Глава 9. Первые искры.

Манеж пах потом, известковой пылью и горячим металлом. Репетиции шли с рассвета до заката, превращая старый казённый ангар в плавильный котёл, где переплавлялись характеры, голоса и судьбы.

Сандро не был мягким режиссёром. Он был тираном, который точно знал, какой звук хочет услышать.

— Стоп! — его голос, хлёсткий, как удар хлыста, разрезал гул репетиционного зала.

Хор авлабарских кинто, выстроившийся в шеренгу, замер. Двадцать человек: бывшие извозчики, грузчики, мелкие воришки. Они сжимали в руках листы с нотами, как будто это были вражеские приказы.

— Что это было? — Сандро медленно прошёлся вдоль шеренги. — Я просил спеть гимн изгоев, а не застольную песню на похоронах! Гела, ты поёшь так, будто у тебя отобрали последнюю баранью ногу. А у тебя отобрали свободу! Ты загнан в угол, тебя травят, как зверя. Пой не горлом, пой животом! Пой так, чтобы у Фролло в его тёплой мантии мурашки по спине побежали!

Гела, здоровенный парень с шрамом на щеке, сглотнул.

— Батоно Сандро, я стараюсь, но эти ваши... слова... они на язык не лезут.

— Тогда не думай о словах. Думай о смысле, — Сандро подошёл к нему вплотную. — Представь, что за тобой идёт полиция. Представь, что тебе некуда бежать, кроме как на эту сцену. Ты не просишь милостыню. Ты требуешь права жить. Давай ещё раз. И если кто-то фальшивит, весь хор начинает сначала.

Они начали снова. На этот раз в их голосах не было академической чистоты, но появилась та самая дикая, первобытная энергия, которую невозможно сыграть. Когда они дошли до кульминации, гул их голосов заставил вибрировать чугунные балки под потолком.

Сандро кивнул, едва заметно.

— Лучше. Завтра сделаем ещё жёстче.

В другом конце зала Кристина и Георгий Тархнишвили отрабатывали дуэт из «Номер-Дам Де Пари». Он был профессионалом до кончиков пальцев, его техника была безупречна. И именно это бесило Сандро.

— Стоп, — он поднял руку, не давая им допеть фразу. — Георгий, ты поёшь как выпускник консерватории, который боится запятнать мундир. Фролло влюблён! Где страсть? Где риск?

Георгий нахмурился, вытирая лоб платком.

— Князь, я держу тональность. Я соблюдаю темп, который вы указали.

— К чёрту темп! — Сандро подошёл к роялю и ударил по клавишам, задавая ритм. — Забудь про ноты на секунду. Посмотри на Кристину. Не как на партнёршу по сцене, а как на женщину, которую ты можешь потерять через минуту. Спой эту фразу так, будто она последняя в твоей жизни.

Георгий колебался. Он был воспитан на классической школе, где эмоции контролировались разумом.

Сандро вздохнул, отошёл от рояля и встал рядом с ним.

— Слушай.

Он запел ту же фразу. Его голос не был идеальным с академической точки зрения, но в нём была такая хриплая, рвущаяся из груди боль, что Кристина невольно сделала шаг назад. Это был голос человека, который знает, что такое потерять всё, и всё равно идёт вперёд. Эхо его голоса металось под сводами манежа, заставляя замолчать даже рабочих, таскавших декорации.

Когда Сандро замолчал, в зале повисла тишина.

— Вот так, — тихо сказал он Георгию. — Техника — это скелет. А это — мясо и кровь. Завтра хочу увидеть мясо и кровь. А не скелет.

Поздно вечером, когда манеж опустел и только дежурные лампы отбрасывали длинные тени, Ксения осталась одна у рояля.

Она была измотана. Её голос срывался, пальцы дрожали. Она пыталась соединить нежность Кристины и дикую свободу Эсмеральды, но получалась каша. Она была слишком зажата, слишком привыкла контролировать каждый свой звук, каждую эмоцию — привычка шпиона, который боится выдать себя.

Дверь скрипнула. Вошёл Сандро. Он не стал включать яркий свет, подошёл к роялю и сел рядом с ней на узкую скамью.

— Ты думаешь, — сказал он спокойно. — Ты анализируешь каждую ноту, каждую паузу, боясь ошибиться.

