ВСЕ БЕДНЫЕ УБЛЮДКИ (ИТАН)

Когда Хэтти уезжает, мне не остается ничего, кроме как тащить свою жалкую задницу домой.

И все равно я тяну время сколько могу: провожаю ее до Uber, убеждаюсь, что самолет готов к ее прибытию в аэропорт, потом иду обратно к машине с этим роковым ощущением, что разнес все к чертям.

Разве не это у меня получается лучше всего?

Стоит жизни начать раздавать бананы, как я превращаюсь в тревожного мальчика-обезьянку. В этого восторженного, безрассудного маленького примата, который не способен просто принять то, что ему дают, не разорвав это на куски и не поджег все вокруг.

Хэтти ушла, мать ее, в слезах из-за меня.

Потому что я позволил эмоциям лопнуть, как бракованная труба.

Потому что разозлился на нее за то, что она ковырялась в прошлом, даже если она не коснулась ничего, связанного с Тейлор.

Пока еще, шепчет мерзкий маленький голосок у меня в затылке. Она пока еще не проболталась.

Я давлю этого ублюдка, как жука.

Страничка заслуживает лучшего. Мне стоило сильнее постараться, чтобы мое дурное настроение не вырвалось наружу и не ударило ее по лицу.

После нескольких дней, когда мы ходили друг за другом, как влюбленные подростки, я заставил ее почувствовать себя обузой, будто она будет только мешать. Будто она уже сломала мое доверие, хотя не сделала ничего.

Гребаный. Идиот.

Я медленно еду домой и застреваю на каждом светофоре, будто на часы.

Когда наконец возвращаюсь к родительскому дому, он блестит в лунном свете, этот пригородный замок, спрятанный в высоких зеленых изгородях, которые все равно не способны сдержать худшие инстинкты Блэкторнов.

Все воспоминания о жизни здесь несутся обратно: каким удушающим мог быть этот дом, даже выглядя как влажная мечта архитектора класса люкс, и мне приходится давить их одно за другим.

Прошлое есть прошлое.

Конец связи.

Оно не будет мной управлять, если я сам не позволю.

Входная дверь открывается бесшумно, когда я вхожу. Здесь нет Ареса, чтобы встретить меня равнодушным обнюхиванием или пренебрежительным зевком.

Безумно, насколько это меня разочаровывает.

Только тишина, горькие воспоминания и...

Шум?

Я хмурюсь, когда впервые слышу его.

Далекие рыдания, кажется, приглушенные.

Добро пожаловать домой. Вот тебе славная чашечка дымящегося дерьма, располагайся.

Я вздыхаю так тяжело, что плечи опускаются, и оглядываю фойе.

Большие, внушительные картины маслом с абстрактными лицами смотрят на меня в ответ, пока я запираю дверь и заставляю себя дышать. Воздух кажется сиропом.

Дом молчит, если не считать слабого плача, от которого волосы на затылке начинают шевелиться.

Это возвращает меня к тому дню, когда я пришел к дому Тейлор, хотя это были другое время, другое место и другая трагедия.

Ее мать на полу.

Настороженные копы.

Ужасное осознание, что они смотрели на мужчину, который, по сути, столкнул Тей с обрыва.

Черт, но я не могу позволить себе туда сейчас провалиться.

Сжав переносицу, я рывком иду вперед, пытаясь определить, откуда доносится плач, и следую за ним к библиотеке.

У стола под пещеристыми полками горит только маленькая лампа, отбрасывая тени по большой комнате.

По крайней мере, я свою библиотеку использую для работы. Эта всегда была до черта претенциозной, скорее декоративной, чем чем-либо еще. Никто в этой семье на самом деле не любит читать.

Хэтти практически прыгнула мне в руки, когда впервые увидела ее, первая за поколение, кто оценил, чем это место должно быть.

Грудь сжимается. Нет, не думай о ней.

Я сосредотачиваюсь на картине перед собой.

Марго и отец стоят у окна, освещенные сиянием лампы. Щеки сестры исполосованы слезами, тушь размазана под глазами.

Христос, она выглядит почти так же плохо, как после смерти деда, когда мы впервые снова сошлись.

