ВСЯ СРЕДИ ОБЛОМКОВ (ХЭТТИ)

Глупая я.

Глупый Итан.

Глупая жизнь.

Веки начинают опускаться, пока я не хлопаю себя по щеке.

Не заснуть стоит усилий, пока я смотрю на табличку «Закрыто» на входной двери. За моей спиной Сара, одна из наших частичных сотрудниц, которая осталась, занята сортировкой книг.

Передо мной моя версия бизнес-плана. Очень, очень много каракулей в темно-зеленом блокноте. Разрозненная карта мыслей из идей, авторов и планов по переоформлению, когда у нас появятся свободные деньги.

Я прогнала книжный магазин через все существующие приложения с ИИ для дизайна ремонта.

Не самый технический подход, но это как раз то бессмысленное, полупродуктивное развлечение, которое помогает удерживать мозг в относительно счастливом месте.

Помогает не вспоминать, почему у меня вообще есть этот чертов магазин.

Я никогда не хотела его вот так.

Я никогда об этом не просила, но Итану обязательно нужно было сорвать с цепи свое эго.

Ему обязательно нужно было вмешаться, как нетерпеливому, властному принцу, которым он и является, и купить его для меня по прихоти, а теперь я сижу с местом на шее, которое напоминает о нем куда ни повернись.

По крайней мере, мои сотрудники счастливы, и они так много работают, что это вкручивает мне голову обратно. С тех пор как затхлый мистер Снид ушел, здесь будто открылось второе дыхание.

Если я не буду относиться к этому серьезно ради себя, значит, должна ради них.

Это единственная причина, по которой я здесь, притворяюсь управляющей, а не бесполезным комком, свернувшимся на диване с книгой и пинтой мороженого Jeni's.

Я их заработок.

И я не стану причиной, по которой эти книжно-счастливые люди вылетят с работы.

Звенит колокольчик. Я поднимаю взгляд и вижу, как в магазин входит пожилой джентльмен.

Мило. Отвлечение.

— Здравствуйте, сэр, — говорю я слишком ярко, выходя из-за стойки.

Сара тоже поднимает глаза и подходит к мужчине, готовая помочь.

Получается непреднамеренное движение клещами. Старик на миг выглядит слегка запуганным, прежде чем ее улыбка смягчает его.

Она из тех девушек, которые могли бы обаять гвоздь и заставить его вылезти из стены.

В ее улыбке ровно столько зубов, сколько нужно, а зеленые глаза сверкают.

Она добирается до него первой, наверное, ей так же скучно, как и мне, хотя, вероятно, она не настолько отчаянна.

— Здравствуйте, я Сара. Что помочь вам найти сегодня?

Сдувшись, я возвращаюсь к своей карте мыслей.

Даже на мой взгляд она выглядит по-детски.

Я понятия не имею, что делаю, управляя бизнесом. И уж точно не управляя Sneed's Books.

И да, название ужасное. Итан был прав.

О, Итан.

Живот сводит, когда его дурацкое самодовольное лицо появляется у меня в голове.

Наверное, я уже должна привыкнуть к нему, раз это случается по нескольку раз в день, но каждый раз накрывает как болезнь, которая подкрадывается впервые.

Мы не были вместе.

Это даже не был разрыв.

Не должно быть так ужасно.

Я ненавижу его каждой крошечной клеточкой своего существа.

Но иногда мне снится, как он касался меня, мягко и бережно, словно я была чем-то драгоценным.

Во сне я улыбаюсь, там, где он все еще меня лелеет.

Потом просыпаюсь с горячими слезами, обжигающими лицо.

Все потому, что он показал мне, что значит иметь значение.

Каково это — когда тебя касаются, целуют и обожают.

Каково это — быть любимой, даже если он показывал это только молча и никогда не сказал вслух.

А потом он опустил мне на голову кувалду.

Боже.

Я выравниваю болезненное дыхание и вырываю несколько бесполезных страниц из своих каракулей, сминаю их в руке и бросаю бумагу в мусор.

На новой странице пишу более простой план: ВЕРНУТЬ ДЕНЬГИ ПРИДУРКУ.

