Одиночество и беды — пособники истины. Человек в одиночестве, может быть впервые в жизни, исследует себя до самых глубинных слоев и способен увидеть то, что укрыто от глаз в суете жизни. Одиночество — увеличительное стекло, с помощью которого человек сантиметр за сантиметром исследует поверхность своей души и часто обретает способность дать себе правильную оценку.

Павел Петрович Шелковников был не такой. Одиночество не изменило его. Он владел не известной другим точкой опоры внутри себя, и, сколько Портнов ни пытался понять причину его мудрого спокойствия и уверенности в себе, задача оказалась ему не под силу.

Они сидели друг против друга в тесном кабинетике следственного изолятора в ожидании адвоката и смотрели в огражденную емкость двора.

Обильные листом и плодами, стояли арестованные рябины. Под тяжестью оранжевых гроздьев тонкая ветка одной из них сломалась и печально висела плетью, как перебитая рука. Листья на ней пожухли.

— Мне даже завидно, что вы, Николай Иванович, замечаете там нечто для меня недоступное, — сказал Шелковников. — Быть может, у меня во временной тесноте притупился взгляд?

— Вон на ту рябину смотрю. От неразумного избытка плодов погибла лучшая ветвь.

Швейник повернулся к лейтенанту внимательным оком и усмехнулся.

— А вы философ.

— Как и вы, Павел Петрович.

И вдруг швейник широко улыбнулся какой-то внезапно пришедшей мысли.

— А теперь заинтриговали меня вы, — проговорил Портнов.

— Что ж, откровенность на откровенность… Лично вам не грозит судьба этой несчастной ветви.

— Я никогда не погибну от обилия земных плодов?

Теперь уже лейтенант с любопытством взглянул на внушительную устойчивую фигуру Павла Петровича в добротном черном костюме, на его сытое, гладко выбритое лицо. Даже с излишним любопытством взглянул. Чувствуя на себе пристальный взгляд. Шелковников попросил разрешения заняться своими записями по акту ревизии и скоро зашелестел страницами ведомости.

Не обилие ли запасенных материальных ценностей сделало его таким самоуверенным? Не тайное ли чувство обладания ими?

Перед самым окном мужчина из обслуги подметал двор. Двигал он метлою осторожно, будто жалел звонкие листья. Услышав крик тепловоза, пробегавшего под мостом, остановился в неподвижности.

В главной жизни — грохот, спешка: даешь план, даешь достаток, даешь удобства, даешь квартиры, больницы, классы для малышни! Даешь!

Вещи обвалом рушатся на человека. Есть старый телевизор — сдавай, продадим новой марки; есть старая стиральная машина — сдавай, доставим новенькую, нет денег, дадим в кредит! Пользуйся, голуба душа! Толстей! Мебельный гарнитур? Доставим на дом, затянем на помочах на двенадцатый этаж. Расставляй себе сервизы, книги, а хочешь, держи пустой. Даешь план товарооборота! У соседа ярче и толще ковер? Становись нз очередь, будет у тебя такой же толстый и яркий, а может, и лучше.

Уже некуда ставить и вешать? Добивайся квартиры просторней.

Учитывать, распределять, следить, оберегать стало труднее, чем производить.

Какой планктон для шелковниковых!

После скудных лет войн и опустошений, когда они довольствовались жалким воровством снеди из каптерок, их очам блеснула вдруг заманчивая идея поживиться, прибарахлиться, а может, и кое-что скопить впрок. Им уже и этого мало. Они уже хотят, чтобы сама государыня рыбка была у них на посылках. Лезут в институты, к дипломам, к пульту управления жизнью. Татьяна Шелковникова будет экономистом.

Начала допроса Портнов ждал с нетерпением. Хотелось поскорее проверить одну беспокоившую его догадку, о которую он сегодня утром больно ушибся. Пошел на завод, где три года назад работал Шелковников, чтобы ознакомиться с его личным делом, и внезапно узнал, что Павел Петрович служил здесь не технологом, как значилось в его трудовой книжке, а самым заправским кладовщиком со всеми атрибутами: сейф, ключ, сигнализация.

— А сигнализация зачем? — спросил Портнов у кадровика.

— Ну как же? Редкие металлы.

— Редкие?

— Чему вы удивляетесь? Мы перерабатываем лом редких металлов, со всего Союза везут. Отделяем один от другого. Аффинаж.

Из отдела кадров Портнов пошел к главному бухгалтеру.

— Зачем ревизию? — спросил главбух. — Мы каждый месяц проводим в цехе инвентаризацию. Можете ознакомиться с ведомостями.

