ВСЕ СОЖАЛЕНИЯ (ИТАН)

Много лет назад

Маленький камешек в моей ладони нагрелся на солнце.

Я пару раз подбрасываю его и ловлю, прежде чем швырнуть поверх волн.

Август. Почти пора возвращаться домой, в этот сраный Нью-Йорк, и меня уже тошнит от одной мысли.

Домой?

Нет уж.

Даже от этой мысли плечи сводит напряжением.

Слишком много ожиданий.

Слишком много нотаций.

Слишком много прямых вопросов о том, когда я наконец возьмусь за ум. Забавно слышать такое от родителей, которые ни дня в жизни не работали.

Все хотят меня привязать.

Но, по крайней мере, мама с папой больше не таскают меня по своим благотворительным любимчикам. Уже что-то, наверное.

Где-то глубоко мне были не противны сами причины, но мероприятия были такими же отвратительными, как и люди.

Самовлюбленные, пустые придурки, все до одного настолько помешаны на красивой картинке, что, наверное, дрочат на собственное отражение.

Даже моим родителям я был нужен только для того, чтобы они лучше выглядели.

Улыбнись в камеру.

Подыграй.

Будь взрослым, умным, добросердечным сыном Блэкторнов, которым я не являюсь.

Еще одна причина, почему лето в Мэне никогда не длится достаточно долго. Только теперь дед наседает на меня, пытаясь втянуть в семейный бизнес.

Привязать меня своим наследием, даже если оно лучше всего, что предлагают мои родители.

Бред.

Я пожимаю плечами, разминаю их и опускаюсь на теплый причал. Лениво вожу носком кроссовка по воде, пока не чувствую укол.

— Черт!

Щепка забивается мне под ноготь, и я выдергиваю ее, глядя, как выступает ржавая красная капля крови.

Человеческая хрупкость.

Боль.

Что-то настоящее.

Разве не этого я хочу больше всего?

Даже если ради этого придется записаться в армию США. Рядом со мной лежат глянцевые вербовочные буклеты, и я беру один, перелистываю.

Пойти служить — значит сбежать из семейного ада, от всех людей, решивших за меня мою судьбу.

Может, в учебке я наконец получу чертову передышку от всех, кто клюет мне голову просьбами, обязанностями и ожиданиями.

Это выматывает, когда все смотрят на тебя и видят только то будущее, которое сами для тебя придумали.

Они никогда не видят меня.

Даже дед, который всегда прикрывал мне спину, все равно пытается впихнуть меня на зимнюю стажировку, которая мне ни черта не интересна.

Перекладывать бумаги у него в офисе, работать на него, пытаться вырастить в себе аппетит к тому, чтобы очаровывать людей в костюмах и заставлять их отдавать недвижимость задешево.

Я понимаю. Он стар, у него огромное наследие, которое больше некому оставить, а мои родители с ним почти не разговаривают.

И все же это моя жизнь, и он первым согласится, что я не должен жить в чьей-то тени.

К тому же это разве не непотизм или что-то в этом роде?

Иногда кажется, что жизнь, которой я живу, вообще ненастоящая.

Почему так важно, что я решу делать? Вся семья могла бы свалить свои деньги в костер и топиться ими всю зиму.

Солнце почти скрылось за горизонтом, когда за спиной я слышу шлепанье вьетнамок. Я жду Марго, мелкую занозу, которая пришла выпросить еще денег на мороженое, но, обернувшись, вижу другую чертову проблему.

Тейлор Роллинс.

Черт, она что, намеков не понимает?

И почему этот суровый Холден не сделал свою работу и не удержал ее за пределами участка?

Я вздыхаю еще до того, как она открывает рот.

В июне, когда я приехал сюда после выпуска, мы несколько раз переспали. Я водил ее на обязательные ужины и свидания на пляже, которые никогда не длились дольше пары часов, прежде чем я трахал ее и отправлял домой.

Наверное, это можно назвать летним романом, пока мне, как обычно, не стало скучно.

