ВСЕ ПОТЕРЯННЫЕ СЛОВА (ХЭТТИ)

Бах!

Грохочущий выстрел дергает меня из сна на диване.

Очередной сон, учитывая, что с возвращения в Портленд мне так и не удается выжать больше нескольких часов забытья за раз.

Что-нибудь всегда меня будит.

Иногда просто окно или Арес, который встает, потягивается и громко лакает воду.

Иногда это просто тяжелое чувство в груди.

На этот раз, должно быть, гроза.

Я закутываюсь в плед, садясь, сонная и дезориентированная.

На секунду забываю, где я. Мозг ожидает увидеть мою старую квартиру.

Вместо стопок книг на дешевых полках из ДСП я вижу другой диван, такой же большой, как этот, и телевизор на стене.

Высокие потолки с тонкой деревянной отделкой.

Вазу с цветами, которые я освежила, потому что с ними комната выглядит веселее.

Дом Итана.

Не знаю, почему я вернулась сюда.

Вчера все было как в тумане. Или это было сегодня?

Весь полет я нервничала, потом водитель забрал меня и привез обратно сюда, и я осталась.

Аресу нужна компания.

Его влажный нос тычется мне в руку, и я глажу его длинные теплые уши.

— Тихо, большой мальчик, — шепчу я. — Просто гром.

Но хотя дождь бьет по дому ровной дробью, признаков грома или молнии нет.

Я вслушиваюсь внимательнее, пока вместо этого не слышу шаги.

Ближе, ближе, отдаваясь паникой в нервах.

Черт, здесь ведь есть сигнализация, да?

Я не подумала о ней, прежде чем устроиться на диване, потому что не хотела спать в кровати Итана. Ни один нарушитель не должен попасть внутрь, если не знает код или не отключит систему.

Сердце ползет к горлу, адреналин гонит страх по венам.

Дыхание перехватывает.

Вскоре я уже шарю по телефону, убеждаясь, что номер 911 под рукой, на всякий случай, когда в дверном проеме появляется силуэт.

И тут молния разрывает небо, освещая его вспышкой.

Крик застревает у меня в горле.

Но это не чужак.

Эту фигуру я узнаю где угодно.

Широкие плечи, вздыбленные мышцы, то, как он держит руки по бокам, будто в любую секунду готов подраться с горным львом.

— Итан? — Мой голос густой от сна. — Это ты?

Он ничего не говорит, просто разворачивается и идет по коридору.

Сглотнув, я оборачиваю плед вокруг плеч и следую за ним, чувствуя, что стало прохладнее, а на мне ничего, кроме крошечной пижамы.

Он не должен был возвращаться сегодня вечером.

В голове начинают вспыхивать странные сценарии.

Он здесь, чтобы извиниться, но это бессмысленно, потому что он бы что-нибудь сказал.

Значит, что-то не так. Но что?

Другой причины, почему он вернулся так скоро, нет.

Разве что что-то неожиданное случилось в Blackthorn Holdings?

Но и это не совсем сходится. Портлендский офис маленький. Если бы возникла серьезная проблема, он, скорее всего, засел бы в Нью-Йорке и бился там.

Я нахожу его в баре внизу: он опрокидывает стакан бурбона и через секунду наливает себе еще.

Он не поднимает взгляда, когда я останавливаюсь в нескольких футах от него.

— Итан? — Я тянусь к бутылке, но он ревниво оттаскивает ее назад. — Что происходит?

— Возвращайся в постель, Хэтти. Все нормально.

Он видит, что я была не в постели.

Конечно, он знает, что я плохо сплю, и, может быть, я не в настроении просто лечь и отпустить это.

— Не нормально. Ты вернулся раньше и пьешь как не в себя, так что в чем дело? — Я стараюсь говорить спокойно.

Внутри мне хочется кричать и трясти его. Хочу, чтобы он снова стал тем мужчиной, каким был, когда мы были вместе, до того как он разорвал меня на куски во французском ресторане.

Он не отвечает.

Просто наливает еще несколько пальцев и выпивает залпом.

Господи.

По моим подсчетам, это уже третий или, может, четвертый бокал за столько же минут.

— Мне нужно побыть одному. Уходи, — говорит он.

— Только после того, как скажешь, что происходит.

В его глазах вспыхивает сырая злость, и меня пробирает до костей, потому что я никогда раньше не видела такого взгляда. Даже когда мы ссорились в ресторане.