Портнов ознакомился.

— У вас два года инвентаризацию проводили одни и те же лица. Разве это порядок?

Главбух с досадой оторвался от бумаг.

— Видите ли, товарищ, при учете редких металлов и готовой продукции после электролиза нужен особый навык. Поручать это дело всякий раз новым и случайным людям я не могу.

— Зачем же случайным? Поручите проверенным.

Главбух резким движением снял очки.

— Бы думаете, у меня их десятки? Я и так не выхожу отсюда вторую неделю, сижу до девяти-десяти.

— Бывают ли расхождения между анализами поставщиков и анализами вашей лаборатории?

— Абсолютная точность невозможна.

— И по металлам с примесью золота?

— Разумеется.

— И какому же документу верите вы?

— Нашему, конечно. У меня есть справка технолога. Мы строго по инструкции.

— Технолог — лицо заинтересованное. Там потери, там угар. Он отвечает.

Договорились, что ревизия будет начата через день-два. Главбух обещал заключить трудовое соглашение с каким-то пенсионером и выделить ему в помощь цехового бухгалтера. Портнов обменялся с главбухом телефонами.

Если прокурор узнает о новой ревизии, то от взыскания не открутиться. Эту ревизию следовало назначить давно. Личность Шелковникова нужно было досконально изучить еще в первые недели работы. Портнову здорово повезет, если Павел Петрович не наследил и на заводе.

Не заезжая в райотдел, Портнов созвонился с адвокатом и сразу приехал к Шелковникову, чтобы неприметно затронуть больную тему. Официальный предмет беседы он уже тщательно продумал и только ждал адвоката, как всегда опаздывающего. Он должен был участвовать в допросе из-за физического недостатка своего подзащитного.

Торопливые шаги адвоката лейтенант узнал, едва они послышались в гулком коридоре. Он бы мог отличить их среди десятка других. Вытащил чистый бланк протокола и стал заполнять «шапку». Беседу решил вести в самом скучном и унылом тоне. Для протокола.

Павел Петрович Шелковников, хоть и не был подвержен перепадам настроения, был рад приходу адвоката, рад возможности узнать о новостях из дома. О допросе он не думал. Он уже бессчетное число раз взвесил все, что предстояло сказать.

Он не рассчитывал убедить следователя в своей невиновности. Это было невозможно. Все доводы Шелковникова родились на глазах у следователя, он помнил каждый взгляд Павла Петровича, каждую паузу, каждую заминку при ответе, он был причастен к рождению самих ответов своими ехидными вопросами и ловушками, он прослеживал, как доводы Павла Петровича постепенно очищались от противоречий и несуразностей, приобретая правдоподобный вид, которого первоначально не имели. Следователь часто напоминал Шелковникову неудачные варианты его прежних показаний, впрочем, не попавшие в протоколы, ибо ко времени составления документа Павел Петрович сам замечал противоречия и устранял их.

Если бы теперь дело попало в руки другого следователя, он с чистой совестью отпустил бы Павла Петровича домой. Каждому мало-мальски сведущему юристу было ясно, что доказательств в деле недостаточно.

И поэтому вчера Шелковников отправил прокурору жалобу, в которой заявил следователю отвод.

Почти за четыре месяца они слишком много думали друг о друге, чтобы между ними был возможен какой-либо контакт.

Что этот молокосос понимал в жизни? Какие страдания вынес? Выпала ли на его долю хоть сотая часть тех мук, которые свалились на Павла Петровича? А муки эти начались с младенчества. Отец у него был мотылек, бросивший мать еще до рождения сына. Он оставил им только звучную фамилию.

Сын не мог верить в справедливость людей, если с ним так мог поступить самый близкий человек. Мать любила сына и жалела. Но мать — другое дело. Он был частью ее самой, долго питался ее молоком, она отрывала от себя лучшую пищу и давала ему, пока не стала дурной и сухой. Мать — другое дело. Она то же самое, что и он. Одна жизнь в двух телах.

Когда он бедствовал, пробавляясь хлебом, картошкой и килькой, ходил в худых ботинках, мерз в пальто из старого, не державшего тепло байкового одеяла, он видел, что никакой справедливости нет, потому что нельзя ходить полураздетым по морозу, а он ходил, нельзя постоянно испытывать чувство голода, а он испытывал, его голова всегда была занята мыслью о еде.

