Глава 8. Отчёт полковника.

Музыкальный вечер у Дмитрий Иванович Кипиани пах дорогим коньяком, сигарами и тем особым ароматом, который бывает только в домах, где деньги пахнут не казённым жалованием, а собственным трудом.

Хозяин — коренастый, с окладистой бородой и умными, хитрыми глазами — обходил гостей с хрустальным графином в руке, подливая коньяк. В гостиной собрались все, кто в Тифлисе считал себя причастным к культуре: профессора университета, редакторы газет, купцы-меценаты, несколько грузинских князей с усталыми лицами и несколько русских офицеров с боевыми наградами.

Сандро сидел за роялем — не тем потрёпанным «Беккером» из манежа, а настоящим «Блютнером», привезённым из Лейпцига. Он играл что-то своё — сплав грузинского многоголосия и европейской классики, от которого у присутствующих замирало сердце.

Когда он закончил, в гостиной повисла та самая тишина, которая бывает только после чего-то настоящего. Потом — аплодисменты, не громкие, но искренние.

Кипиани подошёл первым, протянул руку:

— Князь, это... это не музыка. Это магия. Вы должны быть моим гостем когда Вам будет удобно. Тифлисский дворянский земельный банк, как Вы может быть знаете, создан с моей помощью. Мы готовы помочь с кредитование Вашего театра.

Сандро усмехнулся:

— Большое спасибо, Дмитрий Иванович. Вынужден отказаться, наше финансирование осуществляется Её Императорским Высочеством. А Вас приглашаю на премьеру «Нотр-Дам Де Пари»

— «Нотр-Дам»? — поднял брови кто-то из профессоров. — Это же французский собор...

— Это история о людях, которых власть считает мусором, — спокойно сказал Сандро. — И о том, что даже мусор может петь так, что ангелы заплачут.

В гостиной повисла тишина. Потом кто-то тихо сказал:

— Вы... вы ставите оперу для простого народа?

— Я ставлю оперу для людей, — поправил Сандро. — Разницы нет.

В этот момент к нему подошёл молодой человек — худой, с цепкими глазами и блокнотом в руке. Сандро узнал его: это был один из журналистов газеты «Иверия», той самой, что скоро станет главным рупором грузинского национального движения.

— Князь, — тихо, но настойчиво сказал он. — Можно несколько слов? Для «Иверии»?

Сандро посмотрел на него. Внутри он усмехнулся: Чавчавадзе уже присматривается. Это хорошо.

— Говорите.

— Вы сказали — для людей. Но ведь театр — это искусство для избранных. Для тех, кто может заплатить за ложу. Почему вы отдаёте его тем, у кого нет денег?

Сандро помолчал. Потом тихо, но так, что услышали все, сказал:

— Искусство должно принадлежать не ложе, а залу. Если человек не может заплатить — значит, он заплатит душой. А это дороже любых денег.

Журналист быстро записал. Его глаза горели.

— Это попадёт в газету, князь.

— Знаю, — спокойно сказал Сандро. — Пусть попадает.

В тот же вечер, в другом конце города, в тихом уголке монастыря Святой Нины, где Ксения когда-то якобы воспитывалась, она сидела напротив человека в штатском, но с той выправкой, которая выдавала военного.

Николай Карлович Волков.

Он не выглядел как следователь. Наоборот — он был вежлив, почти мягок, говорил тихо, но каждое его слово было точно, как скальпель.

— Ксения, — сказал он, не поднимая глаз от блокнота. — Вы уже месяц в театре. Что вы можете сказать о князе Липартиани?

Ксения сидела прямо, сжав пальцы на коленях. Она знала: Волков не верит её легенде о сироте. Но он и не давил. Он ждал правды.

— Он... он не то, чем кажется, Николай Карлович, — тихо начала она. — Я не знаю, кто он на самом деле. Но это не политический заговор. Это... это гений.

Волков медленно поднял глаза.

— Гений?

— Он не просто пишет музыку, — сказала Ксения. — Он учит этих людей. Он видит сцену так, как никто. Он внедряет какие-то технические штуки... зеркала, особый свет. Он называет это «друммондов свет». Я не понимаю, как это работает, но это... это магия.

Волков сделал пометку в блокноте.

— Друммондов свет. Это технология известкового накала. Она известна в Европе, но в Тифлисе её почти не используют. Откуда он знает о ней?

Ксения пожала плечами.

