Глава 7. Инвестиция её Высокопревосходительства.

Авлабар гудел, как растревоженный улей. В полутёмном, пропылённом зале старого манежа, где ещё вчера стучали кирки и падал известковый раствор, сегодня выстроилась странная очередь.

Сандро сидел на ящике из-под гвоздей, покручивая в пальцах уголёк. Рядом, скрестив руки на груди, стоял Васо-Кастет — его присутствие делало очередь послушной, а смельчаков — сговорчивыми.

Первым вошёл тощий парень в пыльной черкеске, с лицом, обветренным до красноты. Он остановился посреди зала, прокашлялся и, зажмурив глаза, затянул что-то отдалённо напоминающее застольную. Голос был хриплым, фальшивым, но в нём была та самая кавказская надрывная тоска, от которой щипало в глазах.

Сандро молча слушал, потом кивнул Васо.

— Хор. Бас второй. Записывай.

Парень открыл глаза, не веря своему счастью.

— Батоно Сандро, я... я правда буду петь?

— Будешь, — коротко бросил Маэстро. — Завтра в шесть утра. Опоздаешь — Васо тебя приведёт.

Следующим был старый духанщик с Авлабарского рынка, с лицом, похожим на сушёный орех, и басом, от которого дрожали каменные стены. Он пел так, что у Ксении, стоявшей в стороне с нотами, невольно защемило в груди.

— Тенор, — сказал Сандро. — Кордебалет. В «Юноне».

Ксения не выдержала. Она подошла ближе, тихо, но настойчиво:

— Сандро... Это же не артисты. Это... бандиты. Извозчики. Торговцы с рынка. Они же не знают сольфеджио, они нот не читают...

Сандро поднял на неё спокойный взгляд.

— Голос — есть, научим. Не хочет — заставим. В Мегрелии каждый с колыбели поёт. У них кровь горячая, кавказская. Запоют — весь Тифлис услышит.

Ксения замолчала. Она смотрела, как Васо-Кастет записывает в потрёпанную тетрадь имена: Гела, Шалва, Бежан, Папуна... Завтра эти люди будут стоять на репетиции и пытаться попасть в ноты. А через три месяца — петь перед публикой, которая заплатит за билет месячное жалование.

Это было безумие. И это работало.

К полудню очередь пордела, и тогда в манеж вошли двое.

Они шли не так, как авлабарские кинто — не вразвалочку, не с вызовом, а ровно, с той выправкой, которую вырабатывают годы службы на сцене. Мужчина лет сорока, с тонким, умным лицом и усталыми глазами. Женщина чуть моложе, бледная, с высоким лбом и пальцами, которые нервно теребили край перчаток.

Васо-Кастет сразу подобрался, положил руку на кинжал, но Сандро жестом остановил его.

— К нам? — спокойно спросил он.

Мужчина поклонился — не низко, но с достоинством.

— Георгий Тархнишвили, тенор. Казённый театр. Это моя жена, Мариам, меццо-сопрано. Мы... мы хотели поговорить с вами, князь.

Сандро кивнул, указывая на скамью.

— Садитесь. Говорите.

Георгий сел, выпрямив спину. Мариам осталась стоять, прижав перчатки к груди.

— Князь, — начал он, — у нас нет театра. Казённый сгорел два года назад. Мы ютимся в приспособленных залах, в сараях, в бывших складах. Репетируем на улицах. Актёры спят где попало. Дирекция обещает восстановление — год, два, три. А денег нет. И работы нет.

Он помолчал, подбирая слова.

— Мы слышали о вас. О вашей музыке. О том, что вы строите. Мы... мы хотим к вам. Не ради денег. Ради сцены. Ради того, чтобы снова быть артистами, а не бродягами.

Ксения смотрела на них с удивлением. Это были настоящие актёры — выученные, профессиональные, с той самой школой, которой не хватало авлабарским кинто. И они сами пришли.

Сандро молча достал из кармана сложенный лист бумаги — тот самый кабальный контракт, десять лет, сто тысяч золотом отпускных. Положил перед Георгием.

— Читай.

Георгий пробежал глазами, его брови поползли вверх. Мариам тихо ахнула.

— Князь... это... это же кабала. Десять лет? Сто тысяч отпускных? Это больше, чем стоит весь наш бывший театр...

— Знаю, — спокойно сказал Сандро. — Подписывай — или уходи. Других условий не будет.

Георгий посмотрел на жену. Мариам кивнула.

Он взял перо, обмакнул в чернильницу, которую Васо-Кастет предусмотрительно поставил на ящик, и подписал. Мариам — следом.

Сандро забрал контракт, кивнул.

— Завтра в шесть утра. Репетиция «Юноны». Но сначала — логистика.

Мариам, молчавшая всё это время, наконец подала голос. Её голос был низким, бархатным — голос женщины, которая двадцать лет провела на сцене и знает цену каждому слову.

— Князь, амбициозно, — спокойно сказала она. — Но логистика? Два спектакля параллельно — это нагрузка на труппу. Как мы распределим дни?