Он видел, что мать его не приспособлена к трудной жизни, всем верит и надеется на перемены к лучшему, которых не может быть, и трудится, не оставляя здоровья в запас, дает последний рубль взаймы, а потом ходит и сама просит, довольствуется малым и готова считать, что живет лучше других. Но один взгляд на ее комнату в бараке вызывал у постороннего жалость. За этот взгляд сын готов был убить каждого, хотя по натуре был человек тихий и понимал, какой большой убыток для всех его гордых мыслей и надежд может принести необдуманный дебош. Он даст утешение злобе и не поможет в дальнейшей жизни. А парень считал, что чем скуднее он живет теперь, тем больше ему должно достаться в будущем. Каждый не съеденный теперь кусок, каждый рубль, не израсходованный теперь, должен перейди, как его законная доля, на остальную, взрослую жизнь, как это бывает перед праздником: все копят к нему пищу пожирнее и повкуснее и в большом изобилии, для чего приходится недоедать перед праздником.

Он знал, что нигде нет копилки, куда бы откладывали то, что не попало ему в дни начальной скудности, но это сознание нисколько его не тревожило. Он должен был сам отыскать эту копилку. Он имел на нее право. И если он не найдет ее, если окажется таким же нетвердым в поступках человеком, как его мать, то он навсегда останется в ничтожестве и люди будут бросать на него взгляды, чтобы почувствовать, что они сами не такие. Но он не собирался выглядеть жалким в глазах людей и в своих собственных, он презирал тех, кто не способен довести слово до дела.

Он обещал себе непременно найти то, что отрывалось от его голодных детских лет, и взять себе столько, сколько нужно, чтобы забыть эти годы; он мечтал пользоваться взятым не как воробей или синица, дергаясь от страха, от движения каждой сухой былинки, а с достоинством, не унижая себя перед людьми показной скромностью жизни.

Орден вместе с пенсией он взял за то, что у него взяли здоровье. Он не хотел идти ночью грабить каптерку. При одной мысли об этом у него холодело в груди, но из барака его увлекло человеческое стадо. Видя, что его нелепая фигура, попав в поле зрения часового, может всех погубить, его поставили поодаль от других — настороже. Он недостаточно проворно бежал, когда всех заметили, и часовой выстрелил в него, как в мишень. Солдат был из сибирских полесовщиков.

Эта несправедливость отняла у Шелковникова здоровье и хороший внешний вид, и он не чувствовал никакого угрызения совести, получая пенсию и прикалывая к пиджаку орденскую планку.

Справедливость Шелковникова выглядела в глазах милиционера несправедливостью, и обо всем этом ему бесполезно было бы теперь говорить. Он нашел бы в своей тонкой заношенной книжке статью, которая обращала бы эту справедливость в преступление, и поэтому Шелковников сидел перед следователем с чистым взглядом.

Милиционер искал казенное, как свое собственное, кровное, и взгляд его не обещал ни жалости, ни прощения.

— Теперь об излишках пальто, — сказал следователь, кладя перед собой чистую страницу.

Портнов не мог не заметить, что Павел Петрович сегодня более уверен в себе, чем обычно. Он, возможно, придумал что-нибудь новое.

— На швейной фабрике обнаружили недостачу именно тех пальто, которые у вас в излишке, — сказал Портнов, — артикул, сорт, размер и цена одинаковы. Чем вы объясните такое необычное совпадение?

Шелковников поднял на Портнова усмешливое око. «Ах, поймал! Там недостача, здесь излишек. Все дело в шляпе».

— Вы хотели бы услышать, что пальто с фабрики? — спросил Павел Петрович с улыбкой. — Они действительно с фабрики. По-видимому, в спешке потеряны все три экземпляра фактуры на вывоз. Не надо, Николай Иванович, напирать на слово «излишек». Допустим, что излишек. Что отсюда? Разве вам кто-то подтвердил, что я похитил эти пальто, а не вывез ошибочно? Они же целы. Я не собирался ими торговать. Разве я присвоил их? Разве вы нашли их у меня дома? Разве кто-то из кассиров или продавцов сказал вам, что я предлагал им продать эти пальто, минуя учет, а деньги собирался забрать себе?

Адвокат одобрительно улыбнулся.

— Больше того, Николай Иванович, я уверен, что кладовщик фабрики не без цели выбросил все три фактуры. Я его видел здесь. Он говорит, что по складу недостача. Ну, как тут не взвалить половину ее на другого? А если не удастся, то хоть завести дело в тупик, запутать? Лучшей возможности не найти. Просто благодать. У меня есть свидетели, с которыми он советовался в камере.

«Вот оно что. Вот оно то новое, что Павел Петрович придумал».

Портнов записал фамилии свидетелей.

— Складно, — сказал Портнов.

— Что вы хотите сказать? — сердито проговорил Павел Петрович.