Поверьте, я знаю, что не смогу сделать этого до семидесяти.

Он может думать, что способен откупиться от меня, подарив магазин, который никогда не был частью соглашения, и отправив остаток денег за работу, которую я не закончила, но так это не работает.

Не так я позволю ему вечно жить у меня в голове бесплатно.

Так что, может, я возьму первоначальную пачку, которую он мне заплатил, потому что я действительно немного притворялась его фиктивной невестой. Ладно, справедливая компенсация.

Это все, на что я соглашалась.

Кроме того, практичный голос внутри напоминает, что деньги мне действительно пригодятся.

Запасов здесь не так уж много, когда книжный магазин едва начинает вставать на ноги, тем более без долговременного видения.

Я не Итан.

Даже без Blackthorn Holdings он все равно богатый человек.

У него достаточно средств, чтобы сто раз перезапустить жизнь, и, судя по тому, как он исчез из Портленда, он много раз нажимал эту кнопку.

Никакого большого прощания.

Даже Марго ничего от него не слышала. На днях она позвонила мне спросить, не связывался ли он, потому что ей он тоже не отвечает.

Но нет.

И хорошо, потому что если бы он написал сейчас, я бы уронила телефон в чан с кислотой, лишь бы больше не видеть его сообщений.

Безумно, но и что? Я имею право быть немного не в себе и проживать свои лучшие фантазии убийцы в стиле Бейтмана.

Надеюсь, он упадет в чан с кислотой.

В идеале после того, как я верну ему деньги за книжный и второй платеж, который лежит у меня на счете и дразнит меня, чтобы я его потратила.

Меня мутит.

Потому что я мелочная сучка, я наклоняюсь ближе к бумаге и рисую Итана, тонущего в славном большом бассейне кислоты. Потом дорисовываю, как его раздавливает большая куча денег, которую я отправляю обратно.

Может, стоит посылать ему по одному доллару в день, начиная с сегодняшнего?

Это слишком жестоко?

Ха, через пару недель он сам будет молить о кислоте.

С горьким смешком я надеюсь, что ему стыдно.

Надеюсь, он чувствует каждый укол вины и стыда за то, что сделал.

Но еще я, черт побери, надеюсь, что с ним все в порядке, где бы он ни был.

Надеюсь, он не позволил своим демонам победить.

Надеюсь, они не заставляют его допиваться до смерти.

А больше всего я надеюсь, что мне больше никогда не придется о нем думать.

Грудь проваливается каждый раз, когда он забредает в мои мысли, так же как он забрел в мою жизнь только для того, чтобы выбить из нее счастье.

Тук!

Мой лоб падает вперед на бумагу с рисунками. Я остаюсь так еще долго после того, как пожилой джентльмен уходит, а Сара возвращается к сортировке полок, притворяясь, что не смотрит на меня так, будто наблюдает за сумасшедшей.

Это отстой.

Плохую книгу можно просто закрыть.

С жизнью никогда не бывает так легко.

Рядом со мной навалена подборка любимых книг, начиная с моего красивого кожаного издания «Гордости и предубеждения».

Затем огромный сборник Эдгара Аллана По, стихи блестящей новой поэтессы Дакоты Бернс и моего старого любимца У. С. Мервина, несколько «Гарри Поттеров», половина всех книг, когда-либо написанных Кристин Ханной, и даже несколько веселых романов Лорен Лэндиш и Бриттни Сахин.

Но сегодня ничего не работает.

Вот так понимаешь, что все плохо.

Радужный портал в счастливый мир чтения просто не открывается.

Итан, высасывающий душу ящеролюд из бездушных глубин, украл у меня способность наслаждаться книгами.

Я его ненавижу.

— Ничего святого? — ною вслух, оглядывая квартиру, будто жду, что высокая стопка триллеров на журнальном столике мне ответит.

Нет.

Я подумываю налить себе выпить.

Я не большой любитель пить в одиночестве, но, кажется, Марго оставила здесь немного водки и Bailey's с последнего девичника.

Сейчас идея сидеть и пить одной имеет вайб Бриджит Джонс.

