потом стал крушить топором все вокруг: зеркало, шкаф, приемник. Поджег занавески, выбежал в коридор и запер дверь на ключ. Хотел спалить «танкистов». Говорят, что алкоголик…

Недавно я столкнулся на улице с Крупкиным. Остановившись, он спросил, правду ли говорят, что я собираюсь переходить участковым в милицию.

Я серьезно ответил:

— Правда.

— Владимир Петрович, это чрезвычайно необходимая работа, — сказал Крупкин и церемонно со мною раскланялся.

8 октября. «При оборонении не можно ждать первого удара, ибо от него тако может учинитися, что и про оборонение забудешь».

Сегодня во дворе клуба двое питекантропов лупили парня с гитарой. Подхожу. С повязкой на руке. Останавливаюсь перед ними. Бросили малого. Говорю ему: «Уходи скорей!» Он не заставил себя ждать, хотя и был, по-видимому, слегка хмельным.

Они слишком долго собирались на меня броситься. Подсечка. Прием на бедро. И один смачно ударился о землю. Заломил второму руку. Подбегают наши. Обоих привели в дружину. Второй совсем хилый, а первый — как бычок. Обыскали и нашли в кармане отвертку. Сантиметров тридцать длиной. Растеряйся я, и все жизненные вопросы были бы для меня решены.

6 октября. Густов пошел в областную типографию со своим сборником, а ему от ворот поворот. «У нас свой план, у нас нет бумаги, у нас нет возможности». А тут и главбух институтский подставил ему ножку: сначала обещал денег, а как дошло до дела, подбил итоги и говорит: на этой статье у нас перерасход. А если сборник издавать как самоокупаемый, то Густову и его соавторам придется внести по тысяче тугриков собственных, получить по 30 экземпляров на нос и радоваться до упаду.

Ректор пригласил отца и говорит:

— Дорогой Петр Иваныч, у вас светлая голова. Ну, придумайте что-нибудь. Вы же начинены финансовыми идеями. Кафедра-то, голубчик, ваша. Будьте выше обид. Я на вас полагаюсь. Вы же понимаете, как важен теперь этот сборник: экономическая реформа!

И тут папаня развернулся. А почему бы и не развернуться, если старичок Панкратов официально позвал его «править и володеть»?

Отец договорился кое с кем на прессовом заводе, и они дали денег на сборник. Оформил хоздоговор на изучение причин текучести рабочей силы. Договор заводу вряд ли нужен. Причины текучести и без исследования известны. Отец обещал поместить в сборник статьи заводских умников, обещал даже дотянуть статьи до кондиции. Там кое-кого тоже щекочет запах кандидатской. В экономической науке теперь бум и все лезут в умники. Да, к слову: у нас втрое увеличен прием; пересоставляются программы, запланированы новые кафедры. Много разговоров об АСУП.

С типографией было сложнее. В двух местах ему отказали, но в третьей, заштатной, повезло.

Папаня обещал выполнить редакционную и корректорскую работу силами института, а валюту перечислить за работу пятерых сотрудников типографии. Фактически будет работать один. Там тоже план и там тоже хотят его выполнить, а приходится печатать какие-то копеечные бланки и цветные этикетки.

Афанасий Петрович возлюбил папаню безмерно, объявляет всем и каждому, что папаня умеет уважать взгляды оппонента; густовцы на кафедре: Козлов, Замахов, Лупандин, Кремер, аспирант Белов, по донесениям Крупкина, стали к отцу снисходительнее. Во время болтовни по утрам или между лекциями уже не причисляют его к ирокезам. Рисуют только дружеские «саржи».

— Сколько с Петром Ивановичем «отработал»?

— По два часа. Теперь к тебе пойдет.

— Я с ним поменяюсь. Возьму его два часа.

Ржание.

Папанька посидит на лекции минут десять, а запишет себе два часа. Этим путем, разумеется, его план набегает довольно резво.

А они ехидничают и ржут.

8 октября. Кафедра отца загрузилась почти в полном составе. Люди, сумки, удочки, рюкзаки, термосы, магнитофоны. Андрюшин баян и даже рыжий Шарик на коленях у младшего Степичева — все это довольно скоро в дороге утряслось и легло на свои места.

Когда медицинский шприц телевизионной башни слился с горизонтом. Андрюша взял баян.

Пели до самого кордона.

Любопытно было наблюдать Любарскую и Козлова. Если бы их соединить, произошла бы аннигиляция и оба уничтожились бы с выделением огромного количества тепла.

