Глава 21. Прикрыть крест пулеметом.

Но для создания полноценного, по-настоящему сильного и жизнеспособного княжества одной лишь грубой военной силы, пулеметов и сытого брюха было мало. Это я, как стратег, понимал отчетливо. Мой мозг, привыкший к холодным расчетам и логике выживания в джунглях современной войны, четко фиксировал эту историческую закономерность: армия без идеологии — это просто орда, способная разграбить и уйти.

Любому народу, любой молодой гвардии во все времена требовался мощный духовный стержень. Великая вера и монолитная идея, ради которой стоит жить, строить и умирать в бою. Без этого фундамента мы рисковали превратиться из спасителей цивилизации в банальных варваров, чье существование будет ограничено лишь инстинктом самосохранения.

И за этим сакральным стержнем я в одиночку, на своем «Чероки», отправился на самую глухую окраину Черкасской области. В один затерянный в густых лесах мужской монастырь, отрезанный от мира разбитыми дорогами.

Дорога туда была нелегким испытанием для подвески и нервов. Глубокие весенние колеи, скрытые мокрой листвой ямы, корни вековых дубов, пробивающие остатки асфальта. Каждый поворот требовал максимальной концентрации, ведь ошибка здесь означала не просто пробитое колесо в глуши, а потерю драгоценного времени.

Настоятелем там уже несколько лет служил мой давний, верный сослуживец — бывший полковой замполит нашей бригады в те самые лихие афганские годы, а ныне — игумен, отец Анатолий. Мы знали друг друга по крови: он умел найти подход к солдатам в окопах, а я — вести их сквозь огонь.

Монастырь встретил нас тишиной и запахом ладана. Древние стены, потемневшие от времени, узкие окна с цветными витражами, скрип половиц под ногами. Но атмосфера была далека от умиротворения. В свете последних безумных политических и церковных пертурбаций, их канонической церкви перекрыли кислород по самой полной, драконовской программе.

Воздух вокруг обители был густым от напряжения. Общину отца Анатолия круглосуточно прессовали заезжие радикалы и силовики. Монастырские земли грозились вот-вот конфисковать в пользу раскольников, а самих монахов — со дня на день с треском вышвырнуть на улицу под надуманными юридическими предлогами. Время поджимало, и каждый час тянулся как век, наполненный тревогой за судьбу этих людей.

Мы заперлись в его скромной, прохладной келье, пахнущей церковным воском и старыми бумажными книгами. Холод проникал сквозь деревянные стены, но в комнате царило особое тепло человеческого доверия.

Отец Анатолий — высокий, худой, совершенно седой, изможденный постоянными молитвами и постами — молча, не перебивая, внимательно выслушал мою фантастическую историю от начала до конца. Я видел в его глазах не изумление, а тяжелую сосредоточенность человека, который уже видел дно человеческой природы и мало чем его удивишь. Он сохранил прежний цепкий, пронзительный, сканирующий замполитовский взгляд.

Я не стал юлить, шифроваться или наводить лишний мистический туман. Я честно вывалил бывшему полковому замполиту всю звенящую правду как на духу. Открыто, со всеми тактическими раскладами, физикой барьера и экономикой «золотого вагона». Я хотел, чтобы он до самого последнего пункта четко понимал, во что ввязывается его община и куда именно, в какой суровый десятый век, я зову его преданных людей.

Нам нужны были пастыри. Не просто служители алтаря, а хранители души народа в эпоху дикого выживания.

— Вот такой суровый расклад на поверку получается, Толя, — я плавно повернул к нему светящийся экран смартфона и запустил ту самую архивную видеозапись со своей экшн-камеры.

На экране модернизированный «Печенег» злой, оглушительной свинцовой очередью калибра 7.62 косил печенежских мародеров под самыми бревенчатыми стенами древлянского села.

В тесной келье звук выстрелов прозвучал неестественно громко. Эхо ударило о деревянные стены, заставив дрогнуть пламя единственной свечи. На экране мелькали кадры: грязь, кровь, дым пороховой пыли и безумные от страха глаза врагов. Я видел, как зрачки отца Анатолия сузились от напряжения, а его пальцы на четках замерли в неестественной позе.

Это был шок от столкновения двух реальностей. Той, где он молился о мире в этом сумасшедшем двадцать первом веке с его политическими интригами, и той, где смерть приходила в виде свинца и железа без предупреждения.

— Это десятый век, — продолжил я, чувствуя, как голос звучит глухо в этом вакууме тишины. — Настоящий десятый век. Зеркальный, параллельный мир. Первозданная древлянская земля. Чистая, суровая, непаханая чащоба. Люди там живут темные, испуганные, забитые, брошенные всеми киевскими князьями на произвол судьбы и съедение степнякам.

Я смотрел ему в глаза, пытаясь уловить малейшую трещину во взгляде. Мой собственный пульс бился где-то в горле, отдавая тяжестью во висках.