Сандро кивнул, оценивая её профессионализм. С ней будет легко работать.

— Суббота и воскресенье — «Юнона и Авось», — чётко ответил он. — Для офицеров и знати. Я — Резанов, Мариам — Кончита, Георгий — Феб.

Мариам кивнула. Это было понятно и логично.

— А второй спектакль?

— «Призрак Оперы», — сказал Сандро. — Вечерние показы. Это техническое чудо. Свет, зеркала, акустика. Я — Призрак, Ксения — Кристина.

Ксения тихо переспросила:

— А вы говорили о трёх постановках, князь. Где третья?

Сандро помолчал. Он медленно повернулся к окну манежа, за которым в густой пыли авлабарского полдня возились люди с кирками и тачками.

— «Нотр-Дам де Пари», — тихо произнёс он. — Среди недели. В будний день.

Георгий нахмурился:

— В будний день? Но кто придёт в театр среди недели, князь? Знать занята делами, офицеры на службе...

— Этот спектакль не для знати, — перебил его Сандро, не отрывая взгляда от окна. — Это для Авлабара. Для тех, кто таскает эти кирпичи. Для извозчиков, торговцев и кинто.

Он повернулся к ним, и в его глазах горел тот самый огонь, который заставлял людей верить в невозможное.

— «Нотр-Дам» — это история о «Дворе Чудес». О бродягах, нищих и изгоях, которых власть считает мусором. Я не хочу, чтобы они смотрели на чужую жизнь в ложах. Я хочу, чтобы они увидели на сцене себя. Хор бродяг будут петь те же парни, что сейчас мешают здесь раствор. Они будут играть свою душу.

В манеже повисла тишина. Даже Васо-Кастет перестал жевать травинку и внимательно смотрел на князя.

Мариам медленно выдохнула. В её глазах мелькнуло уважение. Она поняла: этот человек не просто ставит оперу. Он создаёт движение.

— Квазимодо — вы, — констатировала она. — Эсмеральда — Ксения. А Фролло?

— Фролло — ты, Георгий, — кивнул Сандро. — У тебя есть тот самый тяжёлый, давящий тембр. Фролло должен звучать не как злодей из сказки, а как неумолимая государственная машина. Ты справишься.

Георгий выпрямился. Вызов был принят.

Сандро помолчал, потом добавил тихо, почти шёпотом:

— И будет один особый показ. Закрытая ложа. Один зритель. Она придёт не как покровительница. Она придёт как свидетель. И она увидит не только сцену. Она увидит зал. Увидит, как эти люди проживают эту историю. И тогда... тогда она поймёт, во что вложила.

Ксения посмотрела на него с удивлением.

— Кто это, князь?

Сандро усмехнулся.

— Узнаете. Когда придёт время.

Он взял чертежи, свернул их в трубку.

— Завтра в шесть утра, — подытожил он. — Репетиция «Юноны». Ксения, выдай им ноты. И помните: я не прощу фальши. Ни в нотах, ни в эмоциях.

К вечеру того же дня Георгий и Мариам Тархнишвили стали главной новостью тифлисских кулуаров. Директор Казённого театра Карл Фридрихович фон дер Вейде узнал об этом первым — ему доложил секретарь, бледный и вспотевший.

— Ваше превосходительство, Тархнишвили ушли. К Липартиани. Подписали контракт.

Фон дер Вейде сидел в своём временном кабинете — тесной комнате на втором этаже какого-то торгового дома, где дирекция ютилась после пожара. Он медленно снял пенсне, протёр стёклышки платком, надел обратно.

— Оба?

— Оба, ваше превосходительство. И ещё двое из кордебалета. И костюмерша.

Фон дер Вейде молчал долго. Потом тихо сказал:

— Позовите князя Орбелиани.

Орбелиани пришёл быстро — словно только и ждал вызова. Он вошёл с той самой холодной улыбкой, которая означала, что план созрел.

— Карл Фридрихович, — сказал он, не дожидаясь приглашения сесть. — Вы же не можете это терпеть. Этот мегрел разоряет имперское искусство. Он забирает лучших актёров. Он подрывает основы.

Фон дер Вейде вздохнул.

— Князь, что я могу сделать? Княгиня его покровительствует. Наместник дал патент...

— Именно поэтому вы должны идти к Наместнику, — тихо сказал Орбелиани. — Требовать справедливости. Показать, что этот Липартиани — угроза. Что он разрушает то, что строилось десятилетиями.

— Но княгиня...

— Княгиня — женщина, — усмехнулся Орбелиани. — Она увлеклась. Она не понимает, что делает. А вы — директор имперского театра. Вы обязаны защитить искусство. Если вы не пойдёте — кто пойдёт?

Фон дер Вейде молчал. Он понимал, что Орбелиани использует его. Что князю нужна не защита искусства, а месть Липартиани. Но он понимал и другое: если он не пойдёт, дирекция потеряет ещё десяток актёров. И тогда ему действительно нечем будет крыть.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Завтра.