Сейчас август.

Я не видел ее где-то с четвертого июля. Почти забыл, что она существует.

Я смотрю на нее и нетерпеливо жду, пока она поднимает руки и обхватывает себя за локти.

Я вообще не в настроении.

Даже не уверен, что заставило меня в первый раз с ней переспать.

Она достаточно хорошенькая, да.

Мягкое круглое лицо, кудрявые каштановые волосы и большие янтарные глаза, но всякий раз, когда я смотрю на нее, она выглядит как перепуганный жеребенок. Удивительно, что она вообще набралась смелости прийти и отчитать меня, или что там она задумала.

— Привет, Итан, — нерешительно говорит она.

Я мрачнею сильнее, губы тянет в хмурую линию.

Последнее, что мне сейчас нужно, — драма. Возможно, я уже отправил нашу интрижку в архив памяти, но теперь все возвращается.

То, как ее семья унизительно рвалась поощрять эти отношения, едва увидев нас вместе. Стоило им уловить запах того, что мы пара, как ее мать начала являться в дом, вооруженная таким количеством черничных пирогов, что дед и Холден никогда бы ими не подавились до конца.

Мы стали отдавать их прислуге, чтобы не пропадали.

Как я и сказал, стыдоба.

Она до сих пор тыкала мне сообщениями раз в неделю или две, но я довольно рано решил, что она мне не нужна.

Не то чтобы я не мог где угодно найти потрясающий секс с приемлемыми девушками. Последнее, что мне нужно, — какая-то нуждающаяся портлендская девчонка, которая захочет идиотских отношений на расстоянии или, что еще хуже, начнет умолять забрать ее в Нью-Йорк.

— Значит, ты не будешь со мной разговаривать? — робко спрашивает она, когда я не отвечаю. — Ты игнорировал меня половину лета после... ну, сам знаешь.

— Да, насчет этого... Слушай, Тей, по-моему, ты все неправильно поняла. — Я снова смотрю на океан, странно смущенный тем, как она на меня смотрит. В ее глазах есть напряженность, которая мне не нравится. Я решаю мягко ее отшить. Пытаюсь. — Дело в том, что на этом этапе жизни я не ищу ничего серьезного. Скоро начнется напряженный период, мне нужно будет многое разрулить, когда я вернусь домой. Возможно, это моя последняя поездка в Портленд надолго. Прости.

— Итан, нам нужно поговорить.

Почему ее голос звучит так натянуто?

— На самом деле нет. Я просто попытался быть милым. — Я поднимаюсь на ноги. — Думаю, на этом мы закончили.

У меня правда нет терпения на некрасивую сцену.

Но она загораживает мне путь на узком причале, в милом летнем платьице, которое я стягивал с нее одной жаркой ночью пару месяцев назад.

И в этих дурацких розовых вьетнамках, на размер больше нужного.

Я начинаю обходить ее, но она хватает меня за руку.

— Итан, подожди! — В ее голосе звучит отчаяние, от которого мне становится не по себе. — Просто выслушай меня. Пожалуйста.

Ее пальцы впиваются мне в кожу.

Я не жестокий, точно не с женщинами, но, черт, от всего этого у меня кожа ползет мурашками.

Где этот придурок Холден? Разве не его работа — охранять этот дом и держать надоедливых людей подальше?

Сейчас было бы очень кстати, если бы он ворвался, как обычно, и увел ее несколькими вежливыми, грубоватыми фразами.

...что мне делать, если она не оставит меня в покое?

И тут я понимаю, что влип.

По ее щекам начинают катиться крупные слезы.

Теперь, когда я присматриваюсь внимательнее, замечаю: она плакала еще до того, как пришла сегодня. Ее глаза обведены красным так, как не бывает мгновенно.

Потом ее лицо ломается.

— Итан, я... я беременна, — всхлипывает она.

Мир перестает вращаться.

Или, может быть, останавливаюсь я сам, застыв так, будто меня вышвырнуло на край планеты.

Беременна.

Она не может быть беременна.