— У тебя уши еще на месте? Я сказал: оставь меня, мать твою, в покое, Страничка. — Он выговаривает каждое слово медленно и жестоко.

— Не матерись на меня. — Я снова пытаюсь выхватить бутылку и все-таки вытаскиваю ее из его ослабевшей хватки. — Я не оставлю тебя в таком состоянии и никуда не уйду, пока ты не скажешь, что заставляет тебя вести себя как психа.

— Ты испытываешь удачу.

— Тогда скажи мне!

Его глаза темные и опасные, затуманенные алкоголем, который заливает его организм.

Понадобится секунда, прежде чем он ударит по крови в полную силу, но, кажется, он уже это чувствует.

Старая Хэтти внутри меня сжимается, видя его таким. Но я не собираюсь так легко от него отказываться, поэтому прижимаю бутылку к груди.

— Не делай этого. — Мой голос дрожит, но я отказываюсь позволить этому остановить меня. — Не позволяй злости победить.

— Твоя мама научила тебя этой фразе? Похоже на нее. — Он громко фыркает.

— Не приплетай сюда мою маму.

— Тогда не читай мне лекции. — Его синие глаза становятся острее. — Что ты вообще знаешь о том, как с чем-то справляться?

— Работа в книжном магазине делает тебя довольно устойчивой к гигантским мудакам. А ты сейчас именно таким и являешься.

Он хватает бутылку, вырывая ее у меня из рук.

Но мы оба неловко дергаемся, и она падает на пол.

Хотя я знаю, что это невозможно, кажется, будто время останавливается, пока я смотрю, как она летит вниз, ожидая неизбежного беспорядка.

Конечно, она разбивается.

Бурбон разливается повсюду, разбрызгивается по полу.

Осколок стекла задевает мой палец на ноге, и я отскакиваю.

— Черт!

Он смотрит на беспорядок, ошеломленный, брови сведены, рот сжат в плоскую жесткую линию.

— Блядь, — бормочет он.

— Мы уберем, — говорю я.

— Ради всего святого, Хэтти, перестань пытаться все исправить. Я сам. Возвращайся в кровать, или на диван, или где ты там, черт возьми, спишь.

Точно не в твоей кровати, кисло думаю я.

Прикусив комментарий, я хватаю полотенца из бара и бросаю их на пол, начиная собирать осколки стекла.

— Все нормально, — говорю я, хотя не знаю, ему или себе. — Все нормально. Мы сейчас быстро уберем.

— Ты не слушаешь. И ты босиком. — Итан холодно смотрит на меня, поднимает и сажает на стойку, удерживая мои ноги подальше от пола. — Сиди и не двигайся.

Прежде чем я успеваю возразить, он снова наклоняется, подбирает стекло и складывает его в маленькую пустую жестянку.

Когда он выпрямляется, мы молчим, глядя на бумажные полотенца, впитывающие коричневую жидкость.

Ступни у меня влажные. Кажется, на ноге распускается синяк или маленький порез.

И это не ощущается и на долю так плохо, как мое сердце.

— Итан, — шепчу я. — Я знаю, в последнее время нам было тяжело. Мы делали ошибки, и... и я уверена, тебе больно. Но что бы это ни было, это нездорово.

Он смотрит на меня и резко смеется, вытаскивая еще одну неоткрытую бутылку, чтобы продолжить свою последовательность самоуничтожения.

Сердце падает.

— Итан...

— Хэтти, хватит. — Его руки дрожат, когда он наливает себе очередной бокал.

— Нет. Мне нужно знать, что происходит. Почему ты вернулся? И почему, черт возьми, пытаешься себя отравить?

Молния пронзает небо, и через секунду разрывается гром.

Итан молчит, грудь поднимается и опускается, будто он только что закончил долгий бег.

— Ты не поймешь. Не сможешь, — наконец отвечает он, окончательно, как дверь, захлопнутая у меня перед лицом. Снова. — Ты всегда знала, кто ты. Женщина, которой досталась жизнь, где большая часть драмы заперта на гребаных страницах, где ей и место.

До сих пор, хочу сказать я. До тебя.

— Я люблю драму, — шепчу я. — Скучно жить жизнью, где все действие только в книгах.

Итан, кажется, не слышит меня, проводит рукой по волосам в таком отчаянном жесте, что у меня переворачивается живот и сжимается сердце.