Кровь стынет.

— Что, черт возьми, происходит? — отрезаю я, обозначая свое присутствие.

Марго поднимает взгляд, лицо сжато страхом.

Отец кладет руку ей на предплечье.

— Успокойся, дорогая, — мягко говорит он, но она выдергивает руку с выражением чистой ненависти.

Он отшатывается, и неопределенность добавляет морщин его лицу.

Наверное, мудро.

По опыту знаю: Марго может быть такой же ядовитой, как мама, когда злится.

— Не смей, мать твою, говорить мне успокоиться, — огрызается она.

Я закрываю за собой дверь с глухим стуком.

— Кто-нибудь скажет мне, что случилось? — требую я.

Сначала мама, потом Хэтти, теперь это.

— Марго, нет. — В голосе отца паника, которой я никогда прежде не слышал.

Но Марго идет ко мне, отмахиваясь от него.

Останавливается прямо передо мной, смотрит, ее синие глаза горят, как штормовое море, и хватает меня за руку.

— Итан имеет право знать, — рычит она.

— Право знать что? — Черт, мне нужен напиток. И еще десять часов сна. — Что, мать вашу, произошло? — Несколько секунд ни один из них ничего не говорит, и я уже на грани того, чтобы потерять самообладание. — Марго?

Отец выходит на свет, и это похоже на какой-то странный фильм о вампирах, где чудовище делает торжественный выход. Только это всего лишь отец: его седеющие волосы зачесаны назад, лицо усталое и изношенное вместо привычной маски спокойствия.

— Скажи ему, — требует Марго, ее голос почти срывается на визг. — Скажи ему, или скажу я.

— Это не твое дело, — вспыхивает отец. — Это дело только твоей матери. Не твое и не мое.

Но Марго издает еще один надломленный всхлип, свежие слезы текут по ее лицу, когда она вырывается от меня, распахивает дверь и выходит прежде, чем кто-нибудь успевает ее остановить.

Тяжелые французские двери захлопываются за ней.

— Пап? — Я слышу предупреждение в собственном голосе.

Он вздыхает и идет к столу.

— Я выпью скотч. Присоединишься?

Будто у меня есть выбор. Это наследственное.

Вот как Скотт Брайтли научился справляться со своими проблемами. Выпить, вздремнуть и надеяться, что утром они исчезнут. Слишком часто они действительно исчезают, уже убранные кем-то другим, кто готов замарать руки.

Это привычка привилегированных, и я ненавижу признавать, что он передал ее мне, потому что просто киваю и смотрю, как он наливает. Он протягивает мне бокал, и мы стоим вместе в тишине.

Он вздыхает, выглядя таким же старым, как некоторые книги в этой комнате.

— Нельзя было откладывать это вечно. Полагаю, это всегда было неизбежно.

— Что, пап?

— Твоя мама сказала, что ты нашел письмо. Почему, во имя Господа, этот старик вообще спрятал его, вместо того чтобы сжечь, как сделал бы разумный человек...

— Письмо, я... черт. Ты просто скажешь мне? Или мне придется спрашивать у нее, в чем такая чертова важность? Когда мы подняли тему, вышло плохо.

— Для нее это тяжело, — срывающимся голосом говорит он, проводя рукой по лицу. — Есть причина, почему она не ладила со стариком. Все это трение, дистанция — у них были свои причины, Итан. У всех нас были.

Трение, да.

Как будто я мог забыть.

Как мама превращалась в раздражительную ворчунью перед тем, как мы уезжали на лето к деду в Портленд. Она ненавидела наши поездки, как лечение корневого канала.

Но хотела его денег, поэтому позволяла этому происходить.

Так я считал.

Я думал, между ними, должно быть, было понимание. Возможно, они когда-то спорили из-за денег, или из-за меня с сестрой, или из-за всего сразу.

И, черт, я ненавидел, что она снова и снова ставила деньги выше семьи.

Почему она просто не могла поговорить со своим отцом?

Почему они не могли помириться и разобраться со своим дерьмом, пока не стало слишком поздно?

Отец делает длинный глоток, а я разбираю мысли, переворачиваю их, пока не понимаю, что достаточно владею собой. Достаточно, чтобы говорить и задавать правильные вопросы.