Ни хрена.

— Нет, — рычу я недоверчиво, но она качает головой, губы у нее дрожат.

— Это т-твой ребенок, Итан. Поэтому я так пыталась с тобой связаться. Это... это твой ребенок.

— Нет, — слабо говорю я.

Одно слово, единственное, которое могу выдавить.

— Да! Поверь мне, я проверила. Три раза проверила, и... — Ее голос срывается. — Я точно беременна. И ты отец. У меня больше никого не было.

Черт.

Господи, мать твою, как же все плохо.

— Пожалуйста, — шепчет она, но я понятия не имею, чего она хочет.

Денег? Кольцо?

На что она рассчитывает?

Я сам еще ребенок, без опыта и со слишком большой жизнью, в которой нужно разобраться. Только теперь будто все мое будущее поднялось облаком дыма.

С Блэкторнами такого не случается.

Что я, черт возьми, должен делать?

Она ведь даже не моя девушка.

Я ни капли не готов быть отцом.

Христос, я не хочу остепеняться, особенно с этой скучной девчонкой, с которой раньше кончал и которую больше не рассчитывал увидеть.

— Мы предохранялись. Я знаю, что предохранялись, — слабо говорю я.

Но я говорю не с Тей.

Я пытаюсь договориться с проклятой вселенной, торгуюсь, чтобы отменить реальность.

Может, я сам подставляюсь под космический удар по яйцам и даже не понимаю этого.

— Я знаю. Знаю. Это не имеет смысла, но это...

— Как? Скажи мне как, Тей. — Я резко взмахиваю рукой, чистое раздражение выкипает из меня.

Она судорожно пожимает плечами.

— Не знаю. Может, презерватив порвался? Я еще и таблетки пью, но, может... — Ноздри у нее раздуваются.

У меня ужасное ощущение, что я должен ее утешить или что-то вроде того, но все, о чем я могу думать: ей нельзя рожать ребенка.

И я, черт побери, точно не должен.

Она не может быть беременна, и этого не может происходить!

— Итан. — Ее голос ломается на моем имени, рука опускается, потом сжимается в кулак.

Ногти у нее обгрызены, цвет последнего маникюра потускнел.

Мне никогда особо не нравились ее ногти.

Именно поэтому я всегда хотел, чтобы она пользовалась ртом, а не руками, когда касалась моего члена, потому что она вечно выбирала ослепительно яркие цвета и слишком длинные накладные ногти.

Ни одна моя мысль не имеет смысла. Такое чувство, будто она только что ударила меня в нос, и меня шатает.

Это и моя вина тоже.

Потому что я тот идиот, который трахнул ее на несколько раз больше, чем следовало, но я не могу заставить себя сказать хоть что-то правильное.

Я слишком молод. Слишком туп. Слишком оглушен.

Будь милым. Это Марго постоянно мне твердит, и здесь это могло бы многое изменить.

Но прямо сейчас в моем мрачном идиотском мозгу нет нейронных связей, отвечающих за доброту.

Тейлор поднимает на меня взгляд, ее лицо закрывается. Она выглядит так, будто снова готова сбежать.

Может, я смотрю на нее злобно, или хмурюсь, или у меня отвисла челюсть, я не могу понять.

Все немеет.

— Мне нужно время, — отрезаю я, выталкивая слова. — Подумать, разобраться.

Она делает шаг назад.

Ее вьетнамки мягко шлепают по дереву.

Что бы она ни надеялась получить — объятие, обещание, ответ на вопрос, как нам, черт возьми, распутать наши жизни, — она этого не получает.

— Время? — Она смотрит на меня, губы снова дрожат, разбитые. — Господи, я знала, что это глупо. Прощай! — торопливо выпаливает она, и лицо опять распадается в горячих, беспорядочных слезах.

Потом она уходит.

А я остаюсь один на этом причале, в наступающей темноте, с убийственным знанием, что стану отцом.

Мне требуются часы, чтобы сдвинуться с места, будто меня срастили с деревянными досками под ногами.