— Я боюсь не справиться, — честно призналась Ксения, не глядя на него. — Эти партии... они требуют невозможного. Я не могу быть одновременно хрупкой и дикой.

— Можешь, — Сандро положил руку на клавиши, но не нажал их. — Перестань играть роль. Стань ею.

Он сыграл первые аккорды «Vivre». Медленно, настойчиво.

— Забудь про полковника Волкова. Забудь про отчёты. Забудь про то, что ты должна быть идеальной. Эсмеральда не идеальна. Она живая. Она хочет жить, чёрт возьми, несмотря ни на что. Отпусти контроль. Позволь голосу сорваться, если это нужно. Позволь ему быть грязным, если это правда.

Ксения закрыла глаза. Она сделала глубокий вдох, чувствуя запах пыли и остывающего металла. Она перестала думать о технике. Она подумала о своей жизни: о холодных коридорах жандармского управления, о лжи, которую она вынуждена была нести каждый день, о той клетке, в которой она жила.

Она открыла рот и запела.

Сначала тихо, неуверенно. Но затем голос вырвался на свободу. Он был не таким чистым, как на уроках в консерватории, но в нём появилась та самая первобытная сила, тот самый огонь, о котором говорил Сандро. Она пела не для отчёта. Она пела для себя.

Когда она закончила, в зале было тихо. Слышно было только тяжёлое дыхание Ксении и далёкий шум Куры за стенами.

Она открыла глаза и посмотрела на Сандро. Он не улыбался. Он смотрел на неё с тем самым расчётливым, но теперь уже и уважительным огнём.

— Вот, — тихо сказал он. — Это и есть твоя Эсмеральда. Запомни это чувство. И не смей его терять.

Ксения кивнула, чувствуя, как по щеке скатывается слеза. Она вытерла её тыльной стороной ладони, резко встала и собрала ноты. В ней больше не было страха. Была только решимость.

На следующее утро Васо-Кастет с гордостью продемонстрировал Сандро финальную версию световой установки.

Три мощных источника друммондова света были закреплены на разных концах сцены. Когда рабочие зажгли горелки, манеж преобразился. Ослепительно-белые лучи, преломляясь через систему линз и зеркал, выхватывали из полумрака отдельные участки сцены, создавая иллюзию глубины и объёма, которой не было ни в одном театре Империи.

— Ну как, Маэстро? — спросил Васо, вытирая копоть с лица. — Будет работать?

Сандро прошёл по сцене, встав в центр перекрестия лучей. Свет бил ему в лицо, но он не щурился. Он видел, как это будет выглядеть из зала: Призрак, возникающий из ниоткуда в ослепительном сиянии. Квазимодо, одинокий в луче прожектора на фоне готических теней.

— Будет работать, Васо, — сказал Сандро, и в его голосе прозвучала та самая уверенность человека, который знает, что победа уже в кармане. — Это будет чудо.

Он посмотрел на часы. До премьеры «Юноны и Авось» оставалось три дня. До «Нотр-Дама» для Авлабара — пять.

Где-то в городе Орбелиани плёл свои интриги, чувствуя, что земля уходит у него из-под ног. Где-то Николай Карлович Волков перечитывал донесения, пытаясь разгадать загадку мегрельского князя, знающего английский и электричество.

Но здесь, в манеже, правила устанавливал Сандро. И его партитура уже звучала в головах у каждого, кто переступал этот порог.

Приёмная Великой Княгини пахла лавандой и дорогой бумагой. Сандро сидел на жёстком стуле, ожидая аудиенции, и крутил в пальцах список того, что ему было нужно.

Дверь открылась. Секретарь кивнул:

— Князь, её Высочество примет вас.

Приёмная Великой Княгини пахла лавандой и дорогой бумагой. Сандро сидел на жёстком стуле, ожидая аудиенции, и крутил в пальцах список того, что ему было нужно.

Дверь открылась. Секретарь кивнул:

— Князь, её Высочество примет вас.

Ольга Фёдоровна сидела за письменным столом, заваленным бумагами. Она подняла глаза, узнала, кивнула.

— Сандро. Что случилось? Вы не из тех, кто приходит без дела.

— Мне нужны портные, Ваше Высочество, — коротко сказал он. — И ткани. Много.

Ольга нахмурилась.

— Портные? У вас что, нет своих мастеров?