Любарская до папани была завкафедрой и метила в деканы. Нагрянула раз на экзамен к Козлову и, так сказать, приняла участие. Результат — 29 двоек. Студенты уходили в коридор со смехом. Поставить двойки всем — все равно, что никому.

Явилась к Панкратову с предложением освободить Козлова от работы. Бедняга Панкратов — за валидол. А с Козловым было похуже. У него развился от потрясения диабет, он долго болел, а Любарская читала за него курс. Они сейчас в одном секторе. Подменяют друг друга. Куда уедешь с такой репутацией? Разве что в глушь?

Они выговаривали одни и те же слова, но никакая песня не могла стать для них общей. Ни здесь, ни на кафедре. Козлов — густовец, в сборнике у него большая статья. А Любарская с Крупкиным верны папане, понимают, что рано или поздно Афанасия Петровича на кафедре не будет.

Вывалились из автобуса на поляне, разбились на ватажки и растеклись по лесу. А Замахов, Густов, папаня, Крупкин — с удочками на Серебрянку. Семейная идиллия. Кто не знает, подумает: закадычные. А для отца, я думаю, когда они на глазах, спокойнее.

Еще в автобусе условился с Людочкой топать на шалаши учхоза. Урожай в саду собрали, сторожей нет, шалаши теперь пустые. Лучшего местечка не найти.

Мы шли разными дорогами, она через кордон, а я через турбазу. Чтобы сократить путь, я свернул с лесной дороги и двинулся целиной, поднимаясь на высоченные бугры, покрытые орешником и какими-то неизвестными мне кустарниками, и опускаясь в глухие темные ложбины.

Ноги местами уходили в опавшие листья, как в снег.

В одной ложбине увидел белые трупы берез. Не выношу, когда пилят березы.

Зато на опрятном светлом участке, поросшем соснами, моему взору, как говорится, предстала более приятная картина: шайки маслят заполнили всю делянку. Сразу набрал половину кирзовой сумки, мускулистых, с иголочками на клейких шляпках, и шел, как путевый, по лесу, горланя песни.

Реконструкция в лесу меня не трогала. А между тем она шла полным ходом. Деревья сбрасывали листья, в дырявую крышу леса уже было видно небо, осень выдворяла прочь жильцов, объявила ликвидацию скоропортящихся запасов: груш, яблок, грибов.

Мы не прочь их взять! Почему не взять?

Со своими песнями и радостными нелепыми прыжками через пни и ямы я походил на зайца во хмелю.

Слава богу, зрителей не было. Горстка оставшихся в разоренном лесу птиц затаилась по дуплам и щелям, напуганная непрерывным шорохом.

Я нес полсумки грибов, хотя, выезжая, был уверен, что не найду ни одного. Хо-хо!

Чем ближе я подходил к учхозу, тем на душе становилось веселее.

драл я глотку. Встреться мне Соловей-разбойник, я непременно подбил бы ему глаз. Но он не встретился.

Край леса начинаешь чувствовать издалека, будто выныриваешь со дна реки: становится все светлее и светлее. Наконец опушка. Света — навалом! И самым светлым пятном в этой уйме света была она.

Она стояла на просеке, вблизи конторы учхоза, стройная, в ярком спортивном костюме и красной шапочке. Шапочка для того, чтобы на ней играл свет.

Она протянула мне горсть лесных груш.

— А вот эту отобрала у ежа. Посмотри.

В самом деле, как штамп ОТК — дырочки от ежиных игл.

По саду я нес ее на руках. Под кедами весело звенели опавшие листья.

В два часа был костер. Его директором Густов назначил Замахова. Тот ломал сушняк ногой, обутой в кеду, и аккуратно, согласно инструкции, подкладывал дрова под самое ведро, не давая пламени сделаться чрезмерным.

В кипящую воду засыпали пшено и кинули некоторое количество рыбы, ту, что поймали «закадычные», и три больших голавля, купленных у сторожа турбазы. Варево нарекли ухою и раздавали в миски, банки, тарелки, в крышки от бидонов.

В кружке густовцев в ход пошла «Экстра», у приверженцев папани — сухое вино, поелику возраст у столбовцев посерьезней. Времена для них наступили, как говорится, не выпьешь — и рад!

— У вас же под ногами россыпи, дорогой мой. — Хриплый голос Густова покрывает голоса единомышленников. — А вы по ним ходите.

Тут его перебил институтский главбух, с головою, голой, словно яблоко белый налив.

