Глава 6. Первая партитура будущего.

Сандро повернулся к Ксении. Девушка по-прежнему стояла у входа, не выпуская из рук свой скромный узелок. В её серых глазах, которые она тщетно пыталась сделать испуганными и монастырскими, Лавэ-Маэстро читал лихорадочную работу мысли. Она пыталась просчитать его. Понять, кто этот безумный мегрельский князь, который ворочает сотнями тысяч золотом и заставляет Романовых плясать под свою дудку.

— Ну что, Ксения... или как там тебя на самом деле зовут в жандармском управлении, — негромко, так, чтобы звук не вылетел за пределы их угла, произнёс Сандро.

Девушка даже не вздрогнула. Лишь пальцы, сжимавшие узелок, побелели чуть сильнее. Школа полковника Волкова была хорошей — выдержку агенту поставили отменную.

— Я не понимаю, о чём вы, князь, — тихо, со скромным придыханием ответила она. — Полковник Волков просто проявил христианское милосердие к сироте...

— Оставь этот балаган для Волкова, птичка, — спокойно перебил её Сандро, криво усмехнувшись. — В своей жизни я на таких сиротах с монастырским прошлым насмотрелся — и в притонах, и в кабаках. Мне плевать, чьи приказы ты выполняешь и что будешь писать в своих доносах полковнику. Главное — не вздумай красть чертежи Эдуарда, они всё равно казённые, и не лезь в мой кошелёк. Мне нужен твой голос. Ты поняла меня?

Ксения медленно подняла голову. Впервые за всё время маска испуганной сироты с неё сползла, обнажив холодный, собранный и очень опасный взгляд профессионального ликвидатора.

— Вы сумасшедший, — так же тихо ответила она, в упор глядя на Маэстро. — Вы знаете, кто я, и всё равно оставляете меня в театре? Заставляете подписать контракт на сто тысяч?

— Я зарабатываю деньги, детка. А для хорошего дельца талант важнее, чем ведомство, на которое этот талант работает, — Сандро подошёл к ней вплотную, и в его глазах Ксения внезапно увидела такую ледяную, пугающую бездну, перед которой мерк весь авторитет её полковника Волкова.

Сандро не стал тратить время на светские беседы. Он резко развернулся, подошёл к старому, пыльному пианино «Беккер», которое пацаны Васо только что бережно втащили в полутёмный угол манежа, и с треском откинул тяжёлую лакированную крышку.

Из кармана сюртука Маэстро достал свёрнутые в трубку листы плотной бумаги. Это были не привычные для XIX века типографские нотные тетради — ноты были выведены от руки, чёткими, размашистыми чернильными линиями. Музыкальная партитура Эндрю Ллойда Уэббера, которую Лавэ-Маэстро по памяти восстанавливал долгими бессонными ночами в своей каморке.

— Подойди сюда, птичка, — коротко бросил Сандро, швырнув листы на пюпитр. — Смотри внимательно. Это твоя заглавная ария.

Ксения медленно, словно ступая по минному полю, приблизилась к инструменту. Она опустила взгляд на бумагу. Первые несколько секунд её лицо оставалось бесстрастным, как и подобает обученному агенту жандармского управления. Но затем её серые глаза расширились. Она судорожно вздохнула, вцепившись пальцами в край пианино.

Как профессиональный музыкант с абсолютным слухом, Ксения умела читать ноты с листа, мгновенно проигрывая мелодию в своей голове. И то, что она сейчас «видела», повергло её в состояние божественного трепета.

Это была не классическая, предсказуемая гармония Моцарта или Верди. Это была безумная, ломаная, пугающая и одновременно божественная архитектура звука неизвестности. Невероятные, почти запретные для девятнадцатого века переходы, сумасшедшие тональные скачки и такая чувственная, обнажённая экспрессия, от которой у Ксении перехватило дыхание. Она мгновенно, до покалывания в кончиках пальцев осознала: эта музыка уничтожит всю старую оперную сцену Империи. Эти ноты сделают её знаменитой на весь мир. Ради права спеть ЭТО она прямо сейчас готова была подписать любой кабальный контракт, продать душу чёрту и лично придушить своего полковника Волкова, если тот посмеет сорвать премьеру. В этот миг жандармский агент в ней умер окончательно — родилась Актриса.

— Боже... — сорвался на шёпот её хрустальный голос. — Что это?.. Кто это написал?

Сандро посмотрел на неё спокойно, без тени смущения. И ответил честно — потому что технически это была правда. Он действительно написал эти ноты. Своей рукой. По памяти. Из другого века.

— Я написал, детка.

Ксения замерла. Она подняла на него глаза — и увидела в них ту самую ледяную бездну, перед которой мерк весь авторитет её полковника. Этот человек не просто пел. Он создавал музыку, которой не существовало. Которой не должно было существовать.

Сандро криво усмехнулся, глядя на её растерянное лицо.

— Я, конечно, спеть за тебя эти партии не смогу, — снисходительно произнёс он. — Но показать могу.

Он сел за рояль, положил руки на клавиши и закрыл глаза.