— Складно придумал кладовщик швейной фабрики.

Портнов подал арестованному протокол, и пока тот проверял правильность записи показаний, лейтенант вглядывался в его благородное лицо, чувствуя себя лаборантом, который долго фильтровал культуру вируса и наконец выделил его в чистом виде.

Когда писались книги о будущей счастливой жизни, учли ли, что вирус способен к изменчивости и обилию форм?

Павел Петрович и адвокат подписали документ. Портнов неторопливо отодвинул его в сторону на край стола.

— И позвольте еще вопрос, — сказал он ровным, скучным голосом. — Знакомы ли вы с Владимиром Столбовым?

Швейник вонзил в него свое око.

— Какое отношение Столбов имеет к пенсии и пальто?

— Вы не хотите отвечать на вопрос?

И тут адвокат Порядин озвучил тесный кабинетик своим бархатным голосом:

— Вы гипнотизируете моего подзащитного не идущими к делу вопросами.

— Ошибаетесь. Это он сам себя гипнотизирует своими страхами.

Шелковников улыбнулся.

— Да, я знаком с ним.

— Вы не просили его помочь при поступлении вашей дочери в институт?

— Нет.

— Самостоятельно ли она готовилась к экзаменам или имела репетиторов?

— Готовилась самостоятельно.

— Вы, видимо, запамятовали, что у нее были репетиторы.

— Да, запамятовал. Ее готовили Столбов и еще один, фамилию не помню, Аркадий Васильевич.

Арестованный улыбался.

— Шутки в сторону, — вдруг сказал он. — Вы полагаете, что я им переплатил? Я не то чтобы лишнюю копейку дал бы ему, я охотно свернул бы этому негодяю шею… Знаете, вот так, под крыло. Если он сидит, это хорошо. На нем словно написано было, что ему надо сидеть. Можете тысячу раз проверять, ни единой копейки, помимо платы за репетиторство, ни копейки больше он не получил. Вы в этом убедитесь.

— Дорогой Николай Иванович, — вмешался адвокат Порядин. — Вы хватаетесь за каждую соломинку. Вот сегодня новая фамилия. При чем здесь Столбов? И зачем трепать имя дочери Павла Петровича? Вы, готовы подрезать всю семью. Старушка украла медный чайник. Теперь Россия безвозвратно погибнет.

— Плевако сказал об этом в другой ситуации. Там старушка действительно украла медный чайник…

— А Павел Петрович — никелированный? — захохотал Порядин.

— Возможно. Павел Петрович большой специалист по электролизу. Весьма и весьма. И по ценным металлам.

Шелковников снова впился в следователя глазом.

«Ага, запахло жареным. Поздно я пошел на завод. За давностью могут ни черта не найти», — подумал Портнов.

Адвокат с недоумением поглядывал то на своего подзащитного, пребывавшего в некоторой растерянности, то на следователя. Казалось, они знают что-то неведомое ему, и говорят об этом на своем, непонятном адвокату языке: паузами, намеками, взглядами.

— Вы гипнотизируете моего подзащитного, — сказал Порядин.

— Ошибаетесь. Это он сам себя гипнотизирует.

Шелковников вначале не питал личной обиды на Портнова. Он видел в нем неодушевленное орудие, отрабатывающее свой заработок, человека, режущего в цехе спинки платьев и не спрашивающего, кто их будет носить и будет ли при этом испытывать удовольствие или неудобство. Такой операционник целого платья не видит и не желает видеть. Следователь напоминал ему бесчувственный трамвай, на который невозможно обижаться за то, что он наехал на тебя. Оттого в первое время Шелковников и смотрел на Портнова свысока, с жалостью. Но горько раскаивался в этом. Это орудие было одушевленное и хотело уничтожить его сознательно и бесплатно, для себя лично, а не для службы.

Какой просчет!

В протокол ничего не добавили. Добавлять было нечего. Догадки — не улики.

Расставшись с адвокатом у ворот следственного изолятора, Портнов пошел в райотдел пешком.

Теплая грустная осень жила своими заботами, не обращая внимания на Портнова: отправляла птиц, чтобы не померзли, чтобы видели дорогу сверху, пока не выпал снег, чтобы детишек сохранили и откормили в теплых краях; упрятывала по щелям червячков, бабочек, личинок и всякую другую живность; напитывала влагой землю для осеннего прорастания трав и злаков. Ей не было дела до Портнова, который в своих делах не был столь же заботлив и предусмотрителен, как она.

Казалось, всем известно о неудачах следователя Портнова, и оттого даже его милицейский мундир не привлекал ничьего внимания.