— Почему она его ненавидела? — спрашиваю я. — Я знаю, дед считал, что облажался. Он сказал это в письме, которое мы нашли.

Отец пусто смотрит в окна, где на нас глядят наши выцветшие отражения, глаза у него тяжелые.

— Прежде чем я скажу что-то еще, Итан, я хочу, чтобы ты знал, — шепчет он. — Я хочу, чтобы ты знал: я люблю тебя.

— Что, черт возьми, это значит? — Я качаю головой.

— Это значит, что ты всегда будешь моим сыном. — Он наконец смотрит на меня, в глазах печаль. — Но биологически... ты не мой.

Бум. Выстрел в голову.

— Какого хрена? — Я отшатываюсь, будто меня ударили, почти проливая напиток на ковер. — Что ты имеешь в виду?

Отец ставит пустой бокал на стол, оранжевый свет лампы пронзает стекло.

— Это должна объяснять твоя мать, если бы ей не было так тяжело.

Мой мозг коротит.

Я не понимаю.

Он мой отец.

Он всегда был рядом, с самого моего детства.

Они были женаты по меньшей мере год, может, пару, прежде чем появился я.

Да, ни один из моих родителей не был особенно нежным или глубоко вовлеченным в мою жизнь или жизнь Марго, но...

Черт, Марго.

Значит, она мне не родная сестра?

Только наполовину.

Я чувствую, как эго отключается, отказываясь это принимать, оглушенное до молчания.

— Значит, письмо деда маме — это что? — требую я. — Какая-то гребаная ссора из-за ее романа? Почему? Он помог ей это скрыть? Пап, что случилось?

Дверь библиотеки распахивается.

Мама входит в комнату, такая же заплаканная, как Марго, но ее глаза краснее, лицо тонкое и бумажное, будто вот-вот порвется.

Впервые за много лет сквозь бесконечные спа-процедуры проступает ее возраст.

Она протягивает обе руки, но я отступаю.

— Милый, — умоляюще говорит она.

— Не надо. — Мой голос жесткий, но пошло оно все. — Тридцать чертовых лет, и это первый раз, когда вы говорите мне правду? Все из-за какого-то затхлого старого письма, которое я нашел?

— Все не так, как ты думаешь, — шипит она.

— Ты понятия не имеешь, что я думаю. — Я перевожу взгляд с нее на него, мой взгляд тверже стали. Потом глаза возвращаются к отцу. — Ты всегда знал?

Он мрачно кивает, лицо искажено болью.

Потом тянется к бутылке скотча, вздыхая, когда наливает еще.

Все эти трещины в их идеальной позолоченной оболочке.

Вся эта ужасная ложь, вплетенная в мою жизнь.

Мама тянется ко мне, но я отбиваю ее руки.

— Объясни. Прямо сейчас, мать твою, — отрезаю я. — Ты изменила папе? Мне вообще теперь называть его так?

— Сын, — говорит отец, и в его голосе появляется другая боль, от которой я чувствую себя мудаком. Но какого черта они ждут, взорвав мне голову? — Ты всегда будешь моим, что бы ни говорила твоя ДНК.

— Тогда почему ты мне не сказал?

Меня трясет. Шок и злость бегут по костям током, ярость от того, что я не знаю, кто я и что я, мать его, такое.

Мама качает головой, слезы вытекают из уголков глаз.

— Это была ошибка, глупая... — Она останавливается и глубоко вдыхает. — Сядь, Итан. Дай мне объяснить. Пожалуйста.

— Нет. Я хочу ответы, черт тебя побери.

Отец идет к ней, обнимает за плечи, тихо что-то бормочет ей на ухо.

Моя грудь вздымается, будто готова взорваться.

— Все хорошо, Эльвира. Не торопись, — шепчет он, мягче с ней, чем когда-либо был с нами.

Она вцепляется в его руку, сжимает ее, прежде чем снова поднять взгляд на меня.