— У меня есть люди, которые умеют петь. У меня есть люди, которые умеют таскать кирпичи. Но у меня нет людей, которые умеют шить костюмы для пятидесяти человек.

Он положил на стол лист бумаги.

— «Юнона и Авось» — мне нужно одеть тридцать матросов, двадцать придворных, главных героев. «Нотр-Дам» — хор бродяг, нищие, солдаты, монахи. «Призрак» — оркестр в масках, гости оперы, прислуга. Это больше двухсот костюмов. И каждый должен быть не просто одеждой. Каждый должен рассказывать историю.

Ольга посмотрела на список. Её брови поползли вверх.

— Двести костюмов... за три недели?

— За две, — спокойно сказал Сандро. — У меня нет трёх. Премьера «Юноны» — через четырнадцать дней.

Ольга откинулась на спинку кресла.

— Князь, вы понимаете, что вы просите? Казённые мастерские заняты — армия, флот, госпитали после войны. Частные портные не возьмутся за такой объём за две недели. Это невозможно.

— Разумеется, невозможно, — кивнул Сандро. — Если делать это по-обычному. Но если вы дадите мне доступ к имперским портным — тем, кто шьёт мундиры для гвардии, платья для фрейлин — я могу собрать бригаду. Они будут работать день и ночь. Я оплачу их труд из первой прибыли.

Ольга смотрела на него долго, оценивающе.

— Вы не просите для себя, — тихо сказала она.

— Я прошу для дела, — коротко ответил Сандро. — Если костюмы будут плохими, весь эффект пропадёт. Матрос в дешёвой рубахе — это не матрос. Это мужик в тряпье. А мне нужны матросы, которые вернули империю. Мне нужны бродяги, от которых у знати волосы встанут дыбом. Мне нужно, чтобы каждый человек на сцене выглядел так, будто он прожил эту жизнь.

Он помолчал, потом добавил:

— Вы инвестировали в это предприятие, Ваше Высочество. Вы хотите получить прибыль? Тогда дайте мне инструменты. Я не прошу денег. Я прошу людей.

Ольга медленно кивнула.

— Хорошо, князь. Я дам вам доступ к имперским мастерским. Но помните: я вложила в вас деньги. Я получу прибыль. И я не потерплю, если вы провалите премьеру.

— Не провалю, — спокойно сказал Сандро. — Доверьтесь мне.

Он встал, поклонился.

— Благодарю, Ваше Высочество.

Он вышел из кабинета, пересёк приёмную, направился к выходу. И в дверях столкнулся с человеком в штатском, но с той выправкой, которая выдавала военного.

Николай Карлович Волков.

Полковник смотрел на него холодно, оценивающе. В его глазах читался тот самый профессиональный интерес сыщика, который изучает добычу.

— Князь Липартиани, — тихо сказал Волков. — Мы ещё не были официально представлены.

— Полковник Волков, — спокойно ответил Сандро. — Николай Карлович. Я слышал о вас.

Они стояли друг напротив друга в узком коридоре, и воздух между ними казался натянутым, как струна.

Волков медленно произнёс:

— Вы пришли за властью, князь?

Сандро посмотрел на него. Потом тихо рассмеялся. Это был не насмешливый смех, а искренний, почти грустный.

— Полковник, Николай Карлович... да зачем мне она? Власть...

Он помолчал, подбирая слова. Потом тихо, но так, что Волков услышал каждое слово, сказал:

— Честно? Я хочу сделать княгиню Ольгу Кавказской Ольгой. Чтобы на неё весь Кавказ молился. Чтобы её имя знали в каждом доме, в каждом духане, в каждой горной деревне. Вот чего я хочу.

Он посмотрел Волкову прямо в глаза.

— А ваша власть... она мне не нужна.

Он кивнул, прошёл мимо.

Волков остался стоять в коридоре, ошеломлённый. Его мозг, привыкший к чётким схемам, не мог обработать эту информацию. Правитель Мегрелии — потомок древнего рода, который веками боролся за независимость — хочет возвеличить русскую немку? Это либо безумие, либо гениальная политическая игра, либо... он не знал, что ещё.

Он стоял долго, пытаясь понять. Потом медленно развернулся и пошёл в кабинет Ольги Фёдоровны.

Ольга подняла глаза, когда он вошёл.

— Николай Карлович. Что случилось?