— Брось ты хоть здесь говорить о работе. Давай потолкуем «за жизнь». Мне вот хочется вспомнить, как я и Панкратов в отдаленные годы тебе одежку и обувку справляли, как нарушали из-за тебя финансовую дисциплину. Не забыл? А то вдруг воздвигнешься в ректоры и узнавать перестанешь. Вспомни, дорогуша, студенческие годы и визит к Панкратову в ботинках, подбитых жестью от консервных банок. Идешь, а они по полу стучат. Рукава гимнастерки с бахромой, а, шея как у гуся. Страшно смотреть. Дистрофик.

— Какой у нас перерасход? — спрашивает Панкратов.

— Сто восемь тысяч.

— Пусть будет сто девять. Купите ему обувь и одежду и пошлите в санаторий.

— А если бы на тебе сэкономили? — заключил главбух.

Афанасий Петрович остался в живых благодаря перерасходу.

Папанька слушал повесть во все уши. Не с того ли времени у Панкратова симпатия к Густову?

Потом пели у пионерского костра. Сухое подействовало. Любарская, возложив на себя обязанности завхором, дирижировала с помощью снятых с себя туфель, стоя на пеньке. Густовское крыло выдавало во всю силу легких, впрочем довольно слитно. Андрюша играл со всей старательностью, на какую был способен.

В четвертом часу начал накрапывать дождь. Когда ученые и неученые бросились к автобусу, Замахов стал в дверях и сделал пробку.

— Тсс! Начальник отдела кадров отдыхает!

— Ну и что?

— Как что? Он же всех вас уволит! В членкоры не попадете!

Гогот. Замахова вытащили на дождь и не пускали до тех пор, пока он не взмолился о пощаде.

Полусонного начальника кадров Степана Григорьевича, прикорнувшего на заднем сиденье, забросали сумками и рюкзаками.

12 октября. Кафедра у папаньки — это расплавленная магма, покрытая мирным слоем возделанных нив. Все приветливы, внимательны, обходительны. Все совершается в апробированных формах, ни эмоций, ни повышения голоса. Но эта безмятежность есть сложное равновесие непрекращающихся стычек. Порой нагретые чувства, как фонтанчики, вырываются на поверхность.

На кафедре обсуждают новую книжку. Любарская не читала ее, но, по обыкновению, приняла живое участие в дебатах.

— Я не имела времени в полном объеме ознакомиться с работой, но перечитала и вижу…

И ее энергичные, хорошо построенные фразы потекли ручьем.

Замахов, сидевший, закинув ногу за ногу, вдруг негромко сказал:

— Мария Михайловна, у вас, наверное, белье дома не стирано, а вы растранжириваете время.

Папанька в долгу не останется и через кого-то в деканате добивается решения увеличить число часов, отведенных для изучения профилирующего курса. Потом на заседании кафедры начинает изыскивать резерв дополнительных часов.

Замахова с прискорбием извещают, что дисциплину будет читать один Козлов. «Ничего нельзя сделать… А вам придется взять другой курс». Сиречь приобрести другую специальность.

Густов идет в партком. Два дня вращаются какие-то колесики, на третий папаньку приглашает ректор, седой подвижный старичок, двадцать лет направляющий ласковой, но твердой рукой институтскую посудину по неспокойному руслу педагогики.

Сердечные вопросы о недугах, о монографии, о рецензенте, который препятствовал публикации батькиной статьи в центральном журнале, о том, в каком номере на теперь выйдет, и кем наконец дана положительная рецензия. А потом, как бы невзначай, вопрос о том, что можно предпринять, чтобы этот грубиян Замахов все-таки остался в институте.

— Вы же знаете, дорогой Петр Иваныч, какое заметное место отведено ему и Густову в комплексной работе по прессовому заводу!

Следует справка о том, что в работе участвуют три кафедры, восемь преподавателей, десять специалистов завода, полсотни студентов пятого курса.

— Невозможно, чтобы в этом коллективе выпала важная шестеренка.

Под влиянием столь убедительной аргументации папанька обещает подумать. Ректор провожает его до двери.

Замахову разрешают читать прежний курс.

А вслед за тем густовцы берут реванш.

Аттестация аспирантов. Их трое: у Козлова, у Степичева, у папаньки.

Аспирант тихони Козлова вне критики. Из бывших наших студентов, проработал пять лет на прессовом, завербован Густовым и пришел в институт со сданным минимумом и тремя главами диссертации, он защитится досрочно. Да и вид его солидный. В очках, добротном костюме. Неторопливый.

Аттестуют.

Аспирант круглолицего Степичева, прикладник, рассказывает о поисках алгоритма, с помощью которого можно искать алгоритмы, бубнит что-то о модели Столяру и математическом выражении, именуемом целевой функцией.