— Твой дед был строгим человеком, когда я росла. У него были определенные представления о том, какой должна быть наша семья, и он никогда не одобрял Скотта, — шепчет она, в глазах вспыхивает злость всей жизни. — Твой отец был художником, ты знаешь. Леонидас всегда считал, что я могу найти кого-то лучше. Он отказывался понимать, что мы любили друг друга. Это жалкое создание, он...

— Тише, — шепчет отец.

Я смотрю на них: единый фронт.

Думаю, я всегда смутно знал, что отец тоже не особенно ладил с дедом, несмотря на чувства моей матери. Он никогда не вмешивался, чтобы заключить мир, и держался на расстоянии. Хотя я думал, что он просто уступает маме.

Похоже, нет.

Я допиваю остаток напитка, позволяя ему обжечь горло.

— Когда Скотт сделал мне предложение, конечно, я сказала да, — продолжает мама, опускаясь на диван. Она отмахивается от бокала отца, когда он предлагает ей. — Мы обручились, но Леонидас разозлился. Сорвался, сказал, что я выбрасываю жизнь, семейное наследие. Он настаивал, что Скотт никогда не сможет обеспечивать меня так, как я заслуживаю.

— Мы страшно ругались. Мы оба наговорили много обидного. Но мама умерла, и больше некому было вмешаться, не говоря уже о том, чтобы дать мне совет. А давление, которое он на меня оказывал, было сокрушительным. Тогда я и облажалась. Начала думать, что, может, он прав. Позволила его сомнениям отравить меня. Мы со Скоттом поссорились, и я... я сломалась. Сбежала обратно в Мэн, собираясь все разорвать.

Грызущее чувство в животе говорит, что я знаю, куда ведет эта история, но мне приходится слушать, даже когда она вырезает из меня душу.

Лицо мамы сморщивается. Она отворачивается от отца, вдавливая пальцы в глаза.

— Я не горжусь тем, что произошло, — шепчет она так тихо, что я едва слышу. — Это была худшая ошибка в моей жизни. Без вариантов.

Хотя я понимаю, что она говорит и почему, слова жалят.

Что бы еще ни случилось, итогом стал я.

Я — ее самое большое сожаление во плоти, ублюдок, ставший человеком.

— Я была пьяна, Итан, — продолжает она. — Пьяна, зла и одинока. Я думала, Скотт покончил со мной, что я довела его дальше предела любого мужчины. Я думала, мы расстались, поэтому я...

— Тебе не нужно объяснять, — шепчет отец все тем же странно нежным голосом. Но я вижу боль, высеченную на его лице.

Проклятье.

Я закрываю лицо руками.

— Кто? — хрипло спрашиваю я. — С кем ты...

— Я не знаю, — говорит она густым голосом. — Случайный моряк, остановившийся где-то в Киттери. Я даже не помню его имени. Это было всего две ночи, и я больше никогда его не видела. Когда я поняла, что... когда узнала, я пыталась его найти. Выяснила, что он женат и у него семья.

Удары все продолжают сыпаться.

— И папа принял тебя обратно? — рычу я, хотя ответ кажется очевидным.

Отец в глубине души добрый человек, даже если жизнь в деньгах сделала его избирательно щедрым.

Бесконечно лучше, чем тот изменяющий незнакомый ублюдок, который обрюхатил мою мать.

С другой стороны, как я, черт возьми, могу знать наверняка, если он призрак?

— Твой отец винил вмешательство твоего деда, и он был прав, — горько говорит она. — Вины хватает на всех, но если бы не тот старик, если бы он не лез и не заставлял меня сомневаться в Скотте... — Ее ноздри раздуваются, она сглатывает всхлип. — Боже, это была моя вина, но и его тоже. И он это знал. Твой отец понимал, какую ужасную ошибку я совершила. Он... он знал, как сильно я об этом жалею.

— Было тяжело, — добавляет отец, кивая. — Но твоя бедная мать была под огромным давлением. Просто ужасным.

Нелепое преуменьшение.

Я медленно смотрю на них, пытаясь переварить это безумие, каждый мускул в теле восстает жесткостью.

— Значит, она переспала с кем-то другим, а ты вырастил ублюдка, как рогоносец? — срываюсь я.

Но я злюсь не на него.

Я не могу ненавидеть мужчину, который вырастил меня, хотя я не был его сыном.