Первые аккорды ударили по манежу, как гром. Это была та самая ария Кристины — хрупкая, тревожная, полная страха перед чем-то потусторонним. Голос Сандро был не женским, но он передал интонации с такой точностью, что Ксения невольно вздрогнула. Он пел не ноты — он пел эмоцию.

— Think of me, think of me fondly...

Строительный грохот в манеже смолк мгновенно, будто его отрезало гильотиной. Авлабарские ребята — молодые парни с ломами и кирками, вчерашние воришки, извозчики и рыночные фигляры — застыли на строительных лесах, как каменные изваяния. Они никогда в своей жизни не слышали ничего подобного.

Сандро резко оборвал фразу и открыл глаза.

— Вот это — Кристина. Девочка, которая слышит ангела и не знает, что это демон. Это страх перед чем-то потусторонним. Ты споешь это так, что у зрителей волосы встанут дыбом.

Он сделал паузу, и его губы тронула кривая усмешка.

— А вот это — вторая постановка.

Его пальцы ударили по клавишам с новой силой. Теперь это была «Аллилуйя любви» — пронзительная, надрывная, с той самой русской тоской, которая рвёт душу. Он пел не как женщина — он пал как человек, который любит до боли, до саморазрушения:

— Я тебя никогда не забуду...

Ксения поняла: это не просто романс. Это гимн любви, которая сильнее смерти.

Сандро снова оборвал фразу. Повернулся к ней.

— Кончита - это надрыв. Это любовь, которая сильнее смерти. Женщина, которая ждала тридцать лет. Которая верила, когда все давно забыли. Ты споешь это так, что наши офицеры будут плакать, как мальчишки.

Он замолчал. Повернулся к окну, за которым ревела весенняя Кура. Помолчал. И вдруг, словно раздумывая, произнёс:

— А вот с этой ролью я ещё не решил... Тебе дать или кого-то поискать.

Он снова ударил по клавишам. Теперь это было что-то совсем другое — дикое, свободолюбивое, с тем самым цыганским огнём, который танцует на краю пропасти и не боится упасть. Это была «Vivre» из «Нотр-Дама де Пари»:

— Vivre...

Голос Сандро стал другим — не хрупким, не надрывным, а первобытным, необузданным. Это был голос женщины, которая не просит, а требует. Которая не любит, а сжигает.

— Эсмеральда, — тихо сказал он, не отрывая рук от клавиш. — Цыганка из «Нотр-Дама». Это не просто роль. Это стихия. Это огонь, который нельзя загасить. Если ты споешь это так, как я слышу в своей голове... ты станешь легендой.

Он резко оборвал аккорд и повернулся к Ксении.

— Если первая — хрупкая, а вторая — надрывная, то Эсмеральда... Эсмеральда — это дикая. Я не знаю, справишься ли ты с ней.

Он посмотрел на неё долгим, оценивающим взглядом.

— Так что, птичка... У тебя есть три месяца. Докажи, что ты не просто шпионка Волкова. Докажи, что ты — актриса. И тогда, может быть, я доверю тебе Эсмеральду.

Ксения стояла, не шелохнувшись. В её серых глазах больше не было холода профессионального ликвидатора. Там горел другой огонь — огонь актрисы, которая впервые поняла, что может стать чем-то большим, чем просто агент жандармского управления.

— Я докажу, — тихо, но твёрдо произнесла она. — Я спою всё. И Кристину, и Кончиту, и Эсмеральду.

Сандро криво усмехнулся.

— Посмотрим, птичка. Посмотрим.

Он снова ударил по клавишам, и манеж взорвался первыми, мощными, зловещими аккордами заглавной темы «Призрака Оперы». Тяжёлый, раскатистый, почти мистический ритм будущего ударил по серым каменным стенам, заставив чугунные балки под потолком вибрировать.

Авлабарские ребята застыли на строительных лесах, как каменные изваяния. Кабацкая зурна и доули, которые они слушали с детства, казались теперь детским лепетом. Эта музыка — агрессивная, мощная, качающая и первобытная — попала прямо в их горячую кавказскую кровь.

Тощий молодой парень в пыльной черкеске непроизвольно выронил из рук тяжёлую кирку, даже не заметив, как она со звоном ударилась о камни. Его глаза горели диким, фанатичным огнём. За его спиной замерли ещё двое, подавшись вперёд всем телом и жадно ловя каждый безумный звук, вылетающий из-под пальцев Сандро. На их дерзких, закопчённых известкой лицах вместо привычной наглости проступил чистый, благоговейный восторг.

Они смотрели на своего мегрельского князя как на сошедшего с небес бога. Они не просто хотели легальных денег от Шоты — они хотели быть частью этого мира. Они хотели стоять на этой сцене и петь точно так же, рвя лёгкие и подчиняя себе весь мир.

Сандро резко снял руки с клавиш, оборвав аккорд на самом пике напряжения. Мёртвая тишина манежа нарушалась только тяжёлым дыханием Ксении и шумом Куры за стеной.

Маэстро спокойно обвёл взглядом замерших на лесах авлабарских пацанов, а затем перевёл взгляд на побледневшую шпионку:

— Ну что, птичка. Ложись на амбразуру. Твой первый класс вокала начинается прямо сейчас. Выдавай первую строчку.