Он с бородкой, лобастый, как Степичев, смотрит на собравшихся с чувством превосходства. У него жар-птица, у других ее нет. Обещает в отведенный для него срок с помощью математических методов взломать запоры, ведущие в сказочно богатое царство экономики. Всем понятно. Все хотят домой.

Слово предоставляется Васяне Квашнину, аспиранту профессора П. И. Столбова.

Васяня — протеже Михал Михалыча из главка. Последний — ценная личность. А Васяня? Его облик лишен определенности. Нет ничего характерного. Временами отцу кажется, что Васяня кое-что смыслит в экономике и, если его хорошо потереть о науку, то он может вспыхнуть и некоторое время погореть, а временами отец думает, что Васяня никогда не вспыхнет.

Доклад аспиранта сбивчив, но всем хочется домой. Васяне все равно не поможешь. Но вот Афанасий Петрович Густов отрывает взгляд от двери трансформаторной будки с изображением черепа и скрещенных костей и кидает Васяне вопросик.

Аспирант озадачен и отвечает не по существу. Ему второй. Третий.

Ах, вот оно что! Его материалы Петр Иванович долго не просматривает, и есть сомнение в правильности направления. Густов осведомляется, знаком ли молодой человек с работой такого-то, где проблема решается по-иному. Васяня не знаком, а работа элементарная и с нее следовало начинать. Хихикнул Замахов, усмехнулся Козлов, обменялись взглядами умеренные густовцы. Домой уже никто не торопится. Густов с рук на руки передает Васяню Замахову, вопросы коего уничтожающи. Слышатся откровенные смешки. А затем принимаются легонько пинать аспиранта и умеренные густовцы.

А по дороге домой оживленно обсуждают подробности экзекуции. О Васяне уже нет речи. Цена ему известна. Говорят о том, как высекли П. И. Столбова. На этот раз папаньке придется прогневить милейшего Михал Михалыча и не пускать Васяню в науку. Можно потерять скальп.

От всего изложенного настроение у бати низкого качества, и в этом не преминул убедиться великий журналист и карикатурист Юра Лапшин.

Имея неважную память на формулы, он кое-какие из них перенес на уютную шпаргалку и таковую ловко оборудовал в рукаве. Гармошечкой.

Папаня, заметив наметанным взглядом, что Юра блуждает по потолку, ожидая, когда на него перестанут смотреть, доставил ему это удовольствие, но как только Юра, чувствуя себя в безопасности, увлекся кустарным пособием, отец его сцапал. Точно так поступил сибирский кот мадам Любарской с беспечным воробьем.

Те, кто сидел в комнате, потеряли дар речи и отвечали хуже, чем могли.

Теперь Юра без стипендии. А у него ребенок! Материал он на четыре балла знает. Его следовало с пристрастием погонять, как это сделал в сходной ситуации Афанасий Петрович. Он задал Жанне Симаковой тройку острых вопросов и понял, что предметом она владеет. Его нотация была умеренной, всего-навсего о том, что шпаргалка мешает сосредоточиться во время ответа.

Ребята в коридоре буйно обсуждали прыжок профессора Столбова, но я прошел мимо, будто не понял, о чем речь.

Дома отец спрашивал, каков эффект. Я сказал, что все Лапшина осудили. Не стал расстраивать папаньку. Ему и без того солоно. А вообще-то он сам был виртуозным шпаргальщиком. Хвалился мне этим, будучи в сиреневом настроении.

У него дурная привычка листать зачетку перед тем, как выставить балл. Афанасий Петрович выше этого. В прошлом году после чужой тройки выставил мне за свой курс пять.

Но откуда у папаньки взяться хорошему характеру, если он давно чувствует под собой подсадку? Его подкосила дискуссия и экономическая реформа. Густов всплыл на этой волне, обойдя кафедру. Я не думаю, чтобы отец не видел необходимости в переменах. Все течет, все изменяется. Голова у него светлее, чем у Густова. Просто он решил выждать конца экономической баталии. А тем временем Афанасий Петрович перегрыз поводок, на который посадил его отец, как только почувствовал в нем соперника. Отец так ловко держал его пять лет на этом поводке, что старичок Панкратов почти разуверился в Афанасии Петровиче.

Крупкин в курилке даже пустил остротку: «Защитишься одновременно с Афанасием Петровичем». Или: «Это будет, когда Афанасий Петрович защитится».

Ректор надеялся, что Густов со своей почти готовой диссертацией взлетит на институтском небосклоне, как ракета над землей, а ракета Афанасия Петровича пять лет не могла оторваться от земли из-за неполадок в системе питания. Но когда она взлетела, то папаньку откинуло волной в лагерь ирокезов и сильно закоптило. Ему пришлось убеждать всех, что он не ирокез, и отмываться с мылом.