— Прости. До черта жаль, что я позволил этому лживому старому козлу впрыснуть в твою жизнь больше драмы, чем тебе было нужно.

Что?

Сердце колотится, ударяет по ребрам и посылает дрожь в пальцы.

— О чем ты говоришь? Кого ты имеешь в виду?

Он бросает на меня презрительный взгляд, говорящий, что я уже должна знать.

— А ты как думаешь?

Леонидас.

Я просто не знаю как и почему.

И путаница, ощущение, будто все переворачивается вверх дном, отзывается во мне странной колющей болью.

Леонидас был хорошим человеком. Думаю.

Я прикусываю поток отрицания.

Что бы ни случилось, Итан явно чувствует себя преданным.

Сейчас он смотрит на меня зло, все еще раздраженный, что я лезу в его дела и мешаю ему вырубить себя алкоголем, хотя он сам посадил меня на стойку.

Бумажные полотенца почти промокли насквозь.

— Что он сделал? — тихо спрашиваю я. Гром снова заставляет комнату вибрировать.

Наверху Арес издает низкий вой, отвечает грозе, потому что я знаю: настолько сильно она его не пугает.

На секунду Итан горько смеется, качая головой.

Его глаза — самые темные круги, какие я когда-либо видела.

— Это смешно. Все это. Иди собирай свои вещи, — говорит он.

Нужна секунда, чтобы смысл дошел до меня, и он режет до кости.

Мы в глазу бури, думаю я, и все вокруг странно тихое, кроме мягкого дождя и звука его голоса.

— Когда ты сказал мне уйти... ты имел в виду уйти совсем? Эм, нет. Так ты не отделаешься. — Мой голос дрожит. — Ты не можешь притащиться сюда, напиться в стельку и вот так все закончить.

— Тогда подожди, пока буря пройдет. Как хочешь. Я сам уйду, если так проще. — Его глаза дикие, почти светятся в полумраке. — Хэтти, я, мать твою, ухожу!

Его слова пробивают во мне дыру.

Я качаю головой, сражаясь с обжигающими слезами, хотя они уже давят в носу.

— Ты не можешь. Твое наследство...

— Да пошло оно все к черту! Мне больше плевать, женщина. — Он скалит зубы, тяжело дыша. — Это была больная игра деда. Еще одна игра в целой жизни игр. Теперь все кончено. Мне плевать, унаследую я его состояние или одну медную монету. Я закончил.

Впервые за этот вечер мне страшно.

— Что? Нет, — снова говорю я, онемев, все еще качая головой. — Ты не это имеешь в виду. Ты не можешь...

— Не говори мне, что я имею в виду. И не волнуйся. — Его голос смягчается. — Ты все равно получишь свои деньги и свой маленький магазин. Я никого не кидаю. Я не полный мудак.

— Мило, что ты так думаешь, — выплевываю я.

В его глазах вспыхивает удивление.

Но моя злость, моя боль сорвались с цепи.

До этого момента я давила их вниз, потому что решила: Итану нужно какое-то спокойствие, немного времени, чтобы прийти в себя, но это уже слишком.

— Ты серьезно? Сколько ты выпил до того, как прилетел домой? — Я ищу ответ в его глазах.

Они сверкают раздражением, слишком много синих огней, чтобы сосчитать.

— Ты уверена, что хочешь сейчас устроить драку?

— А почему нет? Почему, черт возьми, нет, Итан? Если ты собираешься все закончить по прихоти, потому что злишься на своего деда и не скажешь мне почему?

— Не надо. — Челюсть напряжена, ноздри раздуваются, он сужает глаза. — Не лезь туда.

— Я должна. — Я так зла, что не слышу слов, вылетающих у меня изо рта.

Мои самые большие страхи сбываются. Это все, что я знаю.

Все, из-за чего я нервничала.

Все, во что пыталась поверить как в иррациональное, выходит поиграть.

— Я не знаю, что с тобой случилось, — говорю ему, — но что дает тебе право вымещать это на мне?

— Я предупреждал. Несколько раз сказал тебе уйти.

— А Марго предупреждала меня о тебе. Она сказала, что ты отступаешь в ту секунду, когда все становится настоящим. И, может, я проецирую, но это не дает тебе права смять меня и выбросить, как грязную салфетку.

— Этот разговор окончен. — Он качает головой и идет к двери.