Я ненавижу ублюдка.

А этот ублюдок — я, мальчик, чьего отца мама никогда не узнает.

Не помню, когда в последний раз был настолько в ярости, настолько разорван.

Хотя помню. Утро после Тейлор.

Отец резко втягивает воздух, глаза сужаются, плечи напрягаются.

— Ты бы предпочел, чтобы я этого не сделал, Итан? Я прекрасно знал, что произошло. Я сделал свой выбор, потому что люблю Эльвиру, а именно так поступают, когда любят. Вы разбираетесь. Прощаете. Находите дорогу домой.

Я, может, и прожигаю его взглядом, но спорить со всей этой сентиментальной хренью чертовски трудно.

Мысль о том, что Хэтти спит с другим мужчиной, запускает во мне инстинкт убийцы, но это другое.

У нее нет отца из высшего общества, который пыжится и говорит ей бежать от меня.

Я и сам прекрасно прогнал ее.

Мы никогда не договаривались об отношениях.

Никогда не обещали друг другу исключительность.

Если бы она захотела, завтра могла бы выбрать другой член, и у меня не было бы права проявлять собственнические замашки.

На фоне этого большого откровения от одной мысли меня физически мутит. Но сейчас речь не о Хэтти.

Речь о том, насколько тайной, неверной и испорченной на самом деле является эта семья.

Плюс о раздавливающем душу факте, что я не тот, кем себя считал.

Все знали. Все, кого я любил. И улыбались мне в лицо, будто ничего не случилось.

Тошнота поднимается из живота, душит меня.

— Что думал дед? — грубо спрашиваю я. — Он знал.

Он знал и, мать его, никогда мне не сказал.

Человек, которому я доверял больше, чем Богу.

— Когда твой отец принял меня и тебя обратно, он понял, что зашел слишком далеко. Но для меня было уже поздно. Этот человек нанес ущерб, который невозможно было исправить, — говорит мама, качая головой. — От такого не исцеляются. Не полностью. Не думаю, что он когда-либо простил меня за то, что я ушла, что бы ни говорил в письме, которое ты нашел. Я прочитала его один раз и отправила обратно. Почему он потом шатался по пляжу и засунул его куда-то, кто знает. Он всегда любил свои маленькие головоломки. Это было его любимое занятие с мамой. Но у него не было права, абсолютно никакого права обращаться с чужими жизнями как с игрой.

Теперь я вижу.

Черт, те немногие разы, когда дед вообще упоминал маму, были у камина или на палубе его корабля, когда мы собирали эти огромные пазлы на тысячу деталей с красивыми картинками. И в нем всегда жило это сожаление, что у них не было отношений получше. Он никогда ничего не требовал.

И всякий раз, когда мои родители просили денег, он, насколько я знаю, никогда не колебался.

В детстве я немного ненавидел его за это.

Я не хотел, чтобы у мамы с папой был весь этот легкий комфорт и деньги, которые они могли швырять на дизайнерские квартиры в городах, куда приезжали дважды в год, на африканские сафари и дорогие галерейные показы отца с его крайне посредственными картинами.

Я хотел нормальную семью, черт побери.

Теперь я понимаю, почему меня ее лишили.

И все мое детство с Марго начинает обретать ужасный смысл.

Дед продолжал давать легкие деньги из вины. Он пытался купить себе дорогу обратно в нашу жизнь или подкупал мою мать, чтобы она хотя бы позволяла ему проводить время с внуками.

Господи.

И тут меня пронзает весь ужас, крутящаяся черная пустота в этой семье, где любовь сожрали десятилетия назад.

Он смешивается со злостью, пока я уже не понимаю, что чувствую.

Знаю только, что это нарастает с опасным давлением.

—...это несправедливо, Эльвира, — тихо говорит отец.

— Нет, он должен знать все! — Она снова смотрит на меня. — Вот почему он забирал тебя и Марго каждое лето, Итан. Расплата. Если он не мог получить меня, ему нужны были вы, дети, для себя, как замещающие сын и дочь. Потом он отправил тебя в армию, будто это какая-то жестокая шутка...

— Хватит! — Я реву, мир краснеет и расплывается. — Чертовски хватит.