Если драматизировать свою жизнь, она не будет казаться такой настоящей.

Но потом этот раскаленный докрасна штырь снова вонзается мне в грудь.

На миг я забываю, как дышать, функционировать и вообще выживать, но нельзя же получить все сразу.

Пока что я соглашусь на немного тишины и покоя.

И тут раздается звонок домофона, скрежещуще громкий с панели на стене.

Уф.

Почти уверена, что сердце вылетает из тела, проделывая целую паническую гимнастическую программу с колесами.

Итан.

Это моя первая мысль.

Она даже не разумная.

Мистер Сердцепротыкатель не явился бы просто так, без приглашения, даже не написав мне. Нет такого сценария, где я открываю дверь и нахожу его за ней, готового извиниться и проглотить свои последние жестокие слова.

И все же воображение сходит с ума от возможностей.

Я подхожу к двери, а он стоит там, красиво растрепанный и слегка мокрый, хотя дождя нет.

Глаза у него измученные.

— Страничка, мне чертовски жаль, — выдыхает он, голос разорван. Из-за меня. — Я никогда не хотел причинять тебе боль. Я люблю тебя. Давай начнем сначала. Что мне сделать, чтобы все исправить?

На секунду я просто стою, печальная, раздираемая противоречиями, едва дыша, прежде чем ответить.

— Прыгнешь в бассейн с кислотой?

Ха.

Понимаешь, что это фантазия, когда она слишком идеальна для реальной жизни.

Домофон снова рычит, разбивая мою мечту.

На случай, если это все-таки он, я прячу истощенную коробку салфеток на столе и сгребаю все использованные в мусор.

Незачем ему видеть, что я плакала из-за него.

Но когда я отвечаю по домофону, это не Итан.

Я знала, что не будет, но сердце все равно проваливается сквозь пол.

Мама появляется через секунду после того, как я впускаю ее.

— Привет, Хэтти, — говорит она у моей двери, держа маленькую белую коробку. — Я подумала, тебе это может понравиться.

Я заглядываю через пластиковое окошко на пирог внутри.

...я проснулась в зеркальной вселенной?

Потому что моя мать, фанатка здоровья, принесла мне черничный пирог.

Не ужасный киш из яичных белков, в котором может быть запечено несколько ягод черники под кучами шпината.

Не черничный смузи, который выглядит мелово-коричневым из-за протеинового порошка.

Не какое-нибудь низкокалорийное «черничное» мороженое, которое на самом деле просто комок замороженных кокосовых сливок со вкусом измельченной черничной кожицы.

Настоящий, господи прости, пирог с сахаром.

— Мам, ты в порядке? — каркаю я, звуча такой же разбитой, какой себя чувствую.

— Да, дорогая. Можно войти? — спрашивает она.

Я отступаю в сторону, впуская ее в квартиру с подношением.

Она морщит нос, увидев помещение, а я принюхиваюсь, пытаясь вспомнить, когда в последний раз принимала душ.

На работе никто не намекал, что от меня пахнет, но я теряю счет времени.

С другой стороны, на работе никто не смотрел мне прямо в глаза с тех пор, как разошлась новость, что мы с Итаном расстались.

Правда разрушительно.

Вот что происходит в таком маленьком городе, как Портленд, со знаменитостями, которых можно пересчитать по пальцам одной руки.

Фиктивные отношения превратились в очень настоящий разрыв, и это уже известно всем.

Без сомнений, сплетнические аккаунты пишут в Twitter всевозможные ужасные слухи.

Наверное, говорят, что Итан понял: он может найти лучше.

Может, он уже встретил кого-то другого.

От этой мысли сердце сжимается, словно кулак выдавливает из него кровь.

Мама несет пирог на кухню, а я плетусь за ней, как потерянный щенок.

— Почему бы нам не открыть окна? Здесь так душно. — Она снимает сумку-тоут и ставит ее на стол.

Меня потрясает не ее тон, а пирог, который снова выбивает меня из колеи, когда я замечаю на нем этикетку местной, настоящей пекарни.

— Мам... — Я останавливаюсь, не зная, как продолжить.