— И вот что я конкретно от тебя хочу, отче. Я построю там, правильнее сказать, МЫ построим, за невидимой чертой открытого портала, прямо посреди нашего нового укрепленного городка первый большой, монументальный каменный православный храм. Красивый, соборный, белокаменный, на века, чтобы золотые купола до самого синего неба доставали.

Я сделал паузу, давая ему время осознать масштаб задачи. Не просто храм, а символ порядка в хаосе дикой природы и варварства.

— А ты возглавишь его со всей своей верной братией, которой здесь, в этом сошедшем с ума цивилизованном мире, радикалы и чиновники продыху и спокойной жизни больше не дают. Будешь открыто, честно, без страха проповедовать истинную веру среди древлян, лесных славян и бродячих степных племен кочевников.

По сути, Толя, я прямо сейчас предлагаю тебе уникальный исторический шанс, который человечеству выпадает раз в целое тысячелетие — официально возглавить, выстроить по совести и направить всё христианство на Руси с самого его первозданного, чистого истока! Сделать нашу веру сильной, справедливой, защищающей слабого, без всей этой последующей вековой византийской гнили, лицемерных интриг и чиновничьего угодничества церкви перед светской властью. Ну? Что скажешь на это, замполит бригады? Руки не опустятся?

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь скрипом половиц под моими тяжелыми ботинками и далеким, приглушенным звуком весеннего ветра за стенами монастыря.

Отец Анатолий долго, мучительно молчал в полумраке прохладной кельи. Его длинные, сухие пальцы лихорадочно, мерно перебирали потемневшие деревянные четки. Щелчок-щелчок — ритм, который я знал с детства из армии и войн. Это был его способ держать себя в руках, когда мир вокруг рушился на части.

А глубокий взгляд был намертво прикован к моему неестественно помолодевшему, гладкому лицу тридцатилетнего парня при абсолютно белой, кипенно-седой бороде. Он изучал меня не как человека, а как феномен природы или божественное знамение. Мой внешний вид, литая мускулатура под курткой и отсутствие хромоты были лучшим, неопровержимым материальным доказательством моих слов. Баня двух миров переписала биологию, подарив мне тело воина и внешность юноши.

Наконец на его сухих, волевых губах проступила та самая тонкая, понимающая, чисто замполитовская, хищная и ехидная усмешка, которую я так хорошо помнил по нашим прошлым военным советам в штабных блиндажах. Усмешка человека, который принял самое сложное решение и теперь готов идти до конца, пусть даже через ад.

— Размах у тебя, Князь Владимир... как и всегда в прошлые годы, чисто планетарный, батальонный, — тихо, раскатисто пробасил настоятель монастыря. Его голос звучал глухо в полумраке кельи, отдаваясь эхом от деревянных стен.

Он аккуратно, бережно поправил увесистый наперсный крест поверх черной рясы. Металл холодно блеснул в свете единственной свечи, и этот жест казался мне не столько молитвенным приготовлением, сколько проверкой оружия перед боем. Крест был тяжелым, грубым литьем, напоминанием о том мире, где вера еще не обросла золотом и интригами.

— Белокаменная соборная церковь посреди полесских болот, значит... — продолжил он, медленно обводя взглядом мое лицо. Я чувствовал на себе этот взвешивающий, почти хирургический взгляд офицера генштаба. — Крещение Руси досрочно и строго по нашему собственному уставу... План операции, признаю, хороший, масштабный, тактически выверенный до сантиметра. Одобряю целиком.

В его словах не было энтузиазма мечтателя, только холодный расчет прагматика. Он оценивал риски так же тщательно, как когда-то в штабе бригады просчитывал вероятные потери при форсировании реки. Но за этой военной хладнокровностью я уловил тонкую нить тревоги — страх перед неизвестным, тот самый животный ужас человека двадцать первого века пред лицом первобытной дикости.

— Но у меня к тебе, Володя, есть один сугубо шкурный, практический юридический вопрос на берегу. — Он сделал паузу, давая воздуху в комнате стать еще гуще и тяжелее от сырости. — Если я со всей своей братией, монахами и послушниками полностью возглавлю там высшую духовную власть, спасу от раскольников наши книги и со временем официально стану митрополитом этой новой, молодой земли... то Великим Князем и единоличным, железным правителем этой возрождающейся Руси, надо понимать, будешь ты сам? Вся светская и военная власть у тебя в кулаке останется?

Вопрос прозвучал не как сомнение, а как констатация фактов. Он спрашивал о распределении ролей в будущей иерархии, где духовная власть должна была стать стержнем общества. Я почувствовал, как напряжение в плечах стало еще плотнее, мышцы напряглись под тканью куртки. Это был не просто вопрос о титуле — это было подтверждение того, кто будет отвечать за кровь и смерть в этом новом мире.

Я прямо, жестко, не мигая и со свинцовым нажимом посмотрел старому боевому сослуживцу прямо в глаза. Мой взгляд был лишен всякой мягкости, он стал таким же холодным и непробиваемым, как ствол автомата. В этот момент я перестал быть просто Владимиром из Киева — внутри меня проснулся тот воин, который выжил в аду войны и теперь нёс свой опыт сквозь время.