— Итан, — умоляет мама, но я едва слышу ее, пока, шатаясь, выхожу из комнаты, отчаянно нуждаясь в воздухе.

Марго ждет в коридоре, свернувшись у стены, притворяясь, что смотрит в телефон, стараясь стать как можно меньше.

Она тянется ко мне обеими руками, качая головой.

— Я не знала, — слабо говорит она.

Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю.

Никто не знал, кроме наших родителей и деда, и никто из них не потрудился сказать мне, пока у них не осталось выбора.

Я взрослый мужчина, а узнал гнусную правду только случайно.

Если бы я не нашел то письмо, они когда-нибудь признались бы?

— Итан, это ничего не меняет, — говорит Марго. Ее лицо все еще размазано слезами. Не похоже, что она перестала плакать после того, как вышла из комнаты. — Ты все еще мой брат.

— Сводный брат, — резко поправляю я.

— Что? Нет, это не важно!

— Это очень важно, — говорю я, высвобождаясь от нее.

Я не добрый, не мягкий. Во мне сейчас этого нет.

Прямо сейчас я не знаю, каким быть.

Знаю только, что мне нужно уйти, обдумать все это дерьмо, прежде чем напиться до отключки.

Все мое существование — ложь.

Это не та вещь, на которую можно просто пожать плечами и спокойно идти дальше.

Из родителей отец всегда был более вовлеченным. Тем, кто иногда звал меня выпить и просил рассказать, что происходит в моей жизни.

Мама давно выключилась. Черт, я думаю, не диссоциировала ли она окончательно в день моего рождения, даже если в детстве выполняла самые базовые эмоциональные движения.

Играть идеального родителя — это просто актерство.

Все это ложь?

Она может говорить, что любит меня, но я знаю: она жалеет, что вообще зачала меня. Отец — он принял меня.

А дед...

С чего начать?

Он казался мне самой устойчивой, самой присутствующей, самой честной и настоящей семьей, которая у меня была. Теперь я узнаю, что и это было ложью.

Он хотел быть частью моей жизни.

И это должно быть хорошо, но теперь все окрашено обвинениями, которые мама бросила в него. Отец сказал, они несправедливы, но так ли это?

У деда всегда была особая связь со мной.

Девочки были совершенно желанны, моя сестра и Клео, но они скорее хотели слушать истории или ходить на пляж, чем ловить рыбу или бродить по лесу.

Марго никогда не хотела учиться разделывать рыбу и сырого лобстера на пляже, а Клео была слишком маленькой. Им было интереснее загорать на яхте, чем плавать. И у моей сестры рядом была Хэтти для компании.

Тогда я считал логичным, что дед по умолчанию проводит время со мной, раз больше у меня никого не было.

Но теперь, оглядываясь назад, все кажется домом зеркал.

Искаженным и уродливым.

Марго была предоставлена сама себе, так часто тусовалась с Хэтти, потому что деду было интереснее тусоваться со мной.

Но не только потому, что я был его внуком.

Я был его личным извинением.

Его покаянием.

Его личным крестовым походом.

Если бы я продолжал быть тем угрюмым, бесцельным гребаным придурком, каким был, катастрофа, созданная дедом, стала бы полной, а он не мог этого допустить.

Христос.

И даже когда я был подростком-мудаком, влипал в неприятности, курил, бездельничал с девчонками при любой возможности, хотя дед предупреждал меня и приставлял ко мне Холдена, дед никогда меня не наказывал.

Не по-настоящему.

Он давал советы и позволял мне находить собственный путь.

Полная противоположность тому, каким он был с мамой.

Я всегда думал, что он просто не пытается быть родителем, но теперь знаю лучше.

Он пытался быть лучшим отцом, чем был для мамы. Пытался загладить вину перед этой семьей и вселенной, проследив, чтобы я не взорвал свою жизнь.

Это чертовски извращенно.

И все это время он лгал мне в лицо.

Он не мог сказать мне, кто и что я.

Я не знаю, что теперь делать с этой информацией. Знаю только, что больше не могу находиться в доме родителей. Мне нужно уйти.

Мне нужно выбраться отсюда и никогда не оглядываться.