Интересно, выпила бы она сегодня со мной?

— Что происходит? — спрашиваю я, пока она ходит, открывает окна, потом роется в моих ящиках, находит зажигалку и поджигает старую свечу с ванильным ароматом на моем бюро.

Да, у меня есть бюро.

Я купила его спонтанно на антикварной распродаже несколько лет назад.

Оно показалось мне вещью, которая могла бы быть у Джейн Остин. Тогда я еще могла притворяться, что я Джейн, обновленная для двадцать первого века.

Но Джейн Остин не выбил из колеи фиктивный разрыв. Она сама была той, кто разбивал.

Теперь мое бюро завалено счетами, книгами с выпадающими страницами и сломанными корешками, которые я когда-нибудь починю, и всеми перьевыми ручками и старыми перьями, которые друзья покупают мне, потому что знают: я люблю историческую прозу и старые вещи.

И, как выясняется, старой свечой.

Когда она приносит ее обратно, пахнет горящей пылью, хотя должно пахнуть ванилью. Под запахом гари есть резкая сладость.

— Вот, — говорит мама. — Так лучше.

— Что ты здесь делаешь? — снова спрашиваю я.

Она машет мне, приглашая сесть за стойку.

— Я услышала про вас с Итаном, — сочувственно говорит она.

Ну, это было неизбежно.

То, что я знала, что это произойдет, не делает легче.

— Слушай, если ты пришла перечислить все способы, которыми я должна была вести себя иначе, чтобы удержать его, я не хочу это слышать, — говорю я. — Не сейчас. Может, никогда. Я знаю, ты разочарована, но...

— Хэтти, — говорит она, беря мои руки в свои. — Хэтти, милая, я бы никогда такого не сказала.

— Разве ты не говорила это про Джейка? — спрашиваю я. — Знаешь... что я должна была стать для него лучше, чтобы он остался?

Она выглядит потрясенной.

— Я такое говорила? Когда?

— Ты повторила это раньше этим летом. Когда говорила мне не испортить все с Итаном. Ну, вот и результат.

О, слезы наступают горячей волной.

Я крепко сжимаю губы, чтобы жжение остановилось в носу и не добралось до глаз.

— Ох, милая. — Это все, что она говорит, но делает самую немаминую вещь, какую только можно представить.

Она шагает вперед и обнимает меня.

От нее пахнет Chanel и моим детством.

Последний раз, когда я помню, как она вот так меня обнимала, я была подростком, старшие классы.

Я не получила оценку по английскому, которую хотела, за сочинение о Хемингуэе. Может, его мужественный, обрубленный стиль просто не отозвался во мне, но еще я писала его больной, и мои вполсилы приложенные старания принесли мне C+.

Полная катастрофа.

Особенно тогда, когда единственными людьми, которым я поклонялась, были авторы. Я решила, что мне нужна хорошая оценка по английскому, чтобы быть как они.

И мой личный бренд был «ботанка».

Именно такой меня знали, маленькая ниша, которую я вырезала себе в школе.

Внезапно я почувствовала себя самозванкой.

Будто подвела не только себя, но и всех вокруг.

Но вместо того чтобы злиться и говорить, что мне надо было больше учиться или быть внимательнее на экзамене, мама просто обняла меня, гладила по волосам и сказала, что есть вещи важнее оценок.

Потом она выпрямилась и заплела мне волосы.

Мы смотрели фильм с Одри Хепберн и ели попкорн. На миг в мире все было правильно.

Сейчас я взрослая.

Мои проблемы нельзя исправить большим объятием и вечерним фильмом, но, задерживаясь в ее руках, я испытываю то же детское ощущение.

Если она просто подержит меня чуть дольше, может, сердечная боль пройдет.

Может, я буду в порядке.

Это достаточно соблазнительно, чтобы держаться, чтобы растянуть это объятие.

Глаза жжет, и я знаю, что уже не сдержу приглушенных рыданий.

Будто она чувствует надвигающуюся бурю, покачивает меня из стороны в сторону.