Когда я наконец двигаюсь, то пропускаю ужин, иду прямо в постель и до утра смотрю в потолок, пытаясь обхватить разумом конец мира таким, каким я его знал.

Молодец, тупая башка.

Ты станешь папочкой, а сам даже не мужик настолько, чтобы пойти работать на деда.

Я резко поворачиваюсь и бью кулаком подушку, желая врезать себе по лицу так, чтобы не осталось следа.

Это истерика.

Самая жалкая чертова вещь в мире после того, как сделал случайную девчонку беременной, но я думаю обо всем, о чем мечтал, обо всем, от чего надеялся сбежать, и о горьком, горьком факте: теперь все это исчезло навсегда.

Если бы она собиралась избавиться от ребенка, она бы уже сделала это после того, как я отмахивался от нее половину лета.

У меня не хватает сердца спросить ее. Или головы, чтобы принимать такое большое решение.

В конечном счете это ее выбор, и, похоже, она уже решила.

Я стану отцом.

Чертовым папашей.

Я, который кое-как протащился через школу и до сих пор не может собраться настолько, чтобы понять, чего хочет от жизни, кроме одного — не быть привязанным.

А теперь — вуаля! У меня есть еще один человек, чью жизнь я смогу портить восемнадцать лет.

Я никогда не был так растерян.

Очевидное решение — трусливое — сказать ей, что я не хочу быть частью ее жизни. Или жизни ребенка.

Я для нее, для них, ничего хорошего не представляю, и это не будет ложью.

Денег, которыми я мог бы ее засыпать, у меня хватает. Родители контролируют мой счет только затем, чтобы убедиться, что я не спускаю каждую копейку, которую они дают, на дурные привычки, незаконную хрень или мошенников.

Я ничего не чувствую к Тейлор Роллинс и не думаю, что когда-нибудь почувствую.

Но ребенок... это сложнее.

Мои родители никогда не вели себя так, будто хотели меня.

Не по-настоящему.

Они всегда говорили, что хотели. Говорили правильные вещи и выполняли нужные движения. Я не сомневаюсь, что они любят меня по-своему, как и Марго, но я никогда не чувствовал, что действительно важен для них.

Как я могу передать это своему ребенку?

Заставить ребенка вырасти с мыслью, что отцу на него было глубоко плевать.

Часы проходят, пока я пытаюсь разложить собственное существование по полкам в голове.

Что я буду делать.

Что скажу ей.

Как подойду к новой жизни.

К рассвету я так и не сплю, но уже знаю, что должен сделать. Я одеваюсь и выхожу из дома до того, как просыпаются дед или Марго, еду к Тейлор.

Я встречу последствия лицом к лицу, скажу ей то, что должен был сказать вчера.

Скажу, что не отступлю. Что буду рядом с ней и ребенком.

Для этого нам не нужно быть вместе, но мы разберемся с этим совместным родительством, и я найду способ остаться поблизости.

Я останусь в Портленде надолго и сделаю все, чтобы стать лучшим отцом, насколько это вообще возможно.

Черт, может, я даже соглашусь на ту стажировку в Blackthorn Holdings.

Открою разум и расширю горизонты.

Сейчас это кажется удушающим — отказаться от других планов, — но ладно. Я постепенно с этим смиряюсь.

Я готов поступить правильно.

Я смогу пережить свои будущие ошибки, если хотя бы буду стараться.

Родители Тейлор живут в маленьком доме с заросшим передним двором, сорняки лезут выше забора. Я бывал здесь несколько раз.

Чего я не ожидаю увидеть, так это полицейской машины у дома.

Что теперь?

Я хмуро смотрю на машину, паркуясь у обочины возле их дома, на противоположной стороне улицы, держась на расстоянии.

Не та публика, на которую я надеялся, и я думаю, подходящий ли сейчас момент.

Мне нужно поговорить с Тейлор наедине, но если ее родители должны быть рядом, значит, так тому и быть.