— Нет, не окончен. Итан! — Я спрыгиваю вниз и бегу за ним. — Знаешь, что ты мог сделать сегодня? Мог быть взрослым и поговорить со мной.

Итан распахивает боковую дверь, ведущую на тропу, которая спускается к дождливому пляжу.

Сосны колышутся, сгибаясь под ветром.

Дождь жестоко бьет по мощеной дорожке карающими ударами.

А он просто продолжает идти в этот хаос.

Прочь от меня.

Прочь от нас.

Прочь от необходимости дать мне хоть какое-то объяснение.

— Не обязательно все должно быть так! — кричу я ему вслед. Нет, скорее ору, выталкивая слова так резко, что они царапают горло до саднящей боли.

И я чувствую, как паника твердеет.

Это всегда был тот конец, которого я боялась.

Итан, равнодушно уходящий после того, как втоптал меня в пыль.

— Ты можешь быть лучше этого, огромный идиот! Ты не обязан быть эмоционально недоразвитым пещерным человеком, который отключается и бежит от проблем. Если бы я правда была достаточно хороша для тебя, ты бы это знал. Знал бы!

Слова повисают в воздухе, подвешенные в дожде.

Но я даже не знаю, слышит ли он меня.

Потом еще одна молния раскалывает ночь, и гром перебивает нас.

Я ахаю, когда вижу, как он разворачивается и идет обратно, лицо яростное и слишком близкое. Вода капает с его волос, черных как смоль и тень, а глаза блестят, как вулканический камень.

Я хочу подавиться своими словами, выцарапать их обратно.

Но они уже на свободе, и я знаю: он их услышал.

Дождь промачивает мои волосы, пока я беспомощно жду, несчастно замерзшая посреди лета.

Наша свадьба должна была состояться через несколько недель.

Глупая мысль сейчас, но она сидит в голове, и я не могу ее вытащить.

Этот прекрасный, сложный, невыносимый мужчина уже никогда не женится на мне даже понарошку.

Не тогда, когда он полон решимости уничтожить себя.

— Я, мать твою, не убегаю, — бросает он. — Больше нет. В этом весь смысл.

— Тогда почему мы стоим под дождем?

— Потому что гроза, и мне нужно, чтобы ты вошла внутрь, а ты не входишь.

— И чем это не... — начинаю я, но он обрывает меня, резко взмахнув рукой перед моим лицом.

— Впервые в жизни я живу на своих условиях. Не на чужих. — Его лицо почти смягчается, когда он смотрит на меня сверху вниз, хотя, наверное, это обман света, потому что сейчас в нем нет ничего мягкого.

И снова не будет.

— Ты не поймешь. Не сейчас. Не сегодня. Но однажды поймешь, что я сделал это ради твоего же блага, — говорит он.

Я хочу рассмеяться ему в лицо. Или просто дать пощечину.

Моего блага? Он думает, хоть что-то из этого ради моего блага?

Самое слабое оправдание в книге.

Он, может, и думает, что жив, но ведет себя как одержимый. Его демоны захватили власть.

И он копает глубоко, находит оправдания, чтобы сбежать от меня.

Я смотрю на Итана Блэкторна, возможно, в последний раз.

Сильная челюсть, смелые губы, тень темной щетины, глаза, которые, я знаю, синие, хотя сейчас они лишь тени.

Он более запретный и недосягаемый, чем когда-либо.

Вода стекает по его вискам струйками, и чем дольше я смотрю, тем сильнее его рот сжимается в жесткую, бескровную линию.

— Это не ради моего блага. Ничто из этого, — тихо говорю я. Гроза съедает мои слова, но я знаю, он слышит.

— Я сказал, ты не поймешь, — говорит он. — Я не собираюсь стоять здесь всю ночь, пытаясь вбить это тебе в голову.

Что за бред.

Мое сердце распадается.

— Но я веду свою битву по-своему, — говорит он. — И уж точно не нуждаюсь в тебе под перекрестным огнем.

Вот и все.

Он больше не произносит ни слова, разворачивается и идет по извилистой тропе к пляжу, в слабеющий дождь.

И я не знаю, вернется ли он сегодня ночью.

Интересно, останется ли он там, пока я не соберу вещи и не уйду.

Что бы между нами ни было, оно закончилось так же быстро, как молния.

Исчезло, будто никогда не существовало.

Мои слезы тают в дожде, стекая по лицу.