— А у тебя, Толя, в этой диспозиции есть другие, альтернативные варианты? — Мой голос прозвучал ровно, без дрожи. — Кто-то еще в наших двух мирах сейчас реально готов взять на себя эту страшную, неподъемную ношу? Кто-то кроме нас с тобой готов пробить стену времени и шагнуть в этот ад прошлого, где нет ни больниц, ни законов?

Я сделал короткий вдох. Воздух в келье был спертый, пахнущий старым деревом и воском.

— Задействовать счета золотого вагона! — Я усмехнулся, но в этой улыбке не было веселья. Это была гримаса человека, который знает цену каждой монете в мире, где деньги не имеют значения. — И прикрыть твой золотой крест от набегов степняков моим увесистым пулеметом? Кто, если не мы, замполит?

Слова «золотой вагон» висели в воздухе как приговор современной цивилизации. Я думал о тех миллионах долларов, спрятанных в сейфах — мертвом капитале бесполезного мира. Здесь они станут средством выживания, кормом для голодных людей и инструментом создания нового порядка. А пулемет... Мой старый, проверенный в боях пулемёт станет не просто оружием. Он будет символом защиты, железным щитом между хрупкой верой отцов и свирепостью древлянских лесов.

Я видел, как в глазах Анатолия мелькнуло понимание. Он понял главное: выбора нет. Мы — единственные, кто обладает и знаниями будущего, и силой оружия двадцатого века, чтобы выжить в этом суровом мире десятого. Мы — аномалия, ошибка времени, но единственная возможность для Церкви сохранить свою чистоту и силу.

Отец Анатолий ровно на одну секунду выдержал звенящую, гробовую паузу в полумраке прохладной кельи. Воздух здесь казался густым, вязким, словно невидимая субстанция впитала всю тяжесть нашего разговора. Он неотрывно всматривался в мое суровое лицо, пытаясь прочесть ложь или колебание там, где их не было.

В тишине слышалось лишь мерное, тяжелое биение собственных сердец и далекый, приглушенный стук весенних капель по старым стеклам.

А затем он коротко, хлестко, чисто по-военному рухнул широкой ладонью по дубовому столу, заставив подпрыгнуть чернильницу со старыми книгами. Резкий звук удара, словно выстрел в пустом помещении, разрезал напряженную тишину. Чернила брызнули на желтые страницы древних фолиантов, но никто не обратил внимания.

Отец Анатолий искренне, раскатисто, по-батальонному рассмеялся на всю монастырскую тишину:

— Других вариантов у нас действительно нет, Командир! Принимаю командование духовным фронтом нашего нового лесного укрепрайона. Считай, приказ получил. Дай мне ровно одну неделю оперативного времени — я втихую, без лишнего шума соберу самых верных, проверенных монахов и послушников, надежно упакую в герметичные ящики святые канонические книги, церковную утварь, кресты, ценные иконы, и мы полностью готовы к тайной заброске в твое удельное лесное княжество десятого века. Начинаем скрытную мобилизацию общины. Повоюем за веру, Князь Владимир!

Смех его был не столько радостным, сколько облегченным — таким смеются люди на передовой после того, как поняли: отступления нет. В его голосе звучала стальная решимость человека, который принял смертельный контракт с судьбой.

— Но мне нужен будет транспорт! — и он протянул мне руку.

Мы поднялись со своих мест и крепко, по-медвежьи, с хрустом костей обнялись прямо посреди кельи. Ткань наших курток потрескивала от напряжения мышц, а запах ладана и старого воска смешался с едким запахом пота и озона, который всегда предвещает грозу — или в нашем случае, скачок во времени.

В этом объятии не было теплоты дружбы в бытовом смысле; это был тактический жест, скрепляющий союз двух миров. Мы были якорями друг для друга в бушующем океане хаоса, где один нес огонь будущего, а другой — свет прошлого.

Последний, самый важный, сакральный и мощный элемент нашей будущей великой империи со щелчком, намертво встал на свое законное тактическое место. Этот звук был отчетливым и финальным, как затвор винтовки перед боем.

Наш маленький, ощетинившийся стволами калашников, отряд окапается в двух мирах основательно.

Мы ювелирно подтянем все материально-технические тылы: от спрятанных в подземных бункерах запасов медикаментов и боеприпасов до тщательно отобранных семян растений, которые в десятом веке считались диковинкой. Мы обеспечим себе истинную веру, дух и сокрушительную огневую силу.

И теперь, когда колеса истории закрутились на полную мощность, фиг нас кто оттуда вообще выковыряет.

Мы вышли на оперативный простор, оставляя позади иллюзии безопасности и вступая в холодную тьму вековой истории, где каждый шаг будет стоить жизни.

Друзья, вышла моя новая книга "Маэстро Тифлиса". Чтобы не пропустить выход новых книг и оперативно получать ссылки на новые главы (в том числе на других площадках), подписывайтесь на мой официальный Telegram-канал: Владимир Пайлодзе | Книжный клуб. Жду вас!

Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку и обязательно подпишитесь на автора, то бишь меня. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!