Живот скручивает, когда я вылезаю из машины и захлопываю за собой дверь.

Путь к входной двери кажется вечностью, но в конце концов я стою на их крыльце.

Ну что ж. Будь что будет.

Но прямо перед тем, как я стучу, раздается ужасный звук.

Крик?

Определенно звук такой сырой, такой нутряной, что прорезает меня насквозь. Рваный и болезненный, от него волосы встают дыбом.

Я замираю и вслушиваюсь, напрягая слух.

— Нет, нет, нет, — кто-то повторяет снова и снова.

Мать Тейлор.

Ледяная тревога оседает во мне, пока я зависаю на пороге.

Нет. Нет.

Мать Тейлор продолжает повторять это единственное убийственное слово, пока оно не вползает мне в голову.

Проклятье, может, мне стоит уйти и попробовать позже.

Сейчас явно ужасный момент, и я только подолью масла в огонь, что бы там ни сжигало эту женщину болью.

Только я каменею и не могу двинуться достаточно быстро. Не успеваю до того, как дверь распахивается и начальник полиции Джим Сонтер выходит наружу, глядя на меня так, будто я сам Люцифер во плоти.

Да, в прошлом мы с ним сталкивались, но на этот раз я пришел не создавать проблемы.

— Шеф? — бормочу я.

— Итан, — отстраненно говорит он, голос низкий и тяжелый.

Кожу покалывает.

Обычно шеф просто хмуро смотрит на меня, не в силах скрыть подозрение и раздражение.

Сегодня все иначе. В его выражении будто есть оттенок сочувствия.

— Сейчас плохое время, чтобы увидеться с Роллинсами?

— Смотря зачем. Ты парень Тейлор?

Черт, хорошего ответа на это нет.

— Мы были... вместе, — осторожно говорю я. — Почему? Что происходит?

Он шире открывает дверь.

— Да, думаю, тебе стоит войти.

Звук жутких рыданий становится только громче.

Сердце падает куда-то к лодыжкам.

Я не хочу туда входить.

Я уже знаю, что ничего хорошего там не найду.

— Просто скажите мне, — сипло шепчу я, не двигаясь ни на дюйм. — Что не так, шеф? Что случилось?

Старый коп бросает на меня еще один сочувственный взгляд, и от него мне становится страшно.

— Боюсь, дело в Тейлор.

Ледяные осколки вонзаются мне в грудь.

Я облизываю пересохшие губы.

— Что... что с ней?

За спиной Джима я вижу тусклую фигуру. Мать Тейлор, обмякшая на полу, свернувшаяся комком.

Ее ладони прижаты к белому лицу, плечи трясутся.

Это она издала тот крик, от которого душу вырывает из тела. Без сомнений.

Она и сейчас продолжает повторять «нет, нет, нет» как объявление надвигающегося безумия, не замечая нашего разговора снаружи.

Бедная женщина похожа на марионетку, у которой перерезали нити. Сломанная.

Ее хриплые рыдания не прекращаются.

Желудок переворачивается.

Раз.

Какая-то убитая часть меня уже знает, что произошло, но мне нужно подтверждение.

Мне нужно услышать, действительно ли это та катастрофа, о которой я думаю.

Секунды между ударами сердца превращаются в годы.

— Тейлор Роллинс прошлой ночью сорвалась на машине с обрыва, — тихо говорит шеф. Его слова влетают в одно ухо и вытекают из другого, просачиваются, как через треснувшее стекло; моя голова слишком разбита, чтобы удержать хоть что-то. — Утром мы нашли обломки.

Обломки.

— Она не выжила, — ровно говорю я.

— Нет, — прямо отвечает он. — Боюсь, не выжила. Мне очень жаль, парень.

Именно в этот миг гаснет свет.

Именно тогда солнце перестает восходить, а меня передают вечной ночи, и я понимаю: я не заслуживаю даже крошечного укола звезд.

Я соучастник убийства, официально или нет, и когда шеф просит меня дать короткие показания снаружи, я лгу ему прямо в лицо.