— Я знаю, малышка, — шепчет она, как делала, когда я была еще младше, совсем ребенком. Когда я сдирала коленку, а ей приходилось промывать ссадину и заклеивать ее.

Спирт был самым ужасным.

Тогда я плакала, не стесняясь, никогда не чувствуя, что должна прятать от нее эмоции, как блестящие камушки от сороки.

Она качала меня тогда точно так же, как сейчас, говоря, что знает.

Называя меня своей малышкой.

Господи, я ведь забыла это.

Чем старше я становилась, тем сильнее она цеплялась к моей внешности, моему весу.

Половое созревание пришло поздно, и телосложение у нее было не такое, как у меня.

Сомневаюсь, что у нее когда-либо были мои проблемы с уверенностью в себе.

Но когда я была ребенком...

О, как я по этому скучаю.

И я скучала по своей более мягкой, любящей, не осуждающей маме.

— Я знаю, — снова шепчет она, одной рукой гладя меня по волосам. — Выпусти все, все хорошо.

—...все знают? — бормочу я ей в плечо.

— Не переживай сейчас об этом, — мягко говорит она.

Это «да».

Вместо того чтобы выплакать глаза, я отстраняюсь, прежде чем слезы ударяют в полную силу.

Как бы я ни скучала по тому, чтобы меня снова утешали как маленькую девочку, между нами произошло слишком многое.

Это не может быть таким утешительным, как она, наверное, хочет. Но она касается моего лица кончиками ухоженных пальцев.

— Ты похудела, — шепчет она.

— Восхитительно. Может, мне стоит почаще давать сердцу избивать себя в кашу, — бросаю я.

— О нет, милая. Это не комплимент. — Ее брови сходятся, а уголки тщательно очерченных губ опускаются. — Слушай, Хэтти, я знаю, что раньше переживала из-за твоего веса, но морить себя голодом из-за несчастья — никогда не хорошо.

Моя челюсть падает так, будто я готова проглотить колибри.

— Тебе нужно немного поднять настроение, — шепчет она, открывая коробку с черничным пирогом и находя нож в ящике, чтобы отрезать два больших куска. — Если кто-то и заслужил это, то ты.

Я обмякаю на стуле.

Челюсть все еще отвисла.

Все уродливые слезы, которые я отталкивала, возвращаются с местью.

Боже, если бы она пришла ко мне с одним из своих елейных замечаний, я была бы готова.

Я была бы защищена.

Но у моего сердца сейчас нет щита.

Мы столько лет препирались из-за внешности и здоровья, что это почти стало второй натурой.

Теперь одним добрым жестом она превратила меня в кучу болезненного щебня. Я не знаю, как с этим справляться.

Лицо сминается.

— Это никогда не было настоящим, — стону я, когда она снова обнимает меня. На этот раз это больше похоже на объятие старой подруги, по которой я скучала целую вечность. — То, что было у меня с Итаном, это... это было фальшивкой, мам.

Она качает головой, глядя на меня.

— Не понимаю, милая. Это настолько настоящее, насколько я вообще видела. Ни один твой парень никогда не расстраивал тебя так.

Спасибо, что ткнула носом.

Но она права.

Я не знаю, как объяснить, почему это не должно болеть сильнее крошечного укола иглы.

Да, он ускорил график расставания, но это всегда было частью плана.

— Я не знаю всей истории, — говорит мама, водя кругами по моей спине, — но знаю, что Итан — тревожный молодой человек. О том, что он годами борется со своими демонами, говорили достаточно. Он всегда был слишком сложен для тебя.

Он был. Но и не был.

Все так запутанно.

Итан все порвал, потому что не мог справиться с тем, что он не тот, кем себя считал.

Марго посвятила меня во все кровавые подробности в ту минуту, когда услышала о разрыве, после того как десять минут подряд бушевала, проклиная своего «безмозглого эго-монстра брата».

Я просто слушала, потому что это было лучше, чем пытаться говорить поверх ледяного шара, застрявшего в горле.

Она нетерпеливо объяснила все, что знала: как он злится на родителей и Леонидаса за то, что те скрыли от него правду.

И теперь у него большой кризис личности, как раз когда он начал собирать свою жизнь в кучу.