А теперь отец отдает все силы, чтобы на поле боя сохранялось постоянное равновесие, если уж невозможно добиться решительной победы.

Теперь папаня усиленно расхваливает Густова перед иногородними коллегами, и в главке уже поговаривают о возможном переводе Афанасия Петровича в иные края с повышением.

А Замахова Алешу без Афанасия Петровича ждет судьба одного из предков Езерского, который был раздавлен, как комар, задами тяжкими татар.

Но это ласковая перспектива. А пока батяня отбивается. Недавно густовцы нацелились на Андрея Мартыновича Крупкина. Был запланирован его открытый урок. Отец готовился к нему усерднее самого Крупкина. Неделю писал текст лекции, потом натаскивал Андрюшу на устное прочтение.

А параллельно студенты приводили в порядок свои конспекты. На семинаре Крупкин предупредил их, что некоторые молодые люди, кто на его лекциях не работает и рисует в тетрадях чертиков, больше тройки на экзаменах не получат. Им придется предъявить тетрадочку с конспектами.

И ребята забеспокоились. Повырывали чертиков, вставили свежие листы, восполнили пробелы, списав материал из учебника.

Немалая польза. Половина того, что пишешь, запоминается.

А Юре Лапшину пришлось заново переписывать всю тетрадь. Не предъявлять же галерею портретов Крупкина и его слушателей, готовых удавиться от скуки, слушая Андрея Мартыновича.

Если бы Андрюша увидел галерею, он включил бы Юру в список лиц, подлежащих ликвидации. Первым в этом списке значусь я. Когда Андрюша бывает у нас, он своим внимательным взглядом словно подводит под меня сачок.

Но бодливой буренке не дано рогов.

Я слушал текст лекции, приготовленной для открытого урока. Отец читал ее, чтобы Крупкин на слух воспринял тон, подъемы и понижения, риторические вопросы и паузы, чтобы увидел, как делать вид, что результаты расчетов, полученных на доске, столь же новы и свежи для тебя самого, как и для слушателей.

Потом отец и Крупкин тонко шлифовали паузу — веселую историю на экономическую тему. Я слушал с удовольствием.

О дне икс Крупкин был отцом уведомлен заранее.

Густовцы на открытом уроке оцепенели от удивления. Ну текст — ладно. Его можно где-то позаимствовать, но манера, манера! И веселая пауза, и внимание ошарашенных ребят, и праздничная дикция — все это было внове и все это было фактом. Хорошие конспекты ребят тоже были фактом.

Для Андрюши проверка стала академией. Беспристрастно свидетельствую, что лекции его теперь наводят меньшую тоску, чем прежде, а кое-что из них можно и записать. Андрюша стал готовиться».

В закоулки жизни Столбовых проник голос жены Портнова, которая звала всех обедать.

«А в институте тоже противоборство, — неожиданно подумал Портнов. — Найдется ли место, где его нет? Хорошо сказал Владимир Столбов: «равновесие непрекращающихся стычек». Но как долго суждено длиться этому равновесию? Не кончится ли оно тем, что Густову придется искать место на заводе, откуда он пришел, а бывшему шоферу — работу на продуктовом фургоне с доплатой за экспедиторство? Столбовы, Шелковниковы и кое-кто в райотделе будут между тем пребывать в полном здравии».

Похоже, что густовцы — порядочные люди, может быть, даже та самая арматура, которая не на виду, не бьет в глаза, спрятана в глубине конструкций, но держит то, что ей положено держать.

И как это Портнов до сих пор не пригласил кого-либо из них? Они же, в сущности, его союзники, неведомые друзья. И странно, жизнь только прикидывается нагромождением не связанных между собой дел и судеб, а присмотришься — во всем смысл, во всем взаимное отталкивание или притяжение.

Нашел в справочнике телефон, позвонил на кафедру. В субботу там работали. Ответил женский голос:

— Кто его спрашивает?

— Знакомый по заводу, — сказал Портнов.

Через минуту к телефону подошел Густов.

— Вас беспокоит следователь милиции Портнов. Я хотел бы с вами и с Алексеем Ильичом Замаховым в понедельник встретиться. Если у вас нет препятствий, назовите время, которое вас обоих устраивает.

Густов записал телефон Портнова и обещал скоро позвонить.

Спустя полчаса он сообщил, что оба могут прийти в семнадцать, записал адрес райотдела и номер комнаты Портнова. Звонил он из будки телефона-автомата.