Волков сел напротив, положил руки на стол. Его лицо было бесстрастным, но в глазах горел тот самый огонь, который бывает у человека, столкнувшегося с неразрешимой загадкой.

— Ваше Высочество, я только что встретил князя Липартиани. Я спросил его, пришёл ли он за властью.

Ольга нахмурилась.

— И что он ответил?

Волков помолчал. Потом тихо, почти неохотно, произнёс:

— Он сказал... он сказал, что хочет сделать вас Кавказской Ольгой. Чтобы весь Кавказ молился на вас.

Ольга замерла. Она смотрела на Волкова, не мигая, и в её глазах медленно, очень медленно проступало понимание.

— Кавказской Ольгой... — тихо повторила она.

— Да, Ваше Высочество.

Ольга медленно откинулась на спинку кресла. Она смотрела в потолок, и на её губах проступила едва заметная, почти незаметная улыбка.

— Николай Карлович, — тихо сказала она. — Вы понимаете, что он сказал?

Волков нахмурился.

— Что он хочет возвеличить вас, Ваше Высочество.

Ольга покачала головой.

— Нет, Карл Николаевич. Он сказал больше. Он сказал, что хочет, чтобы на меня молился весь Кавказ.

Она посмотрела на Волкова, и в её глазах горел тот самый холодный блеск прагматика, который видел в Сандро единомышленника.

— Вы знаете, кто такая Святая Нино?

Волков кивнул.

— Равноапостольная Просветительница Грузии. Она крестила Грузию в четвёртом веке.

— Именно, — тихо сказала Ольга. — Для грузин она — не просто святая. Она — символ. Она — та, кто принесла им веру, кто объединила их, кто сделала их народом. Её имя знают в каждой деревне, в каждом доме. На неё молятся уже полторы тысячи лет.

Она помолчала, потом тихо, почти шёпотом, произнесла:

— Если этот человек сможет сделать то, что обещает... если он сможет построить театр, который станет символом для всего Кавказа... если он сможет сделать так, чтобы моё имя знали так же, как имя Святой Нино...

Она посмотрела на Волкова, и в её глазах горел огонь.

— ...то он поставит меня в ряд с ней. Вы понимаете, Карл Николаевич? Он хочет сделать меня не просто супругой Наместника. Он хочет сделать меня святой для этого края.

Волков замер. Его мозг, привыкший к чётким схемам, не мог обработать эту информацию. Это выходило за рамки политики. Это было что-то большее. Это было... создание мифа.

— Ваше Высочество... — тихо начал он. — Но это... это невозможно. Святая Нино — она...

— Она была женщиной, — перебила Ольга. — Обычной женщиной, которая сделала невозможное. И если этот человек говорит, что может сделать меня символом... я верю ему.

Она встала, подошла к окну. Она смотрела на Тифлис, на крыши домов, на минареты мечетей, на купола церквей.

— Николай Карлович, — тихо сказала она. — Вы следите за ним, потому что он загадка. Но я скажу вам то, что вы не хотите признать: этот человек — не угроза. Он — инструмент. И если я смогу им управлять...

Она повернулась к Волкову, и в её глазах горел огонь.

— ...то мы сможем сделать с Кавказом то, чего не делал никто. Мы сможем объединить его. Не силой. Не указами. А верой.

Волков медленно кивнул. Он не был согласен. Но он понимал: Ольга Фёдоровна приняла решение. И это решение было не в его пользу.

— Слушаюсь, Ваше Высочество, — тихо сказал он.

— Идите, Карл Николаевич, — сказала Ольга, не поворачиваясь. — И помните: если этот человек сможет сделать то, что обещает... вы будете первым, кто преклонит колено перед Кавказской Ольгой.

Волков встал, поклонился и вышел.

В коридоре он остановился, посмотрел на закрытую дверь кабинета. Внутри он чувствовал то, чего не чувствовал никогда: страх. Не перед Сандро. Не перед Ольгой. А перед чем-то большим, чего он не мог понять.

Он тихо произнёс:

— Кто ты, Липартиани? Что ты задумал?

Чтобы не пропустить выход новых книг и оперативно получать ссылки на новые главы (в том числе на других площадках), подписывайтесь на мой официальный Телеграмм-канал: Владимир Пайлодзе Книжный клуб. Жду вас!

«Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку. Подпишитесь на профиль автора. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!»