Мне его жаль.

Правда жаль, и я бы сочувствовала сильнее, если бы он не ответил тактикой выжженной земли и не изгнал меня из своего существования.

В одну минуту он говорит, что не доверяет мне, все потому, что я позволила привычным сомнениям взять верх и спросила Марго о его прошлом в свиданиях.

В следующую он так хочет, чтобы я убралась из его дома, что рискует получить прямой удар молнии.

Я это ненавижу.

Ненавижу, что могла бы помочь ему, если бы он позволил.

Но ничто не сравнится с тем, как я ненавижу, что он не дал мне шанса.

И теперь я снова возвращаюсь к своим кислотным фантазиям, представляя, как быстро он растворился бы вместе со своей злостью, сожалениями и аллергией на любовь.

Не должно иметь значения, кто он и что у него в ДНК.

Если бы он любил меня, он бы сдержал злость.

Он бы остался.

И все же в своей искривленной маленькой кислотной мечте я всегда пытаюсь вытащить его до того, как кончики его ботинок расплавятся.

Я всегда принимаю его обратно, а он смотрит на меня взглядом побитого щенка, прежде чем шепнуть: «Хэтти, ты была права. Прости, и я люблю тебя».

Ага.

Самоуважения в моем баке не осталось.

Не помогает и то, что мама ошибается.

До того как все это встало между нами, он был моим идеальным мужчиной. И все еще мог бы им быть, даже после всего, если бы просто поговорил со мной.

Если бы он действительно хотел меня, именно это он бы сделал... верно?

Странная боль, такая, что медленно снимает с меня кожу.

Острая и тупая одновременно.

Она быстро пронзает, а потом сменяется болью рубцовой ткани.

Снова и снова.

Прошли дни. Думаю, больше недели.

Говорят, время лечит все, но я не знаю, смогу ли когда-нибудь его пережить. Как бы сильно ни хотела.

— Не знаю, что происходит с Итаном, — мягко говорит мама. — Но, говорят, он исчез и бросил компанию. Можно с уверенностью сказать, что его проблемы куда глубже всего, что случилось с тобой.

Но меня оказалось недостаточно.

Я была просто еще одной проблемой, с которой он не справился. Еще одной ложью, от которой ему пришлось бежать.

Это непрошеная мысль, которую я не могу изгнать.

— Мне не стоило вести себя так, будто я его заслужила, — шепчу я. — Даже если это было понарошку.

— Что? Нет! Хэтти, прекрати немедленно. — Тон мамы становится резче. — Послушай меня: ты умная, смешная, великолепная, щедрая девушка. Ты заслуживаешь куда лучшего, чем дерьмовая птица, которая не может отличить верх от низа.

— Мам! — Я наполовину смеюсь. — Я думала, он тебе нравился?

— Нравился. Очевидно, я думала, что он лучше, чем есть на самом деле, дорогая. А теперь ешь. — Мама протягивает мне вилку, указывая на пирог в моей тарелке. — Когда я впервые узнала о вас, подумала, что он хорошая партия. Деньги Блэкторнов меня ослепили. Больше никогда.

— Да, — печально соглашаюсь я.

— Так что давай просто съедим пирог и на несколько минут забудем его дурацкое лживое лицо. И я хочу, чтобы ты запомнила: спасать мужчину от самого себя — никогда не твоя обязанность. Ты предложила помощь, а он все равно ушел, правда?

В ее голосе старая обида. Все, что случилось между ней и папой, бурлит сквозь годы затвердевшей боли.

Я слабо улыбаюсь и вгрызаюсь в пирог. Он такой свежий и вкусный, что отвлекает меня примерно на пять секунд.

— Все не совсем так просто, мам. Итан... он был потрясен до основания. Узнал, что вся его семья ему лгала.

— Ну, я мало знаю об этой драме, но то, как он с ними справляется, — его выбор, — твердо говорит она. — Нельзя отрицать, что он измученная душа. Возможно, не по своей вине. Но тебя не должны тащить за его поездом страданий. Я горжусь, что у тебя есть стержень, Хэтти. Это урок, который я усвоила слишком поздно.