Приёмная Наместника была полна, как всегда. Генералы, чиновники, просители, купцы — все ждали своей очереди, переминаясь в тяжёлых креслах и шурша газетами. Фон дер Вейде сидел прямо, сжав губы. Орбелиани не пришёл с ним — князь предпочитал действовать чужими руками.

Когда секретарь наконец назвал его имя, фон дер Вейде вошёл в кабинет Михаила Николаевича с той решимостью, которую даёт только отчаяние.

Наместник сидел за массивным письменным столом, заваленным бумагами. Он поднял глаза, узнал, кивнул.

— Карл Фридрихович. Что случилось?

Фон дер Вейде поклонился и начал. Говорил быстро, нажимая на каждое слово: о том, что Липартиани переманивает актёров, что он предлагает кабальные контракты, что это подрывает основы имперского искусства, что дирекция не может конкурировать с человеком, у которого есть покровительство самой Великой Княгини.

Михаил Николаевич слушал молча, его лицо оставалось бесстрастным. Когда фон дер Вейде закончил, Наместник медленно отложил перо.

— Карл Фридрихович, — сказал он ровно. — Я дал князю Липартиани патент с согласия Ольги. Вы понимаете, что это значит?

— Ваше Высокопревосходительство, но мы же просили денег на восстановление театра! А деньги отдали ему!

В этот момент дверь кабинета открылась, и вошла Ольга Фёдоровна.

Она вошла не быстро, не суетливо — с той уверенностью, которая бывает только у человека, знающего, что здесь хозяйка она. Её тёмные глаза скользнули по фон дер Вейде, остановились на муже, снова вернулись к директору.

— Простите, — сказала она холодно. — Я не ослышалась? Вы сказали — деньги отдали ему?

Фон дер Вейде растерялся. Он не ожидал, что она войдёт.

— Ваше Императорское Высочество... я... все говорят...

— Кто говорит? — тихо спросила Ольга. — Кто вам сказал, что я подарила ему деньги?

Фон дер Вейде открыл рот, закрыл, снова открыл.

— Но... ваше Высочество... все знают, что вы...

Ольга Фёдоровна медленно подошла к столу мужа, положила ладонь на полированное дерево. Её голос был тихим, но в нём звенела сталь.

— Я не подарила. Я вложила. Я получу прибыль.

Она посмотрела на фон дер Вейде так, словно он был прозрачным.

— Я инвестировала в предприятие, Карл Фридрихович. Коммерческое предприятие. Князь Липартиани строит театр, который будет приносить доход. А вы что мне дадите?

Директор побледнел.

— Ваше Высочество... мы же казённый театр...

— Казённый — значит, на содержании казны, — сказала Ольга. — А мой князь строит то, что будет зарабатывать. Он создаёт новое. А вы? Что вы сделали за последние пять лет? Где новые постановки? Где новые голоса? Почему актёры уходят к нему, а не остаются у вас?

Фон дер Вейде молчал. Он не мог ответить. Потому что ответа не было.

Ольга Фёдоровна выпрямилась.

— Я могу вложить и в вас, Карл Фридрихович. Когда я получу свою прибыль от предприятия князя Липартиани. А пока — конкурируйте. Или закройте свой сарай.

Она повернулась к мужу.

— Миша, в следующий раз не пускай таких просителей. Они тратят моё время.

Михаил Николаевич подавил улыбку. Он видел: жена выиграла. И он был рад, что не ему пришлось это делать.

— Слушаюсь, Ольга, — тихо сказал он.

Фон дер Вейде поклонился — низко, ниже, чем положено директору имперского театра перед супругой Наместника. И вышел.

В коридоре его ждал Орбелиани. Князь посмотрел на его лицо, понял всё без слов. Его холодная улыбка дрогнула.

— Карл Фридрихович...

— Не сейчас, князь, — тихо сказал фон дер Вейде, проходя мимо. — Не сейчас.

Вечером, в манеже, Сандро узнал о случившемся от Васо-Кастета, которому рассказал один из кинто, подслушав разговор в трактире.

Маэстро усмехнулся, не отрываясь от работы — он чертил что-то на большом листе бумаги, размечая сцену.

— Ну что ж, — сказал он. — Дирекция теперь наш враг. Орбелиани — тоже. Зато Ольга Фёдоровна нас окончательно приняла.

Васо-Кастет хмыкнул.

— Маэстро, ты не боишься? У тебя теперь половина Тифлиса в врагах.

Сандро поднял глаза. В них не было страха. Только тот самый расчётливый огонь, который Васо видел у людей, знающих, что делают.

— Васо, у меня врагов всегда хватало. И ничего, жив.

Он вернулся к чертежу.

— А теперь слушай. Мне нужна негашёная известь. Много. И зеркала. Большие, хорошие. И мастера, которые умеют резать стекло.

Васо нахмурился.

— Маэстро, это для чего?

Сандро усмехнулся.

— Для чуда, Васо. Для чуда.