— Он говорит, что читал в книгах. Но я не верю. Он знает слишком много.

Волков молчал. Потом тихо спросил:

— Английский язык. Вы слышали, как он пел на английском?

— Да.

— Откуда мегрельский князь знает английский? В Мегрелии не учат английскому.

Ксения опустила глаза.

— Я не знаю, Николай Карлович. Но он... он сказал, что написал ноты сам.

Волков медленно отложил перо.

— Сам?

— Да. Я спросила: «Кто это написал?» Он ответил: «Я». Но я не верю. Это невозможно. Эта музыка... она не из этого века.

Волков посмотрел на неё долгим, оценивающим взглядом. Потом тихо сказал:

— Вы защищаете его, Ксения.

Она подняла глаза. В них был вызов.

— Я говорю правду.

Волков кивнул.

— Хорошо. Тогда скажите мне правду: что он делает с этими «техническими штуками»?

Ксения помолчала. Потом тихо сказала:

— Он злится. Он говорит, что в Тифлисе нет электричества. Что ему нужен «генератор». Он не объясняет, что это, но он очень злится. Он говорит: «Где найти этот чертов генератор?»

Волков медленно записал. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнуло что-то — настороженность, интерес.

— Генератор, — повторил он. — Электричество. Он знает, что это. Он знает, что это нужно. Откуда?

Ксения пожала плечами.

— Я не знаю. Но он... он не остановится. Он найдёт способ.

Волков закрыл блокнот.

— Продолжайте наблюдение, Ксения. Следите за этими «техническими новшествами». И... будьте осторожны. Этот человек — загадка. А загадки на Кавказе часто заканчиваются кровью.

Ксения кивнула. Она встала, но Волков остановил её:

— Ксения... вы уверены, что он не угроза?

Она посмотрела на него прямо.

— Нет, Николай Карлович. Он не угроза. Он... он создаёт что-то новое. И я хочу быть частью этого.

Волков молчал долго. Потом тихо сказал:

— Идите. И помните: вы — агент Империи. Не забывайте это.

Она ушла. Волков остался сидеть в тишине монастырского дворика. Он смотрел на блокнот, где было записано: «Английский. Друммондов свет. Генератор. Электричество».

Он тихо произнёс:

— Кто ты, Липартиани? Откуда ты знаешь то, чего не должен знать?

Вечером, в манеже, Сандро лично контролировал доставку огромных зеркал. Рабочие-кинто тащили их на верёвках, ругаясь и спотыкаясь, но Васо-Кастет гнал их, как стадо.

— Осторожно, сукины дети! Это не кирпичи, это стекло! Разобьёте — я вам рёбра переломаю!

Сандро усмехнулся, наблюдая за этим. Он подошёл к одному из зеркал, проверил, нет ли трещин. Потом повернулся к Васо.

— Где известь?

— Привезли, Маэстро. Вон, в углу. Три мешка.

Сандро кивнул. Он подошёл к рабочим, которые уже собрали конструкцию — систему зеркал и линз, направленную на цилиндр из негашёной извести.

— Начинайте, — коротко бросил он.

Рабочие зажгли горелку. Пламя ударило в известь. Та начала раскаливаться — сначала докрасна, потом добела, потом до ослепительно-яркого белого.

И вдруг — узкий, ослепительный луч пробил полумрак манежа. Он ударил в центр сцены, выхватив из темноты лицо Ксении, которая стояла там, репетируя партию Кристины.

Она вздрогнула, ослеплённая светом. Потом посмотрела вверх — и увидела, как луч идёт от системы зеркал, как он преломляется, как становится ещё ярче.

Рабочие застыли. Потом кто-то тихо перекрестился.

— Маэстро... это... это магия...

Сандро усмехнулся.

— Не магия. Физика. Но для них — да, магия.

Он посмотрел на луч, на лицо Ксении, на застывших рабочих. Внутри он удовлетворённо кивнул: техническая база для «Призрака» и «Нотр-Дама» готова.

Он повернулся к Васо.

— Завтра — второй луч. С другой стороны. И ещё один — сзади. Чтобы сцена была в свете со всех сторон.

Васо кивнул.

— Будет, Маэстро.

Сандро посмотрел на сцену. На лучи света. На лицо Ксении, которое теперь было видно так чётко, что казалось — она не на сцене, а в другом мире.

Он тихо произнёс:

— Ну что ж. Начнём чудо.