— Ох, мам.

Мы тихо набиваем рты черничным раем.

Я не решаюсь сказать ей, что позволила бы Итану протащить меня через сотню миль абсолютного ужаса, если бы это означало, что он извинится.

Если бы это взломало хранилище вокруг его поврежденного черного сердца и показало мне, что он что-то ко мне чувствует.

Если ему придется страдать и переворачивать свою жизнь, я бы лучше делала это вместе с ним, прямо рядом.

Но нет смысла выдавать детские фантазии.

Я, может, и много мечтаю, но уже слишком взрослая, чтобы верить в мечты наяву.

Это настоящая жизнь, не любовный роман.

Итан не вернется на белом коне, чтобы броситься к моим ногам и выплеснуть свое слюнявое, тайно помешанное на мне сердце.

Хотя я не против, что мама странно добрая и поддерживающая. И не против смотреть, как она поглощает черничный пирог, словно житель пустыни, месяцами не видевший ни капли воды.

Думаю, годы сурового отказа от сахара и мерзотного капустного сока наконец настигли ее.

И да, она купила его, а не испекла, но он явно из настоящей пекарни.

Ради этого стоит позволить себе этот момент матери и дочери.

Несмотря на разбитое сердце, которое гремит у меня в ребрах, я улыбаюсь.

Если мой разрыв с Итаном чинит отношения с мамой, это хоть что-то.

— Никогда не соглашайся меньше чем на того, кто будет обращаться с тобой правильно. Ты заслуживаешь мужчину, который будет любить тебя и останется рядом через что угодно, как бы ужасно ни было, — мудро говорит мама. — Даже если ты не бегаешь марафоны или... или не хочешь, чтобы он навешивал на тебя свои снобские миллиардерские денежные проблемы. — Последнюю часть она произносит со здоровой долей горечи.

Очевидно, она жалеет, что я не стану женой миллиардера.

Нас таких двое.

— Спасибо, что пришла сегодня, — говорю я. — Правда.

— Ох, милая. — Она тянется ко мне, и я беру ее руку, чувствуя, как она сжимает мою. — Я знаю, что не всегда хорошо с этим справлялась. У меня не всегда была самая ясная голова... Но я всегда любила тебя. Я просто хочу лучшего и хочу видеть тебя счастливой.

— Я знаю, мам. Просто... мое лучшее не всегда совпадает с твоим.

— И мне следовало понять это раньше, сладкая девочка. Спасибо за проверку реальностью.

Все идет слишком хорошо.

Я киваю и дарю ей слабую улыбку.

Ее любовь укрепляет меня так, как я не захотела бы признавать еще несколько недель назад. Наверное, каждая девочка где-то глубоко просто хочет, чтобы мать любила и принимала ее.

Сложнее — принять ее совет.

Может, она права и я заслуживаю лучшего, но если так, почему Итан, который видел меня всю, этого не понял?

Почему он не смог захотеть меня в самый важный момент?

Почему не остался и не боролся?

И почему я не могу выбросить его чертово лицо из головы?

— Хочешь посмотреть «Завтрак у Тиффани»? — бодро предлагает мама. Это ее любимый фильм с Хепберн, и он возвращает меня в детство.

Одри Хепберн не починит мою жизнь. Особенно когда я думаю, что мама, пока я росла, хотела, чтобы я была больше похожа на нее, включая нездоровую голливудскую худобу. Но я принимаю предложение и встаю, чтобы принести нам еще пирога, прежде чем мы перегруппируемся на диване.

Она не комментирует ни стопки книг, ни вторую порцию. Не говорит мне все способы, которыми я могла бы справляться лучше или здоровее.

Она просто раскрывает руку, чтобы я прижалась к ее боку, берет пульт и включает телевизор.

Когда-нибудь я могла бы представить, что это станет новой нормой, и это прекрасно.

Я просто не знаю, когда перестану так яростно скучать по Итану, хотя все наши отношения были иллюзией.

Он никогда не вернется, чтобы хоть что-то спасти.

Чем раньше я к этому привыкну, тем лучше.